home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК

Виола резко и быстро садится рядом со мной, бутто падает.

Она тяжело дышит и смотрит на то место, где стоял Аарон. Солнечный зайчик освещает ее лицо, но больше на нем ничто не движется.

— Виола? — Я сажусь рядом на корточках.

— Он умер.

— Да, — киваю я. — Умер.

И она просто дышит.

Мой Шум грохочет, как терпящий крушение космический корабль, в нем столько всего разного, что голова вот–вот разорвется на части.

Я бы сам это сделал.

Я бы сделал это ради нее.

Но она…

— Я мог и сам, — говорю я вслух. — Я был готов!

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами:

— Тодд?

— Я бы сам его убил. — Мой голос немного повышается. — Я ведь был готов!

И тут ее подбородок начинает трястись, но не так, бутто она сейчас разревется, а по–настоящему трястись, а потом и плечи, глаза распахиваются шире и шире, и Виола вся ходит ходуном. В моем Шуме появляется новое чувство, я хватаю Виолу за плечи и обнимаю, и мы вместе качаемся туда–сюда, такшто она может трястись сколько угодно.

Виола долго молчит, только тихонько стонет, а я вспоминаю убийство спэка: как жуткий хруст прошел через всю мою руку, как я без конца видел его кровь, как он умирал у меня в голове снова и снова.

И умирает до сих пор.

(Но я бы мог.)

(Я был готов.)

(Ножа больше нет.)

— Я столько историй слышал про убийства, а в жизни это совсем по–другому, — говорю я Виолиной макушке. — Совсем по–другому.

(Но я бы мог.)

Виола трясется, мы по–прежнему сидим у ревущего водопада, солнце поднялось, и в пещеру теперь попадает меньше света, мы насквозь мокрые и в крови, в крови и мокрые.

Нам холодно, мы дрожим.

— Пошли, — говорю я, коекак вставая. — Первым делом надо высохнуть.

Я помогаю ей подняться. Потом иду за сумкой, которая лежит на полу между скамейками, возвращаюсь к Виоле и протягиваю ей руку.

— Солнце уже печет, — говорю я. — Снаружи мы мигом согреемся.

Виола минуту смотрит на мою руку, прежде чем взять.

Но все–таки берет.

Мы обходим кафедру, невольно глядя на то место, где стоял Аарон. Его кровь уже смыло брызгами.

(Я бы смог.)

(Вот только нож.)

Я чувствую, как моя рука трясется в ее ладони, но не знаю, кто именно из нас дрожит.

Мы начинаем подниматься по ступеням, и на полпути наверх Виола наконец заговаривает:

— Меня тошнит.

— Знаю.

Мы останавливаемся, она нагибается поближе к водопаду, и ее тошнит.

Очень сильно.

Видимо, так и должно быть, когда убиваешь кого–то взаправду.

Виола выпрямляется, волосы у нее мокрые и спутались в комок. Она сплевывает на землю.

Но глаза не поднимает.

— Я не могла тебе позволить, — говорит она. — Тогда бы он победил.

— Я был готов, — говорю я.

— Знаю, — шепчет она в свои волосы, в струи воды. — Потому я и сделала это.

Я шумно выдыхаю:

— Лучше б ты позволила мне…

— Нет. — Виола поднимает голову. — Я не могла. — Кашляет и вытирает рот. — Хотя дело даже не в этом.

— А в чем?

Она смотрит мне прямо в глаза. Ее собственные глаза широко раскрыты и налиты кровью.

И они стали намного, намного старше.

— Мне хотелось, Тодд, — говорит Виола, морща лоб. — Мне хотелось его убить. — Она закрывает лицо руками. — О боже! боже боже боже…

— Хватит. — Я отнимаю ее руки от лица. — Перестань. Он был злой. И сумасшедший…

— Знаю! — кричит Виола. — Но я все время его вижу. Вижу, как нож втыкается в…

— Ладно, хорошо, ты хотела его убить, — обрываю я ее, пока не стало хуже. — И что? Я тоже хотел. Он нарочно все так устроил! Либо он, либо мы, так было задумано. Поэтому он и злой. Мы с тобой ни в чем не виноваты, он виноват, ясно?

