home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add



5

Фрэнсис Донген сказала:

— Не понимаю, зачем тебе уезжать.

— Я же сказал, мне нужно покормить Жемчужину.

— Жемчужина прекрасно поест сама. Вокруг твоего дома валяется столько дохлой рыбы, можно целую армию котов накормить. Ты вполне можешь остаться на ночь.

— Дело не только в Жемчужине; там же еще Эклипс…

— Уверена, что шторм не нанес яхте никакого вреда.

— Но я в этом не уверен, и плохая погода, кажется, возвращается…

— Все ясно, — отозвалась Фрэнсис, потянувшись за новой сигаретой. — Раз ты не в настроении, лучше действительно уезжай.

Много лет назад, в Цинциннати, штат Огайо, когда Фрэнсис была еще маленькой девочкой, мать сказала ей, что лучший способ удержать мужчину — создать у него иллюзию полной свободы. Не то чтобы их отношения дошли до стадии, когда ей надо было удерживать Джорджа Дайера, пока что она его даже не заполучила, но Фрэнсис знала толк в любви и была готова немного подождать.

Она сидела на крошечной террасе своего дома, расположенного высоко на холме в старой части Сан-Антонио. В нескольких сотнях ярдов от нее вздымался ввысь древний собор, а ниже раскинулся лабиринт тесных мощеных улочек, узких высоких домиков, бесконечных веревок со стираным бельем, закрепленных на старинной крепостной стене. За стеной начинался новый город: широкие улицы, обсаженные деревьями площади, а дальше гавань, в которой покачивались на волнах местные рыбацкие шхуны, стройные белые яхты с высокими мачтами и единственный пароходик, только что завершивший свой еженедельный рейс из Барселоны.

Она оказалась в этом очаровательном городке два года назад — приплыла на роскошной яхте с богатыми друзьями-американцами. За два месяца плавания их компания настолько ей осточертела, что когда они все вместе сошли на берег, чтобы побывать на какой-то вечеринке, Фрэнсис на яхту так и не вернулась. После трехдневного загула она очнулась со страшным похмельем в чужой постели и узнала, что яхта и все, кто был на ней, уплыли без нее.

Фрэнсис это ничуть не обеспокоило. Она успела перезнакомиться с кучей новых людей; она была богата, дважды разведена, дома ее ничто не держало. Сан-Антонио подходил ей идеально. Тут селились художники, разные иностранцы, писатели и хиппи, так что Фрэнсис, которая когда-то прожила несколько месяцев с артистом-неудачником в Гринвич-вилледж, чувствовала себя на острове как дома. Вскоре она нашла этот особнячок, и когда хлопоты с обустройством на новом месте остались позади, решила, что пора себя чем-нибудь занять. Ее выбор пал на художественную галерею. В городе, где полным-полно художников и богатых туристов, галерея должна была приносить немалую прибыль. Она приобрела близ порта здание, в котором раньше находился рыбный рынок, переоборудовала его и взялась за дело с хваткой, унаследованной от отца и обоих бывших мужей.

Фрэнсис было под сорок, однако годы никак не сказывались на ее внешности. Она была высокая, очень стройная, по-мальчишески загорелая, со светлыми волосами, которые вились непокорными кудряшками, и обходилась совсем небольшим гардеробом, состоявшим из подростковых одежек — узких брючек и рубашек, а бикини ей заменяли связанные между собой носовые платки. Она не выпускала изо рта сигарету и отдавала себе отчет в том, что слишком много пьет, однако жизнь — большую часть времени и особенно этим утром — все равно казалась ей прекрасной: именно такую она всегда хотела.

