home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Отец

«Приказываю вам позаботиться о Фрице. Бог отблагодарит вас за это», — писал Фридрих Вильгельм 26 апреля 1715 г., отправляясь в померанский поход. С мыслью о сыне он вступил в бой за Штеттин.

Король-солдат долго не мог оправиться от смерти обоих сыновей, родившихся у Софьи Доротеи в 1707 и 1710 гг. Потеря первого сына, Фридриха Людвига, умершего в 1708 г., потрясла Фридриха Вильгельма до глубины души, ее он объяснял волей Всевышнего. Покорно он воспринял и смерть второго сына, Фридриха Вильгельма, — коварная болезнь унесла его в 1711 г. Стойкость ко всем детским болезням принцессы Вильгельмины, родившейся в 1709 г., его утешала мало. Согласно традициям Гогенцоллернов, унаследовать королевскую корону мог только сын.

Рождение маленького «Фрицхена» в январе 1712 г. сделало Фридриха Вильгельма самым счастливым отцом. Но страх потерять и этого мальчика владел им несколько лет. «Фрицхеном» король-солдат дорожил больше всего на свете: это был не только сын, но и наследник. От его существования зависело и дело всей жизни отца.

В течение десяти лет Софья Доротея рожала исключительно принцесс. Это были Фридерика Луиза (1714), Филиппика Шарлотта (1716), Софья (1719) и Ульрика (1720). Лишь в 1722 г. родился второй мальчик, получивший имя Августа Вильгельма. Король-солдат ликовал: теперь королевский дом был застрахован. Но все же он объявил «Фикхен», что хотел бы запрячь будущее «четверкой» сыновей. Его жене оставалось только сдаться. И неукротимая воля Фридриха Вильгельма позволила ему добиться своего: после того, как в 1723 г. родилась шестая принцесса по имени Амалия, в 1726 г. королева разрешилась принцем Генрихом, а в 1730-м, когда ей было уже 43 года, она родила принца Фердинанда. «Четверка» была готова.

И все же старший сын, кронпринц Фридрих, всегда оставался в глазах отца «первым номером». Не то чтобы Фридрих Вильгельм любил других детей меньше. Но Фриц оставался наследником королевского трона; со временем должность «наместника Божьего» в Пруссии должна была перейти ему.

Фридрих Вильгельм I разделял заблуждение всех отцов, видя в старшем сыне собственную реинкарнацию. Но вряд ли кто-либо из отцов имел столь же горячее желание создать из сына свое подобие, как король-солдат. Он не считал, что люди имеют право быть самими собой, не утруждал себя попытками уважать права другого человека и потому выдумал идеальный образ сына и наследника, являющийся не чем иным, как оттиском его собственной личности. Глядя на свое сокровище, он в принципе не хотел знать, что представляет собой его сын. Он думал лишь о том, каким тот должен быть. А на этот счет сомнений у короля не было: Фриц должен стать бравым солдатом, хорошим христианином, заботливым «наместником» Пруссии; он должен презирать модную ерунду, быть до мозга костей «германцем», радеть о «плюсах» государственного бюджета и плевать на бредни философствующих засранцев. Словом, он должен идти по стопам отца, увековечив дело и образ короля-солдата.

Но первые же меры, принятые Фридрихом Вильгельмом для воспитания своего сына, вошли в противоречие с его планами. До семилетнего возраста кронпринца воспитывала гугенотка, мадам Марта дю Валь де Рокуэлл, бежавшая из Франции в Берлин в 1685 г. Ее нежность и заботы Фридрих помнил всегда. (В 1737 г. он писал ей: «Я называю Вас матерью и надеюсь, что Вы позволите мне так Вас называть. Это имя принадлежит Вам в знак благодарности за заботы и труды, потраченные Вами за все годы. Уверяю Вас, я никогда этого не забуду! После моих родителей Вы — тот человек, которому я обязан больше всего».) Конечно, она разговаривала со своим питомцем исключительно по-французски. Французскими были первые звуки, дошедшие до его ушей, первые слоги, произнесенные его губами. Это был язык культуры, вызывавшей у его отца сильнейшее отвращение. А поскольку мать никогда не говорила с сыном ни на каких других языках, кроме французского и английского, а его любимая старшая сестра Вильгельмина едва ли знала хотя бы одно немецкое слово, в совершенстве владея французским, маленький Фриц с первых же дней жизни рос в мире, совершенно чуждом его отцу.