Виола поднимает на меня взгляд и уже тише произносит:

— Он исполнил задуманное. Вынудил меня пасть.

Она опять стонет и зажимает рот руками, в глазах стоят слезы.

— Нет, — решительно отвечаю я. — Ты послушай меня, хорошо? Послушай, что я скажу.

Я смотрю на воду, на туннель — и не знаю, о чем думаю, но Виола стоит рядом, я ее вижу и не слышу ее мыслей, но всетаки знаю, о чем она думает, я ее вижу, она балансирует на уступе и смотрит на меня и просит ее спасти.

Спасти ее, как однажды она спасла меня.

— Вот что я думаю, — говорю я уверенным голосом, и моя голова наполняется мыслями, и они просачиваются в Шум, точно шепот правды. — Мне кажется, рано или поздно мы все падаем. Все, понимаешь? Но вопрос не в этом.

Я осторожно тяну ее за руки — убедиться, что она меня слушает.

— Вопрос в другом: сможем ли мы снова подняться?

Вода с грохотом несется мимо нас, и мы дрожим от холода и всего остального, и Виола смотрит на меня, и я жду и надеюсь.

Наконец она делает шаг от края.

И возвращается ко мне.

— Тодд, — говорит она.

Это не вопрос. Это просто мое имя.

— Пошли, — говорю я. — Хейвен ждет!

Я снова беру ее за руку, и мы выходим назад, балансируя на скользких камнях. Прыжок через пропасть на этот раз дается тяжелей, потомушто мы промокли и ослабли, но я разбегаюсь и перепрыгиваю, а потом ловлю и Виолу.

Мы оказываемся на солнце.

Несколько минут мы просто дышим, избавляясь от пробирающей до костей влаги, затем собираемся с силами и вылезаем из кустов на тропинку, а потом и на дорогу.

Мы смотрим вниз, куда ведет зигзаг.

Он по–прежнему там. Хейвен никуда не делся.

— Последний рывок, — говорю я.

Виола растирает себя руками, чтобы хоть немного обсохнуть. А потом, щурясь, глядит на меня:

— Тебе здорово досталось, ты в курсе?

Я поднимаю руки к лицу. Глаз начинает распухать, а во рту не хватает нескольких зубов.

— Спасибо, — говорю я. — Ничего не болело, пока ты не сказала.

— Прости. — Она немножко улыбается, кладет руку на свой затылок и тоже морщится.

— Ты–то как?

— Голова трещит, но жить буду.

— Смотрю, тебя ничем не проймешь.

Виола опять улыбается.

А в следующий миг что–то со СВИСТОМ пролетает в воздухе, и Виола тихонько охает. Просто «ох» — и все.

Секунду мы молча смотрим друг другу в глаза, сверху жарит солнце, и мы оба словно чем–то удивлены.

А потом я опускаю глаза.

На ее рубашке выступила кровь.

Ее кровь.

Свежая.

Льется из маленькой дырочки справа от пуговицы на животе.

Виола трогает кровь и показывает мне пальцы:

— Тодд?

И падает ничком.

Сам едва держась на ногах, я всетаки успеваю ее поймать.

И оглядываюсь.

На вершине холма, у самого начала дороги стоит…

Мистер Прентисс–младший.

Верхом на коне.

В вытянутой руке пистолет.

— Тодд? — бормочет Виола, уткнувшись мне в грудь. — Тодд, кажется, меня подстрелили.

Нет слов.

В моей голове и Шуме нет слов.

Мистер Прентисс–младший пришпоривает коня и начинает спускаться.

Все еще целясь в нас из винтовки.

Бежать некуда.

И ножа у меня нет.

Мир разворачивается, медленно и ясно, как самая жуткая боль, Виола начинает тяжело дышать, Прентисс–младший едет по дороге, а мой Шум взрывается осознанием, что нам конец, на сей раз мы погибли, потомушто, если уж мир решил тебя уничтожить, он будет пытаться до последнего.