Вчерашняя вечеринка в честь первой выставки Улофа Свенсена прошла на редкость удачно. Улоф был самым неопрятным человеком на свете, даже по стандартам Сан-Антонио, борода у него росла клочьями, а ногти на ногах лучше было вообще не видеть, но от его скульптур в стиле поп-арт зрители буквально впадали в ступор, а Фрэнсис находила удовольствие в том, чтобы шокировать публику. Джордж Дайер, безусловно, тоже получил приглашение — после выхода его книги он стал местной знаменитостью, однако уверенности в том, что он явится, у нее не было, поэтому сердце Фрэнсис радостно забилось, когда она увидела, как он входит в дверь и пытается пробраться к ней через набитую людьми прокуренную гостиную. Он сказал, что приехал в Сан-Антонио за какой-то запчастью для яхты, а услышав его отзыв о скульптурах Улофа, она поняла, что Джордж решил заглянуть на вечеринку только ради бесплатной выпивки, однако все это не имело значения, раз он все-таки пришел и, что еще важнее, остался до самого конца веселья и потом — вдвоем с Фрэнсис. К тому времени они были знакомы около года. Прошлой весной она отправилась взглянуть на работы молодого художника-француза, жившего в Кала-Фуэрте. Экскурсия закончилась обязательным посещением бара Рудольфо, где Фрэнсис поила художника мартини. Однако тут появился Джордж Дайер и она бросила француза, который тут же уснул, уронив голову на стол, и заговорила с Джорджем: беседа перетекла в совместный ланч, потом они до шести вечера пили кофе, а дальше настало время переходить к бренди.

Обычно он наезжал в Сан-Антонио раз в неделю, чтобы забрать почту в яхт-клубе, зайти в банк или купить что-то для своей яхты, и практически каждый раз заглядывал к Фрэнсис: они вместе обедали или отправлялись на вечеринку в один из портовых баров. Ее сильно тянуло к нему, сильнее — она это знала, — чем его к ней, однако от этого Джордж становился для нее только более желанным. Она ревновала его ко всему, чем бы он ни занимался, потому что дела отнимали его у нее. Его писательство, его яхта и больше всего независимое существование, которое он вел в Кала-Фуэрте. Ей хотелось, чтобы он нуждался в ней, но он, похоже, не нуждался ни в ком и ни в чем. Ее деньги были ему безразличны, однако он наслаждался ее грубоватым, подчас совершенно мужским юмором. Глядя на него, она с удовлетворением думала, что это первый настоящий мужчина, который попался ей за долгие годы.

Он уже собирался уходить, складывал в корзину свои покупки. Глядя на то, как его загорелые руки выполняют эти нехитрые манипуляции, Фрэнсис вновь ощутила страстное желание. Вопреки собственной воле, надеясь задержать его хотя бы ненадолго, она сказала:

— У тебя же нечего есть.

— Отыщу что-нибудь дома.

Дома. Ей хотелось, чтобы его дом был здесь. Она спросила:

— Может, чего-нибудь выпьешь?

Он расхохотался и развернулся к ней: глаза у него были красные.

— Видишь ли, дорогая, мне предстоит три часа вести машину.

— Один стакан тебя не убьет, — ей самой очень хотелось выпить.

— Нет, меня убьет здоровенный грузовик, когда я усну за рулем.

Корзина была сложена. Он поднялся на ноги и сказал:

— Мне пора.

Фрэнсис тоже встала, наклонилась к пепельнице, чтобы затушить сигарету, и последовала за ним, чтобы помочь с вещами. Он нес тяжелый ящик с запасным пропеллером, а Фрэнсис тащила корзину. Они спустились по каменным ступенькам во внутренний дворик, где возле колодца росло лимонное деревце. Она распахнула тяжелые ворота, выходившие на узкую улочку, и шагнула вперед на залитую солнцем мостовую. Там, на почти отвесном склоне, Джордж припарковал свою смехотворную машину: древний «моррис-коули» с желтыми колесами и раскладной крышей, как у детской коляски. Они погрузили корзину и ящик, и Джордж обернулся к ней, чтобы попрощаться.

— Я прекрасно провел время, — сказал он.

— Это потому, что все вышло незапланированно, милый. Как это слово? Спонтанно.

Она поцеловала его в губы. Фрэнсис была такая высокая, что ей даже не понадобилось привставать на цыпочки; она просто потянулась к нему и поцеловала — застала врасплох. У нее на губах была яркая густая помада, сладкий вкус которой Джордж ощутил у себя во рту, и когда Фрэнсис отстранилась, он стер следы помады тыльной стороной руки.