В мире женщин Фридрих Вильгельм оставлял своего сына пять лет. Летом же 1717 г. он продиктовал «правила обучения моего сына Фридриха в Вустерхаузене», построенные в принципе на замечательных педагогических основах, предложенных в свое время премьер-министром фон Данкельманом для воспитания самого Фридриха Вильгельма, выросшего богобоязненным человеком. Правда, король сделал и дополнения, слишком явно выдающие его собственную натуру. Прежде всего Фрицу надо прививать «любовь к солдатам». Мальчику следовало усвоить с детства: ничто в мире не приносит монарху столько славы и чести, «как шпага». Поэтому «Фрицхен» должен с самого начала почувствовать себя солдатом на действительной службе. Во всем ему следовало быть лаконичным и «опрятным». После пробуждения ему нельзя давать нежиться в постели, зевать, потягиваться и протирать глаза. Нет, кронпринц должен вскакивать, бежать к умывальнику, брать мыло и обливаться холодной водой, одеваться быстро и без помощи камердинера! Примечание Фридриха Вильгельма: «Фрица следует научить одеваться и раздеваться быстро настолько, насколько позволяют человеческие возможности».

Нетрудно представить, какую тоску вселяло в маленького кронпринца ожидание поездок в Вустерхаузен, какой ужас наводил на него мужественный мир отца. Во дворцы Берлина и Потсдама он мчался, едва переводя дыхание: скорее туда, в уютные и теплые покои женщин, где не звучит грубая немецкая речь отца, где бархат и шелк ласкают взор, где все говорят по-французски, все его холят и лелеют, где он перелетает из одного объятия в другое. Там все пахнет духами и звучит музыка, а Вильгельмина разучивает первые па менуэта; там мать нежно зовет его «mon bijou»,[34] а мадам де Рокуэлл обнимает своего маленького любимчика, порывисто целует большие и серьезные детские глаза и шепчет ему на ушко: «Mon cheri». На Рождество 1717 г. отец подарил ему роту свинцовых солдатиков, с ружьями и[35] барабанами, со знаменами и штандартами, да еще и маленькие пушечки в придачу, из которых можно было стрелять. Но «Фрицхен» на подарок даже не взглянул. Гораздо больше ему понравилось роскошное издание псалмов Маро с нотами мелодий. И скоро принц уже брал на лютне первые ноты и приводил своим талантом в восторг женскую публику.

Прекрасная жизнь, лишь изредка омрачавшаяся ненавистными выездами в Вустерхаузен, драматически изменилась в 1719 г., когда Фридриху исполнилось семь лет. Отец назначил воспитателями сына двоих офицеров, графа Финкенштейна и подполковника фон Калькштейна. Отныне к ежедневным занятиям добавилось также обучение строю, верховой езде и фехтованию. Возможно, эти честные, мудрые и доброжелательные мужчины смогли бы создать противовес одностороннему галломанскому влиянию женщин, смягчить оппозицию наследника, уже перераставшую в опасную неприязнь к отцу. Но Фридрих Вильгельм, лишенный всякой способности вникать в людские души, совершил вторую роковую ошибку: преподавателем наук он назначил бывшего гофмейстера графа Доны, французского эмигранта Дюана де Жандо. Дюан, весьма ученый человек и тактичный педагог, в два счета завоевал самую настоящую любовь маленького принца. Естественно, он его и «офранцузил», так что в голове мальчика все немецкое, представленное его отцом, низводилось до уровня неполноценного, полуварварского.