И кто я такой, чтобы это изменить? Кто я такой, чтобы помешать миру? Кто я такой, чтобы остановить конец света, если уж он собрался наступить?

— По–моему, ты очень ей нужен, Тодд, — смеется мистер Прентисс–младший.

Я стискиваю зубы.

Мой Шум вспыхивает красным и багровым.

Меня зовут Тодд Хьюитт, черт подери!

Вот кто я такой, мать твою.

Я смотрю ему прямо в глаза, обрушиваю на него весь свой Шум, а вслух хриплю:

— Будь любезен, отныне называй меня мистер Хьюитт.

Мистер Прентисс–младший вздрагивает, ей–богу вздрагивает, и невольно тянет поводья, поднимая коня на дыбы.

— Брось, — уже не так уверенно говорит он.

Прекрасно зная, что это слышно нам обоим.

— Руки вверх! Я отвезу вас к отцу.

И тут я делаю нечто удивительное.

Самый удивительный поступок в моей жизни.

Просто игнорирую его.

Я встаю на колени и осторожно опускаю Виолу на землю.

— Жжет, Тодд! — тихо говорит она.

Я кладу ее, снимаю сумку, стягиваю с себя рубашку и прижимаю комком к пулевому отверстию.

— Держи крепко, слышишь? — Внутри меня бурлит гнев, раскаленный, как лава. — Я мигом.

Я поднимаю глаза на Дейви Прентисса.

— Вставай, — говорит он. Его конь дергается и переступает с ноги на ногу от страха, чувствуя исходящий от меня жар. — Я повторять не стану, Тодд.

Я встаю.

Делаю шаг вперед.

— Руки вверх я сказал! — кричит Дейви, а его конь громко ржет и дергается.

Я начинаю двигаться к ним.

Быстрей и быстрей.

Уже бегу.

— Я тебя пристрелю! — орет Дейви, размахивая винтовкой и пытаясь угомонить коня, в Шуме которого бьется одно слово: Враг! Враг!

— Черта–с–два! — ору я, подбегая к коню и обрушивая на него свой Шум:

ЗМЕЯ!!!

Конь встает на дыбы.

— Ах ты!.. — вопит Дейви, едва держась в седле и пытаясь обуздать животное.

Я подскакиваю, двумя руками хлопаю коня по груди и мгновенно отпрыгиваю назад. Тот опять взвивается в воздух.

— Ты покойник! — орет Дейви, кружа на месте.

— Ты наполовину прав.

И вдруг я понимаю, что надо делать…

Конь громко ржет и вертит головой туда–сюда…

Я жду…

Дейви натягивает поводья…

Я изворачиваюсь…

И опять жду…

— Клятая тварь!!! — орет Дейви.

И снова пытается дернуть поводья…

Конь опять поворачивается кругом…

Я жду…

Испуганное животное, кренясь и подгибая задние ноги, подставляет мне наездника…

Вот он, мой шанс…

Я замахиваюсь со всех сил…

БУМ!!!

Бью Дейви прямо в лицо, точно кувалдой…

Клянусь, я сломал ему нос…

Он вопит от боли и падает с седла на землю…

Роняя в пыль винтовку…

Я отскакиваю в сторону…

Нога Дейви застревает в стремени…

Бедный конь все кружит и кружит…

Я с размаху шлепаю его по задним ногам…

И все, коню это надоело.

Он кидается обратно на вершину холма, волоча за собой Дейви. Его тело бьется о землю и камни, летя вверх по склону…

А винтовка так и лежит в пыли…

Я делаю шаг…

— Тодд?

Нет времени.

Совсем нет времени.

Ни думая ни о чем, я бросаюсь обратно к Виоле, лежащей возле кустов.

— Кажется, я умираю, Тодд…

— Не умираешь, — говорю я, одной рукой хватая ее под плечи, а другой под колени.

— Мне холодно.

— Ты не умрешь!!! — кричу я. — Не сегодня!

Я встаю с Виолой на руках. Впереди вьется зигзагом дорога к Хейвену.

Путь будет неблизкий.

Времени нет.

И я кидаюсь прямиком вниз, сквозь заросли кустарника и камни. Плевать на дорогу.

