home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НОЧЬ БЕЗ ИЗВИНЕНИЙ

— Лететь им еще несколько месяцев, — говорит Хильди, передавая мне вторую тарелку с картофельным пюре. Мы с Виолой уплетаем за обе щеки, такшто говорят васнавном старики.

Болтают без умолку.

— Космические полеты совсем не такие, как по визорам показывают. — По бороде Тэма течет мясная подливка. — Нужно много–премного лет, чтобы вообще куда–нибудь добраться. От Старого света досюда — шестьдесят четыре года лёту.

— Шестьдесят четыре?! — вскрикиваю я, чуть не выплевывая картофельное пюре.

Тэм кивает.

— Большую часть пути ты заморожен, и время обходит тебя стороной. Добираешься молодым и здоровым — если не умрешь по дороге.

Я поворачиваюсь к Виоле:

— Тебе шестьдесят четыре года?!

— Шестьдесят четыре по календарю Старого света, — говорит Тэм и задумчиво стучит по столу пальцами. — А по–нашенски это… сколько? Пятьдесят восемь? Пятьдесят девять?

Но Виола уже трясет головой:

— Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

— То есть, кто–то из твоих родителей был смотрителем, — говорит Хильди и, проглотив кусок чего–то вроде репы, поясняет: — Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

— Мой папа, — отвечает Виола. — А до него — его мама и прадедушка.

— Погоди минутку. — Я соображаю куда медленней остальных. — Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

— Двадцать три года, — уточняет Тэм.

— …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, — заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

— Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

— А зачем сюда прибыли первые переселенцы? — спрашивает меня Хильди. — Зачем люди вапще ищут себе новое место для жизни?

— Потомушто оставаться на старом месте уже нельзя, — отвечает за меня Тэм. — Там так плохо, что нельзя не уйти.

— Старый свет — грязный, жестокий и тесный мир, — говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. — Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

— Я там не была, не знаю, — говорит Виола. — Мои мама с папой… — Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это: родиться на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место — не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По–моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте, и она опять начинает раскачиваться туда–сюда.

— Вы чего? — спрашиваю я. — Что я опять натворил?

Виола только морщится.

—Да чего вы?!

— По–моему, на севодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, — ласково говорит Хильди. — Детишкам пора на боковую, вот что.

— Да еще не поздно! — Я выглядываю в окно. На улице даже сонце не село. — Нам надо добраться до поселения…

— Поселение называется Фарбранч, — перебивает меня Хильди, — и мы пойдем туда утром, как проснемся.

— Но те люди…

— Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, — говорит Хильди, по–доброму, но твердо. — Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

— Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? — спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

— Просто дела, и все.

— У обоих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

— Ну работы там невпроворот, — говорит Хильди, вставая из–за стола. — Если вы об этом. На огородах еще одна–две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их болтовню, непринужденную, но Шума не разберешь.

— Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? — тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как бутто и не слышала моего вопроса:

— Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь:

— Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

— Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или: «Да она ничего не чувствует», или: «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно?! Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

— Ах так?! — шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. — А каждый раз, когда ты что–нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

— Я не скрываю! Я просто веду себя как нормальные люди.

— Здесь это не нормально, Ви.

— А ты–то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вапще школ нету? Ты хоть что–нибудь знаешь?

— Людям не до истории, когда они пытаются выжить! — выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

— А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, — говорит вернувшаяся к столу Хильди. — А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

— Тодд! — лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

— Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, — говорит Хильди. — Такшто обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

— Ну а теперь, — говорит Хильди, когда мы заканчиваем, — извинитесь друг перед другом.

— Что? — переспрашивает Виола. — С какой стати?

— Это вапще не ваше дело! — бормочу я.

— Нельзя засыпать с обидой в сердце, — подбоченившись, объясняет Хильди. Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто–то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

— Он спас тебе жизнь или нет? — спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

— Вот именно, спас! — говорю я.

— А она спасла твою, так? На мосту.

Ой!

— Вот именно, «ой», — говорит Хильди. — Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает.

— Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. — Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего–навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушает только мой Шум да потрескивание огня в камине — зачем он нужен непонятно, на улице и так жарища. Сонце только–только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

— Тодд? — окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь.

— А?

Секунду она молчит — может, раздумывает, как лучше извиниться?

— В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

— Тебе–то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

— Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? — спрашивает Виола. — И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

— Конечно.

— Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

— Спи давай, — говорю я.

— Там было написано «Фарбранч», — говорит Виола. — Это название места, куда мы вроде как идем.

— Заткнись. — Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

— Не надо стыдиться того…

— Сказал же, заткнись!

— Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать — подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потомушто я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!», — а потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

— Ты чего здесь забыл?! — вопрошает она, стоя в дверях. Из–за ее спины бьет такое яркое сонце, что я заслоняю глаза рукой.

— Тут удобней, — бормочу я в ответ, сердце все еще колотится.

— Ну–ну, рассказывай, — говорит Хильди, читая мой сонный Шум. — Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, па кухню заходит Тэм — он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

— Поживей, щенок! — говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе. Я выпиваю, не поднимая головы.

— Там никого? — спрашиваю я.

— Ни шепоточка, — отвечает он. — И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время — пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки, — мы так и не сказали друг другу ни слова.

— Удачи вам обоим, — говорит Тэм на прощание. — Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

— Пошли, щенятки, — говорит Хильди. — Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

— Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, — рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. — Нью–Элизабет, как раньше говорили.

— А потом? — спрашиваю я.

— Прентисстаун, — отвечает Хильди. — Давнымдавно он звался Нью–Элизабет.

— Не было такого! — удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня:

— Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

— Наверное, — отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

— А нам будет, где остановиться в Фарбранче? — спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

— Я отведу вас к сестре, — говорит Хильди. — Она в этом году заместитель мэра.

— И что нам там делать? — говорю я, растерянно пиная пыль под ногами.

— А это уж вам видней, — отвечает Хильди. — Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

— Пока нет, — едва слышно произносит Виола. В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей–то Шум.

— А… — говорит Хильди, тоже его услышав. — Вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, второе поселение. Прямо перед нами.

Второе поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами — аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и арасительными системами, — которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и веселый бегучий ручей, который наверняка впадает в какую–нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с арасительными трубами — ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать — тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться; а может и отказаться, и если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное, без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потомушто все это очень странно.

И даже больше, чем странно.

Вокруг все такое… ну не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

— Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, — бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей. Прентисстаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вапще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

— Идем–идем, — говорит Хильди. — Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

— Спокойно, — говорит Хильди. — Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

— Прентисстаун? — вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

— Доброе утро, Мэтью, — говорит Хильди. — Я тут привела…

— Прентисстаун, — повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. — Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете — я таких еще не видел.


ТОВАРИЩИ ПО НЕСЧАСТЬЮ | Поступь хаоса | ВСТРЕЧА НА ОГОРОДЕ