Не менее роковым явилось и другое «кадровое решение» короля, поручившего религиозное воспитание своего сына придворному священнику Андреа. Андреа педантично и бездушно вдалбливал в голову строптивого мальчика догмы христианства, бесконечно заставлял его учить наизусть псалмы и библейские стихи.

Его преемник Нольтениус тоже не понял, что смекалистому, критично настроенному и любознательному мальчику привить интерес к религии можно, лишь начав с изучения религиозной истории, причинно-следственных связей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, как показала проверка, кронпринц «не получил большую пользу от изучения христианства». Введение дополнительных занятий во второй половине понедельников не помогло, а привело лишь к утверждению принца в его антиклерикальных настроениях. Больше того: вместе с Вильгельминой, все сильнее влиявшей на брата, они начали представлять собой нечто вроде насмешливо-атеистической оппозиции берлинского двора, все чаще и чаще входившей в конфликт с наивными отцовскими верованиями. Когда брат и сестра, защищенные матерью, так никогда и не понявшей, какую роковую роль она сыграла, настраивая детей против отца, сидели над ее французскими «просветительскими» романами, где от издевок над религией все так и блистало, когда они упражнялись в сомнительном, не сдержанном никакими границами искусстве говорить с иронией и сарказмом, они, конечно, не ведали, что творят. Де-факто, они бросали в лицо отцу перчатку, вступая в провокационную конфронтацию и идя против его жизненной позиции и всех устремлений.

Король все чаще задавался вопросом: «Что происходит в этой маленькой голове? Я знаю точно: он думает иначе, чем я». Нередко он брал мальчика с собой на парады и в инспекционные поездки по воинским частям, но вскоре понял, что сын не имеет к ним ни малейшего интереса: он явно скучал и строил насмешливые мины. Тогда отец говорил двенадцатилетнему сыну: «Фриц, задумайся над моими словами: всегда держи хорошую армию! У тебя не будет лучшего друга, чем она, и никто тебя без нее не поддержит. Наши соседи ничего так не желают, как нашего падения. Я знаю об их намерениях, и ты тоже о них еще узнаешь. Поверь мне, не думай о славе, смотри реальности в глаза! Всегда надейся только на хорошую армию и на деньги. От них зависят слава и безопасность монарха…»

Снова и снова отец взывал к будущему королю, пытался с ранних лет донести до него мысль об опасностях, подстерегающих прусское государство. Конфликт между отцом и сыном четко обозначился, когда Фридриху исполнилось тринадцать лет.

Затем Фридрих Вильгельм день ото дня стал проявлять свое глубинное недовольство сыном все сильнее. Все ему не нравилось, все раздражало, все злило в мальчишке, не желавшем быть таким, как он сам; всем своим поведением сын причинял боль отцовскому сердцу. Разве не дал он Фрицу ясные, разумные указания по поводу того, как себя вести? Почему этот мальчик не желает хотя бы на минуту подумать о том, что однажды ему придется стать королем и примером для подражания? Фриц и знать не желал о голландской чистоплотности, соблюдать которую требовал отец; он постоянно пачкал себя духами и пудрой, подобно женщинам, боялся воды и мыла. И походка у него какая-то обманчивая, и даже намека на солдатскую выправку в нем не найти… Зато, танцуя, этот юный щеголь дрыгает ногами, как французская обезьяна! С простыми людьми господин сын разговаривать не изволит, потому что плохо понимает немецкую речь; да есть у него дела и поважнее. На охоту в Вустерхаузене этот неженка не ходит, в военном строе красоты не видит. Придет вечером в Табачную коллегию — и корчит там надменные рожи, вздрагивает при каждой солдатской шутке или возмущенно отмахивается своей ручкой с дурацкими манжетами от табачного дыма. А стоит отцу на параде или смотре прикрикнуть на этот «чертов сброд», забывший, как ружья держать положено, или вправить мозги господам офицерам, Фриц тут же презрительно отворачивается и показывает всем вокруг, как противны ему отцовские манеры. «Синие мундиры» для него, как он однажды при всех заявил, — это «похоронные кители». А сам одевается в шелк и золотую парчу — по последней французской моде, конечно. Если отец хочет честно с ним поговорить, сын делает вид, что умирает от скуки, либо ищет предлог сбежать на женскую половину.