— Давай!!! — громко кричу я. Шум как бутто исчезает, и во всем мире остаются только мои бегущие ноги.

Давай!

Я бегу.

Сквозь заросли…

Через дорогу…

Опять сквозь заросли…

И опять через дорогу…

Вниз, вниз…

Взметая клубы пыли и перепрыгивая кусты…

Спотыкаясь о корни…

Давай.

— Держись, — говорю я Виоле. — Держись, слышишь?

Виола стонет от каждого толчка.

Но это ведь значит, что она дышит. Она жива.

Вниз…

Вниз…

Давай!

Пожалста!

Я подскальзываюсь на каком–то папоротнике…

Но не падаю…

Опять дорога и заросли…

Ноги болят от напряжения Заросли и дорога…

Вниз…

Пожалста…

— Тодд?

— Держись!!!

Я прибегаю к подножию холма и не останавливаюсь.

Виола такая легкая.

Как перышко.

Я бегу к тому месту, где дорога вновь соединяется с рекой. Дорога к Хейвену. Вокруг нас снова зеленеют деревья и плещет река.

— Держись! — повторяю я, изо всех сил припуская по дороге.

Давай.

Пожалста.

Изгибы и повороты…

Под деревья, вдоль берега реки…

Впереди уже маячит укрепленная стена, которую я видел в бинокль с вершины холма: по обеим сторонам дороги вдоль забора свалены огромные железные «иксы».

— НА ПОМОЩЬ!!! — ору я на бегу. — ПОМОГИТЕ!!!

Я бегу.

Давай.

— Кажется, я не выдержу… — едва слышно бормочет Виола.

— ВЫДЕРЖИШЬ! — кричу я. — Не СМЕЙ сдаваться!

Бегу дальше.

Укрепление уже рядом…

Но там никого…

Никого нет…

Я пробегаю сквозь открытые ворота.

Останавливаюсь, смотрю по сторонам.

Здесь никого.

— Тодд?

— Мы почти на месте, — говорю я.

— Я теряю сознание, Тодд…

И ее голова заваливается назад…

— Нет, НЕ ТЕРЯЕШЬ! — кричу я в лицо Виоле. — ОЧНИСЬ, Виола Ид! Не закрывай глаза, черт тебя побери!

И она пытается. Я вижу, как она пытается.

Ее глаза открыты — самую малость, но открыты.

И я снова, как можно быстрей, бросаюсь вперед.

И кричу:

— НА ПОМОЩЬ!

Пожалста.

— НА ПОМОЩЬ!

Она начинает задыхаться.

— ПОМОГИТЕ!

Пожалста, только не это.

И я НИКОГО не вижу.

Дома, мимо которых я пробегаю, пусты. Проселочная дорога переходит в мостовую, но вокруг по–прежнему никого.

— НА ПОМОЩЬ!

Мои ноги стучат по мостовой…

Дорога ведет к большой церкви, которая виднеется из–за деревьев. Шпиль отбрасывает блики на городскую площадь.

Там тоже никого.

Нет!

— ПОМОГИТЕ!

Я вбегаю на площадь, пересекаю ее, озираюсь по сторонам, прислушиваюсь…

Нет.

Нет.

Пусто.

Виола тяжело дышит у меня на руках.

В Хейвене никого нет.

Я подбегаю к центру площади.

Вокруг ни души.

Я снова верчусь на месте.

— ПОМОГИТЕ!

Никто не отзывается.

Хейвен совершенно опустел.

Никакой надежды здесь нет и в помине.

Виола начинает выскальзывать из моих рук, и мне приходится встать на колено, чтобы ее удержать. Мою рубашку она выпустила, и одной рукой я прижимаю ее к ране.

У нас ничего не осталось. Сумка, бинокль, мамин дневник — все это на вершине холма.

У нас с Виолой больше ничего нет, на всем белом свете есть только мы.

И у нее так сильно идет кровь…

— Тодд? — тихо, заплетающимся языком говорит она.

— Пожалста… — В моих глазах стоят слезы, голос ломается. — Пожалста.