Он забрался в машину.

— До свидания, дорогой мой.

— Пока, Фрэнсис.

— Пока.

Она сдвинула камень, который они прошлой ночью, сгибаясь пополам от смеха, затолкали под переднее колесо, Джордж отпустил тормоз, и машина сама по себе покатилась вперед, стремительно набирая скорость, распугивая кошек и кур; ее бросало из стороны в сторону как вагончик ярмарочного аттракциона, а полицейский, стоявший на посту у ворот старого города, при виде нее неодобрительно зацокал языком.

Джордж катил домой в Кала-Фуэрте по пыльным дорогам мимо аккуратных вспаханных полей, мельниц, лошадок, покорно крутивших водяные колеса. Дорога запетляла по предгорьям, и вдали показался крест Сан-Эстабан. Он поглядывал на море, стараясь различить приметы надвигающегося шторма, и думал о Фрэнсис. Думал о том, что мог бы перебраться к ней в Сан-Антонио исключительно ради удовольствия написать Рутленду, издателю, чтобы шел к черту, что он, Джордж, больше не собирается писать книги, что он теперь станет ловцом жемчуга, будет питаться корнями лотоса и вообще поступит на содержание к богатой американке.

Сиеста в Сан-Эстабане уже закончилась, ставни были распахнуты настежь, за столиками кафе мирно сидели первые посетители. Проезжая мимо них, Джордж нажал на гудок — в ответ последовали оклики «Hombre!» и приветственные взмахи рук, потому что его все знали, если не по имени, то визуально — сумасшедшего англичанина в маленькой машинке с желтыми колесами, который разъезжает по острову в капитанской фуражке и иногда пишет книжки.

Пока машина на нейтральной передаче катилась вниз, преодолевая последний отрезок пути до Кала-Фуэрте, у него в голове разыгрывался немой спор с самим собой: стоит или нет зайти к Рудольфо чего-нибудь выпить. В конце концов, удивляясь самому себе, он решил не заходить. В баре наверняка окажутся друзья, он просидит дольше, чем собирался, выпьет лишнего, что тоже не принесет ему добра. Он не доверял погоде, да и Жемчужина наверняка проголодалась, так что Джордж избрал компромисс: он проехал по площади, огласив ее приветственным гудком и махая рукой всем сидевшим на террасе отеля «Кала-Фуэрте», так как среди них могли оказаться знакомые. Рудольфо он не увидел, однако несколько человек с террасы помахали ему в ответ, так что у него возникло приятное чувство возвращения домой и Джордж принялся насвистывать.


Все еще насвистывая, он вошел в дом. Селина, так и сидевшая на лестнице, слышала, как его машина спускается с холма и останавливается — изношенные тормоза при этом издали громкий скрежет — у дверей Каса Барко. Она сидела неподвижно со спящей кошкой, которая, кстати, оказалась очень тяжелой, на коленях. Гул мотора стих, и тогда она услышала свист. Распахнулась и захлопнулась дверца машины. Свист приблизился и стал громче. Дверь Каса Барко открылась, и в дом вошел мужчина.

В одной руке он нес корзину, а другой прижимал к боку картонную коробку; в зубах у него были зажаты газеты. Он захлопнул за собой дверь, толкнув ее спиной, поставил корзину на пол, вынул газеты изо рта и бросил в корзину, а потом опустил коробку на стол рядом с пишущей машинкой. Козырек старой морской фуражки мешал ей разглядеть лицо мужчины; он открыл коробку и бегло просмотрел лежавшую в ней почту. Удовлетворенный увиденным, он взял бинокль и вышел на террасу. Селина сидела неподвижно, но кошка стала просыпаться. Она погладила ее, отчасти чтобы утишить собственное волнение, отчасти чтобы заставить кошку лежать на месте. Через некоторое время мужчина вернулся в дом, положил бинокль, снял фуражку и бросил ее на стол. У него были темные волосы, очень густые, с редкой проседью. Он был одет в выцветшую голубую рубашку, джинсы цвета хаки, на ногах — пыльные эспадрильи. Все еще насвистывая, мужчина поднял корзину и прошел с ней в кухоньку, скрывшись из поля зрения Селины. Она слышала, как открылась и закрылась дверца холодильника, зашипела откупоренная бутылка, звякнуло стекло, полился напиток. Когда мужчина появился снова, в руке у него был стакан, в котором плескалась, по всей видимости, содовая. Он опять вышел на террасу и позвал: «Жемчужина!». Кошка начала потягиваться. «Жемчужина! Жемчужинка!» Он призывно почмокал. Кошка мяукнула. Он вернулся в дом. «Жемчужина!».