Когда Фридрих Вильгельм обнаружил сознательное сопротивление сына, он предпринял грубую педагогическую контратаку. Начались приказы и ругань. В результате сын начал притворяться, избегать всяких попыток втянуть его в серьезную беседу либо уходил в высокомерное молчание. Граф Зекендорф, находившийся тогда в Берлине, сообщал принцу Евгению 27 июня 1725 г., что тринадцатилетний кронпринц начал терять свою отроческую беззаботность, что он производит странное впечатление, выглядит неестественно и чуть ли не дряхло. Проницательный граф-шпион увидел в этом результат постоянного притворства принца: тот питал глубокую неприязнь к образу жизни отца и испытывал растущее давление, поддаваясь ему только для вида. В дальнейшем педагогические стычки переросли в драматический конфликт поколений. Фридрих Вильгельм, глубоко уязвленный упрямством и неискренностью сына, усиливал контроль. Поймав сына на занятиях его любимой музыкой, он обзывал его «флейтистом-свистуном» или «рифмоплетом». Шлафрок из золотой парчи летел в огонь, французские романы конфисковывались и возвращались книготорговцу со строгим наказом больше не предлагать кронпринцу «развратное» чтиво. Сумму карманных денег отец сократил до предела (двадцать пять талеров в месяц), инструкции воспитателям ужесточались.

Возможно, все еще уладилось бы. Но после того, как 12 октября 1726 г. в Вустерхаузене заключили секретный договор с императором, отменявший великолепный проект «двойной свадьбы», в семье поселились раздражение и злоба. 1727 г. для всех стал чистилищем. Королева, глава английской партии, вынашивала в своих покоях планы мести, в то время как Зекендорф и Грумбков поддерживали короля в Табачной коллегии. Старшие дети, Вильгельмина и Фриц, принимали участие в интриге; мать обычно высылала их вперед. В течение двух лет Софья Доротея, которой уже перевалило за сорок, отбивала любовные атаки своего мужа: хватит с нее детей, она не машина по их производству. Однако открытой политической конфронтации королева избегала. Она ссылалась на мигрень, хваталась за сердце или уходила в свой кабинет. А Вильгельмине и Фрицу доставались окрики и пощечины — при виде того, как разрушается душа семьи, смутно чувствуя интриги за своей спиной, отец давал волю своему буйному темпераменту. И больше всего доставалось кронпринцу — ведь ему следовало быть на стороне короля! В борьбе за сына отец использовал средства неверные и почти крайние.

В начале 1728 г. показалось: перемирие близко. На свое 16-летие кронпринц получил чин подполковника прусской пехоты, а Софья Доротея сумела заставить короля взять с собой сына в официальную поездку к Августу Сильному в Дрезден. Однако на зеркальном дрезденском паркете раскол между отцом и сыном только усилился. В то время как тщеславный и легкомысленный принц переживал первое амурное приключение, Фридрих Вильгельм писал в Берлин: «Здесь христианской жизни и в помине нет. Но Бог свидетель: я не нахожу в этом удовольствия и чист так же, как в детстве, и с Божьей помощью останусь таким до своего конца».

В мае 1728 г. дрезденский двор нанес ответный визит в Берлин. Еще во время пребывания в саксонской метрополии Фридрих Вильгельм прекрасно понял, что его сыночек влюбился в капризную графиню Орсельскую, внебрачную дочь Августа Сильного. И дальнейший рост подросткового чувства кронпринца было решено пресечь с помощью строгого надзора. И все же молодые люди его перехитрили. Вместе с двумя юными польскими графинями Орсельская поселилась в доме скончавшегося в 1725 г. барона фон Принцена на Бургштрассе, напротив Кавалерского моста (позднее моста Кайзера Вильгельма), и там, несмотря на строгий надзор короля, свила любовное гнездышко. Ночным посетителем квартиры долго был прусский кронпринц, прошедший там полный курс секса и эротики. Лишь после отъезда польско-саксонских гостей отец узнал о «распутных» похождениях своего сына на Бургштрассе.