Пожалста пожалста пожалста пожалста…

— Ну раз уж ты так просишь, — раздается голос с другого конца площади. Спокойный голос, даже близко не похожий на крик.

Я вскидываю голову.

Со стороны церкви ко мне идет один–единственный конь.

С одним–единственным наездником.

— Нет… — шепчу я.

Нет.

Нет.

— Да, Тодд, — говорит мэр Прентисс. — Увы, все именно так.

Он непринужденно, почти нехотя направляет копя и мою сторону. Как всегда невозмутимый и безупречный: никаких пятен пота на одежде, на руках чистые перчатки, на ногах блестящие сапоги.

Это невозможно.

Такого не может быть.

— Как вы сюда попали? — говорю я, почти срываясь на крик. — Как…

— Любой дурак знает, что в Хейвен ведут две дороги, — спокойно и вкрадчиво говорит мэр, почти усмехаясь.

Мы видели пыль. Вчера мы видели впереди, на дороге в Хейвен, пыль.

— Но как?.. — Я настолько поражен, что едва выговариваю слова. — Вам еще минимум день оставался…

— Иногда слухи об армии не менее эффективны, чем сама армия, мальчик мой, — говорит мэр. — Мы выдвинули городу весьма мягкие условия капитуляции. Одним из них было очистить улицы, чтобы я мог приветствовать тебя лично. — Он смотрит на вершину холма. — Правда, я надеялся, что тебя приведет мой сын.

Я оглядываю площадь и теперь вижу лица, множество лиц в окнах и дверях.

Из–за церкви выезжает еще четверо всадников.

Я снова перевожу взгляд на мэра Прентисса.

— Ах да, кстати, теперь я президент Прентисс, — говорит он. — Советую тебе запомнить.

И тут до меня доходит.

У него нет Шума.

Ни у кого из них нет Шума.

— Верно, — говорит мэр. — Ты совершенно прав, хотя это отдельная, очень любопытная история, и вряд ли ты себе такое представлял…

Виола вновь соскальзывает вниз; это движение причиняет ей боль, и она едва слышно стонет.

— Пожалста! — говорю я. — Спасите ее! Я сделаю все, что прикажете! Встану на вашу сторону! Да что уго…

— Вот видишь, ты сам пришел ко мне в руки. Терпенье города берет, — говорит мэр. Наконец–то в его взгляде появляется намек на досаду.

Он легко спешивается и начинает аккуратно снимать перчатки — по очереди с каждого пальца.

И тут я окончательно понимаю, что мы проиграли.

Все пропало.

Все кончено.

— Как новый президент этой славной планеты, — говорит мэр, широким жестом обводя все вокруг, как бы впервые показывая мне свой мир, — я, если позволишь, первым поприветствую тебя в новой столице.

— Тодд? — шепчет Виола с закрытыми глазами.

Я крепко прижимаю ее к себе.

— Прости, — говорю я. — Прости.

Мы угодили в ловушку.

Мы прибежали ровно к концу света.

— Добро пожаловать, — говорит мэр, — в Нью–Прентисстаун!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечание редактора

Если вам кажется, что в книге много ошибок, не верьте. Неграмотный подросток, живущий в другую эпоху и на другой планете, не может говорить правильно — его этому не обучили. Нет, его речь не примитивна, но очень условна. Потомушо чутьчуть, бутто, абагащать, вапщето, грусно, дрисероватъ, насиление и все остальные несуразицы, с точки зрения нас, образованных читателей, недопустимы в книгах, но если того требует жанр, сюжет, а главное — герой, портрет которого складывается и из этих слов тоже, значит, мы будем так писать, а наш корректор не станет вымарывать эти грубые ошибки в соответствии с нормами русского языка. Это значит, что в конкретной книге мы их не просто допустим, а сделаем непременно. И это будет правильно для мальчика Тодда, живущего в условное время и в условном месте. Потому что это просто его жизнь. Потому что это — он сам. Не так ли?

1 Перевод И. Гурова, Е. Короткова.


ЕСЛИ ПАДЕТ ОДИН | Поступь хаоса |