Селина облизнула пересохшие губы, сделала глубокий вдох и сказала:

— Вы ищете кошку?

Джордж Дайер замер как вкопанный, посмотрел наверх и увидел девушку, сидящую на верхней ступеньке лестницы. Ноги у нее были босые, без чулок, а Жемчужина словно большущая подушка из белого меха лежала у девушки на коленях.

Он слегка нахмурился, напрягая память. Потом спросил:

— Вы были здесь, когда я вошел?

— Да.

— Я вас не заметил.

— Я так и поняла.

Про себя он отметил, какой мелодичный и хорошо поставленный у нее голос. Девушка заговорила снова.

— Жемчужина — так зовут кошку?

— Да, я вернулся, чтобы ее покормить.

— Она проспала у меня на коленях несколько часов.

— Несколько… Сколько же вы здесь сидите?

— С половины третьего.

— С половины третьего? — Он взглянул на часы. — Но ведь уже шестой час!

— Я знаю.

Жемчужина решила тоже поучаствовать в беседе: она села, потянулась, издала жалобное «мяу!» и, легким движением спрыгнув с колен девушки, сбежала вниз по лестнице. Мурлыча словно закипающий чайник, она обвилась вокруг ног Джорджа, но он не обратил на нее никакого внимания.

— И что же привело вас сюда?

— Видите ли, я приехала повидаться с вами.

— Отлично. Почему бы вам не спуститься с лестницы?

Девушка кивнула. Она поднялась на ноги, явно затекшие, и начала осторожно спускаться по ступенькам, пытаясь отвести волосы с лица. После Фрэнсис Донген и прочих дочерна загорелых барышень в Сан-Антонио она казалась совсем бледной, длинные светлые волосы спускались ниже плеч, а спереди до бровей была отрезана челка. Под голубыми глазами от усталости залегли глубокие тени. Он подумал, что она слишком молода даже для того, чтобы считаться красивой.

Джордж сказал:

— Мы ведь с вами незнакомы?

— Да, незнакомы. Надеюсь, вы не сердитесь, что я пробралась к вам в дом.

— Нисколько.

— Дверь была не заперта.

— На ней нет замков.

Селина улыбнулась, полагая, что это шутка, однако замков на двери действительно не было, так что она прекратила улыбаться и стала судорожно придумывать, что сказать дальше. В глубине души она ждала, что он узнает ее, скажет «вы мне кого-то напоминаете» или «мне кажется, мы с вами встречались». Однако он ничего такого не говорил, а его внешность совсем сбила ее с толку: он оказался ничуть не похожим на того веселого, гладко выбритого молодого офицера, которого она видела на фотографии. Селина предполагала, что он будет очень загорелым, но не ожидала увидеть на его лице столько морщин, а в глазах — красные прожилки. Густая щетина скрывала очертания нижней челюсти и ямочку на подбородке и придавала ему злодейский вид. Более того, он был вовсе не рад ее видеть.

Она нервно сглотнула.

— Наверное, вы хотите спросить, как я здесь оказалась?

— Я, конечно, хочу, но думаю, вы сами все скоро расскажете.

— Я прилетела из Лондона… этим утром, то есть прошлой ночью. Нет, этим утром.

Его посетило страшное подозрение.

— Это Рутленд вас прислал?

— Кто? Ах, мистер Рутленд, издатель… Нет, он не посылал, но просил передать вам, что ждет ответа на его письмо.

— Ну еще бы!

У него возникла новая мысль.

— Но вы его знаете?

— Да, я встречалась с ним — хотела спросить, как вас найти.

— Так кто вы такая?