И о другой выходке кронпринца, на этот раз принявшей политическую окраску, король узнал лишь много дней спустя. 11 августа 1728 г., когда Фридрих Вильгельм находился в магдебургских землях с очередной проверкой (кронпринц уклонился от этой совместной поездки, сославшись на частые головокружения), Фридрих в сопровождении подполковника фон Калькштейна инкогнито прискакал из Потсдама в Берлин. В столицу он прибыл в три часа пополудни и был принят дамами как юный бог. Королева во второй половине дня вместе с девятью детьми уехала в Монбижо. При свечах и при широко распахнутых дверях состоялся, как пишет современник, «божественный концерт»; Фридрих и Вильгельмина в течение двух часов «превосходно аккомпанировали» на рояле. В десять вечера концерт окончился, а затем еще час был проведен в разговорах. Подавалось вино. К восторгу дам, русский посол по особым поручениям фон Мардефельд принес собственноручно написанный портрет 14-летней Натальи, сестры русского царя.[36] Чтобы расхвалить все ее достоинства, у посла просто не хватало слов. Пока кронпринц любовался портретом, Вильгельмина подшучивала над братом: возможно, очаровательная русская царевна когда-нибудь станет его невестой. Фридрих рассмеялся и заявил coram publico:[37]«О невесте я буду думать только через много лет. Но если придется ее выбирать, командовать собой я не позволю. Мне также хочется надеяться, что мой уважаемый папаша задумается наконец, захотелось бы ему самому брать в жены женщину против своей воли». Присутствующие сдержанно похлопали в ладоши. Слова наследника, сказанные в присутствии иностранного дипломата, воспринимались как едва ли не прямое объявление оппозиции королю, находившемуся в отъезде.

Достоин удивления тон этого юноши. Времена, когда принц казался Зекендорфу замкнутым и чуть ли не дряхлым, явно миновали.

Для Фридриха не прошел бесследно успех его дрезденского приключения, во время которого польско-саксонское общество осыпало прусского кронпринца розами. Самоуверенность молодого человека выросла настолько же, насколько ухудшилось здоровье и понизился международный авторитет сорокалетнего короля-солдата. Придворные и дипломаты уже привыкли оказывать почтение «восходящему солнцу»; капля за каплей интриги Вильгельмины и матери приносили результаты. И сын почувствовал: отец, выбираясь за пределы своего солдатского мирка, действует как неуклюжий медведь и другие монархи не воспринимают его всерьез. Он слышал, как отца за глаза называют «фельдфебелем на троне», считая его духовно и умственно ущербным и чуть ли не варваром. Кронпринц не обольщался почестями, воздаваемыми королю, видя, как ничтожно уважение мира к Пруссии. И все это усиливало неприязнь к отцу. Встречаясь с королем, Фридрих корчил надменные гримасы или презрительно ухмылялся. Почти ежедневно между ними происходили отвратительные сцены, причем отец бушевал тем сильнее, чем больше он чувствовал сопротивление сына. Кронпринц писал матери, уехавшей на лето:

«Я нахожусь в полном отчаянии. Король совсем забыл, что я его сын, и обращается со мной как с последним человеком. Этим утром я, но обыкновению, вошел в его комнату. Он тут же набросился на меня и самым жестоким образом стал избивать палкой, пока силы его не оставили».

Безвыходная ситуация. Отец — в беспомощном неистовстве, в полной изоляции, в преддверии сумасшествия. Сын — в отчаянии, его гордость оскорблена, уже не в первый раз он заигрывает с мыслями о самоубийстве. Вот доподлинные слова Фридриха: «У меня слишком сильное чувство собственного достоинства, чтобы терпеть такое обращение и дальше!» Компромисс между такими натурами исключался. Но кому следовало играть роль победителя, а кому — побежденного? 11 сентября 1728 г. принц садится за стол и пишет отцу следующее письмо:

«Мой дорогой папа! Я уже давно не могу решиться посетить своего дорогого папу. Иногда меня отговаривают, но чаще я боюсь еще худшего, чем обычно, приема, поэтому и решился написать письмо. Итак, я прошу своего дорогого отца смилостивиться надо мной. После долгих размышлений я убедился: моя совесть так и не указала на то, в чем я мог бы провиниться. Но если я без умысла чем-либо обидел моего дорогого папу, сим я всеподданнейше прошу прощения. Я неизменно надеюсь, что мой дорогой папа отбросит лютую ненависть, с которой я хорошо познакомился благодаря его поступкам. Иначе я не смогу убедиться в доброте отца и буду вынужден думать иначе. Проникаюсь доверием и надеюсь на милость моего дорогого папы ко мне».

Невероятный документ! И прочесть его надо не один раз. На первый взгляд письмо преисполненно покорности и смиреннейшей мольбы о прощении. В действительности же это речь прокурора: он обвиняет отца в «лютой ненависти» и во всем винит его. За собой сын так и не чувствует никакой вины; отцу пора «отбросить ненависть», то есть признать свои собственные ошибки. И все письмо пронизано ледяной иронией. И ко всему в придачу — шесть раз «дорогой папа», а за каждым «дорогим папой» — звонкая пощечина. Одна провокация следует за другой, сын дает отцу понять, что держит его за дурака.

Король-солдат не располагал оружием саркастических намеков и ироничных непристойностей, будучи грубым и прямым. Но неискренность, лицемерие и провокационный характер этого письма он понял. Диктуя ответ, он будто бился насмерть. Король отвел истерзанную душу, перечислил все недостатки своего «старшенького», и каждое предложение тут дышит разумной строгостью:

«Ты своенравный и злой мальчишка, не любящий своего отца. Ведь когда отца любят, выполняют его приказы. Причем не только когда он рядом, но и когда он тебя не видит. Кроме того, ты знаешь: я терпеть не могу неженок, не умеющих ездить верхом и стрелять, не курящих табак, неряшливых в одежде и носящих дурацкие прически. Я говорил об этом тысячу раз, но все напрасно, и без всяких улучшений. Наконец, ты грубый и чванный, не разговариваешь с людьми, не принадлежащими ко двору, ты не хочешь быть простым и общительным, корчишь дурацкие рожи и ни во что не ставишь мою волю, пока тебя не подчинят ей силой. Сначала возьмись за ум, а потом проси любви и радостей для себя. Это мой ответ. Фридрих Вильгельм».

Здесь сошлись два мира, и оба — непримиримы. Кронпринц и не думает изменить свое поведение и пойти навстречу отцу. Его тактика заключается в намерении либо перехитрить короля-солдата, либо спровоцировать его и выставить на посмешище, желательно в глазах других. То, что Фридрих называет «чувством собственного достоинства», делает его опаснейшим врагом отца, все чаще оказывающегося несправедливым из-за своей грубости. 3 января 1729 г. в столовой берлинского дворца произошла невероятная сцена. Кроме короля и кронпринца, там присутствовали князь Леопольд Анхальт-Дессауский и его сын Леопольд, саксонский посол фон Зуум и множество генералов. Кронпринц начал жаловаться господину фон Зууму на скаредность отца и жизнь в вечной кабале. Между тем он поглядывал на короля, и, когда тот ответил на взгляд сына, Фридрих выразительно крикнул: «И все же я люблю тебя!» Затем он снова продолжил свои жалобы, а убедившись, что все их услышали, Фридрих сделал паузу и вдруг бросился на шею отцу, который, пожалуй, только один и догадывался о неискренности сына. «Ладно, хватит, будь только хорошим парнем», — смущенно пробормотал король, в то время как обманутая и растроганная до слез публика начала выкрикивать тосты в честь кронпринца. Это было неслыханно, это была просто невероятная наглость, грязная комедия от начала до конца.