— Меня зовут Селина Брюс.

— Я Джордж Дайер, но это вы, судя по всему, знаете и так.

— Знаю.

Снова воцарилось молчание. Джордж помимо воли почувствовал себя заинтригованным.

— Может, вы моя поклонница? Основательница фан-клуба Джорджа Дайера?

Селина покачала головой.

— Значит, вы живете в отеле «Кала-Фуэрте» и прочитали мою книгу?

Она опять покачала головой.

— Это похоже на игру в вопросы и ответы. Вы знаменитость? Вы актриса? Певица?

— Нет, но мне нужно было увидеться с вами, чтобы… — мужество покинуло ее. — Чтобы, — закончила она, — одолжить шестьсот песет.

Джордж Дайер почувствовал, как у него от изумления открывается рот, и быстро поставил на стол стакан с содовой, чтобы его не уронить.

— Что вы сказали?

— Не могли бы вы, — повторила Селина громче, словно разговаривала с глухим, — одолжить мне шестьсот песет?

— Шесть сотен! — Он расхохотался, однако смех его был невеселым. — Вы что, шутите?

— К сожалению, не шучу.

— Шестьсот песет! У меня столько нет!

— Но мне нужно шестьсот песет, чтобы заплатить таксисту.

Джордж огляделся по сторонам.

— Какое отношение к этому имеет таксист?

— Мне пришлось взять такси от Аэропуэте до Кала-Фуэрте. Я сказала таксисту, что вы заплатите за меня, потому что у меня нет денег. Мой кошелек украли в Аэропуэте, пока я ждала, не найдется ли мой багаж… Смотрите… — Она продемонстрировала свою сумочку с дырой в боку. — Полицейский сказал, что вор был очень опытный, потому что я совсем ничего не почувствовала и из сумочки пропал только кошелек.

— Только кошелек… И что в нем было?

— Дорожные чеки, британские деньги и немного песет. И, — добавила она с видом человека, делающего шаг в пропасть, — обратный билет.

— Ясно, — произнес Джордж.

— Таксист ждет в отеле Кала-Фуэрте. Вас. Чтобы вы ему заплатили.

— Вы хотите сказать, что приехали на такси из Аэропуэрто в Кала-Фуэрте, чтобы я заплатил таксисту. Бред какой-то…

— Но я же вам объяснила — мой багаж потерялся…

— Вы хотите сказать, что потеряли еще и багаж?

— Я его не теряла — это все они! Авиакомпания!

— С этими самолетами всегда так. Завтрак в Лондоне, обед в Испании, багаж — в Индии.

— Он прибыл в Барселону, но оттуда, кажется, попал в Мадрид.

— Итак, — сказал Джордж с видом опытного ведущего телевикторины, который предлагает игроку сделать еще одну попытку, — ваш багаж в Мадриде, кошелек у вас украли и вам нужно шестьсот песет, чтобы расплатиться с таксистом.

— Да, — кивнула Селина, радуясь тому, что он наконец-то разобрался в ситуации.

— Как вы сказали вас зовут?

— Селина Брюс.

— Что ж, мисс Брюс, я, конечно, страшно рад нашему знакомству и до глубины души опечален вашими несчастьями, но я все равно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

— Думаю, самое прямое, — сказала Селина.

— Да что вы! И почему же?

— Потому что… Видите ли, я думаю, что я ваша дочь.

— Вы думаете?..

В первое мгновение он решил, что перед ним сумасшедшая. Полоумная вроде тех, что объявляют себя императрицей Евгенией, только эта помешалась на нем.

— Да. Думаю, вы мой отец.

Нет, она не сумасшедшая. Девушка казалась абсолютно искренней и действительно верила в то, что говорила. Он попытался призвать на помощь здравый смысл.

— И почему вы так решили?

— У меня есть маленькая фотокарточка отца. Я считала, что он умер. Но у него такое же лицо, как у вас.

— Не повезло парню…

— Что вы, я вовсе так не считаю…

— Фотография у вас с собой?