Вечером Фридрих опять сидел рядом с послом фон Зуумом в Табачной коллегии и презрительно разглядывал отца, пившего пиво и ругавшего «чернильные души». Для сына этот табачный парламент (он назвал его по-французски «tabagie») являлся воплощением зла. Надменно разглядывал он грубое мужицкое общество, едва сдерживаясь, наблюдал за хамскими повадками старой прусской военщины. До какой степени иным миром был для него салон королевы, показывают первые стихи, написанные им:

Я улизнул из tabagie,

Иначе был бы я задушен.

Там говорят лишь о войне,

Их споры мозг и сердце сушат.

Но я навеки пацифист,

Как голубь, перед миром чист.

Сбежав, на пир помчался я,

Чихая от табачных трубок,

И я пришел сюда, друзья,

За королеву выпить кубок.

И все же в отношениях между отцом и сыном целый год соблюдалось нечто вроде перемирия. Стороны не стали ближе друг другу, но все же старательно избегали соблазнов пошевелить угли потухавшего костра. Свое 17-летие кронпринц встретил, разработав тайный план. О его исполнении стало известно в августе 1730 г., а пока Фридрих никому об этом плане не рассказывал. Фридрих Вильгельм, со своей стороны, тоже нуждался в мире: королева снова была беременна, и он желал удержать ее от всяких волнений. Он даже не спорил с сыном, устраивавшим скандал за скандалом. Отношения короля со старшей дочерью Вильгельминой тоже вконец испортились после краха проекта «двойной свадьбы». И Фридрих Вильгельм страдал из-за этого несказанно.

28 февраля 1730 г. в три часа пополудни король, приехавший с сыном из Потсдама в берлинский дворец, немедленно отправился в спальню жены. Софья Доротея, беременная уже шестой месяц, держалась за виски и жаловалась на сильные боли в животе. Фридрих Вильгельм начал ее утешать: «Фикхен, отошли этого доктора Шталя; твоим лейб-медиком теперь буду я. Перестань пить крепкий кофе, это никуда не годится! Ты не должна пить ничего, кроме бульона. Тогда и волнение пройдет…» Софья Доротея, послушная жена, скушала большую чашку бульона и скоро почувствовала облегчение. Довольный король походил, держа руки за спиной, перед кроватью жены, присел на краешек, взял жену за руку и сказал: «Фике, ты у меня уже двадцать четыре года. И я желаю сохранить тебя до конца своей жизни. С ребенком Бог пусть делает что хочет, лишь бы он оставил мне тебя». Затем вошли и Фриц с Вильгельминой. Всхлипывая, принцесса бросилась отцу на шею: «Папа снял с меня тягостную немилость! Я прошу своего дорогого папу любить меня по-прежнему». Фридрих Вильгельм погладил дочь по голове и сказал: «Все хорошо, Вильгельмина. Ты навсегда моя любимая дочь». Затем в переднюю подали ужин, и все девять детей сели за стол. Отец ходил от стола к постели жены и обратно, рассказывал анекдоты и смешные истории, громко смеялся и хлопал детей по плечам. Каждое слово и жест короля дышали семейным счастьем. Когда младший ребенок, четырехлетний Генрих начал плакать из-за того, что ему перед сном больше не дают его любимой рыбы, отец сказал старшей дочери: «Вильгельмина, дай ему немножко, пусть успокоится… Пока мама нездорова, заботиться о Генрихе будешь ты…»

Семейная идиллия оказалась обманчивой. Через три месяца, 23 мая, Фридрих Вильгельм торжествовал: родился здоровый мальчик, принц Фердинанд, и «четверка» мальчиков была наконец в полном составе. Но уже через несколько дней обстановка изменилась: ожидался приезд сэра Чарльза Хотхэма, британского посла по делам «двойной свадьбы». В один миг берлинский дворец вновь охватили интриги: начались усобицы английской и австрийской партий.