— Да, здесь…

Она потянулась за сумочкой, а он тем временем гадал, сколько ей лет; изо всех сил пытался припомнить, решить — словно то был вопрос жизни и смерти, — существует ли хоть малейший шанс, что ее чудовищное предположение окажется правдой.

— Вот она… Я всегда ношу ее с собой, с тех пор как нашла — кажется, лет пять назад. А потом я увидела снимок на обложке вашей книги…

Она протянула фотографию Джорджу. Он взял снимок, не сводя глаз с ее лица. Потом спросил:

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

От облегчения Джордж почувствовал слабость в ногах. Чтобы скрыть это, он быстро перевел взгляд на фотографию, которую дала ему Селина. Несколько мгновений он молчал, а потом, как Родни несколько дней назад, поднес ее к свету. Помолчав еще немного, Джордж спросил:

— Как его звали?

Селина сглотнула.

— Джерри Доусон. Те же инициалы, что и у вас.

— Вы не могли бы немного рассказать о нем?

— Я почти ничего не знаю. Видите ли, мне всегда говорили, что он погиб еще до моего рождения. Мою маму звали Гарриет Брюс, она умерла сразу после моего рождения, так что меня вырастила бабушка и я ношу ее фамилию — Селина Брюс.

— Бабушка. Мать вашей матери.

— Да.

— И вы нашли эту фотографию?..

— Пять лет назад. В книге моей мамы. А потом я… мне подарили Фиесту в Кала-Фуэрте, и я увидела ваш снимок на обложке и решила, что на нем то же самое лицо. Тот же человек. Вы.

Джордж Дайер ничего не ответил. Он отошел от раскрытых дверей и вернул ей фотографию. Затем прикурил сигарету, потушил спичку и бросил ее в пепельницу, точно в центр.

— Значит, вам всегда говорили, будто ваш отец погиб. А на самом деле?

— Я не знаю. Но бабушке он никогда не нравился. Она не хотела, чтобы он женился на маме. И когда я увидела фотографию, то подумала — может, случилась какая-то ошибка? Может, он вовсе не погиб? Вдруг его ранило и он потерял память? Такое случается, вы же знаете!

— Но не с вашим отцом. Он действительно мертв.

— Но вы…

Он сказал очень мягко:

— Я не ваш отец.

— Но…

— Вам двадцать. Мне тридцать семь. Возможно, я выгляжу гораздо старше, но мне всего тридцать семь. Я даже не был на войне — той, которую вы имеете в виду.

— Но фотографии…

— Насколько я знаю, Джерри Доусон был моим троюродным братом. Наше с ним сходство — одна из причуд наследственности. На самом деле мы не очень-то и похожи. Снимок вашего отца и фото на обложке моей книги сделаны с разницей во много лет. И я никогда не был таким красавцем, даже в свою лучшую пору.

Селина неотрывно смотрела на него. Она никогда не видела, чтобы человек был таким загорелым; кому-то надо было пришить верхнюю пуговицу на его рубашке, потому что ворот распахивался слишком сильно, обнажая заросшую темными волосами грудь, а рукава он небрежно закатал до локтей, словно поленился застегивать манжеты. У нее было странное чувство, будто она не управляет своим телом, не знает, как оно поведет себя в следующий миг. Может быть, у нее подогнутся колени, а может, она набросится на него с кулаками, потому что он стоит тут и говорит, что он не ее отец, что все неправда, что Джерри Доусон умер…

Он все еще говорил, пытаясь проявить снисходительность: «…очень жаль, что так вышло. Не стоит винить себя… кто угодно мог ошибиться… в конце концов…»

Она почувствовала, как к горлу подкатился болезненный ком, а его лицо, находившееся совсем рядом, внезапно стало размытым, потеряло очертания, словно она уходила под воду. Весь день она мучилась от жары, но тут ее внезапно пробил озноб, а по всему телу — даже по голове под волосами — побежали мурашки. Словно издалека до нее донесся его голос: «С вами все в порядке?», — и она поняла, что, к своему стыду, не упадет в обморок и не кинется на него в приступе ярости, потому что слезы предательски прорвались наружу и потоком хлынули из глаз.


предыдущая глава | Спящий тигр | cледующая глава