Мы уже знаем: король-солдат, атакуемый со всех сторон, очень долго не мог принять решение, и его переговоры с Хотхэмом привели к весьма драматичному итогу. В заключительном скандале не в последнюю очередь виноват оказался наследник трона. Граф Зекендорф подбросил сообщение из Лондона, где говорилось, как кронпринц по настоянию матери написал королеве Великобритании письмо и торжественно поклялся ей не жениться ни на ком, кроме английской принцессы.

Фридрих Вильгельм был взбешен. Так-то обращаются с ним, абсолютным монархом Пруссии? Тайная дипломатия за его спиной? Заговор против его королевского суверенитета, организованный женщинами и собственным сыном, дабы осмеять его перед всем миром? Сэру Чарльзу пришлось уклоняться от пинков короля. Но и упрямого сына разъяренный король избил до крови. Отныне отец и сын даже не скрывали ненависть друг к другу.

Кронпринц был вне себя: кричал в покоях королевы, что не намерен терпеть «эту собачью жизнь» дальше, что «тем или иным способом» положит ей конец. И кронпринц принял решение, сообщив о нем по секрету лишь Вильгельмине: бежать из Пруссии. Побег он обдумывал и в день своего 17-летия. Примерно за полгода до того Фридрих познакомился с неким лейтенантом Гансом Германом фон Катте. 27-летний Катте, сын прусского генерал-лейтенанта, служил в элитном жандармском полку, расквартированном в Берлине. Он был галантен, любезен, образован и тщеславен до мании величия, прекрасно играл на флейте и на фортепьяно и почитал кронпринца сверх всякой меры. Посвятив Катте в план своего побега, Фридрих нашел в легкомысленном лейтенанте не только полное понимание, но и активную поддержку. Бежать он собирался в Англию через Голландию или Францию. Для реализации плана предполагалось использовать совместную с королем поездку на юг или на запад Германии. Катте должен был позднее бежать из Берлина.

В свои намерения Фридрих посвятил и британского посла, а это уже смахивало на подготовку к государственной измене и являлось результатом безответственного поведения Софьи Доротеи, настраивающей сына против отца. Королева науськивала на него старших детей уже много лет. Уже давно она вела тайные переговоры с послами западных держав, Англии и Франции, пытаясь ослабить австрийское влияние Зекендорфа и Грумбкова. Шаг за шагом она толкала сына чуть ли не на предательство своего отечества. Фридрих брал деньги, и большие притом, у английского и польского дворов, вел переговоры и с Версалем. Французский посол сообщал в депеше из Берлина: «Чтобы разоружить отца, необходимо создать партию кронпринца и привлечь на его сторону нескольких офицеров… Думаю, это вполне возможно. В любом случае следует воспитывать принца в благоприятном для Франции отношении». Кронпринц оказался в величайшей опасности: еще шаг — и он становился настоящим предателем! Сын короля находился на грани преступления, каравшегося смертью. Фридрих Вильгельм I, даже не подозревавший о замышлявшихся втайне от него планах, назначил на середину июля поездку в западные страны. На вопрос Грумбкова, возьмет ли тот с собой кронпринца, король ответил утвердительно, мрачно добавив, мол, все уже и так видели, как этот юный хлыщ ведет себя за границей. Король-солдат и не подозревал, что эта поездка станет переломной для его жизни, для его роли отца и главы семейства.

15 июля 1730 г. король с кронпринцем и свитой из двадцати четырех человек отправился в поездку на запад. Дорога проходила через Лейпциг, Кобург, Бамберг, Эрланген и Нюрнберг в Ансбах. Группа прибыла в Ансбах 21 июля и провела там десять дней. Отец и сын почти не разговаривали друг с другом, но и стычек между ними не было тоже. Фридрих написал письмо лейтенанту фон Катте: тот должен был приготовиться. В случае удачного бегства кронпринца Катте должен был тут же покинуть Берлин, чтобы встретиться с Фридрихом в Гааге.

31 июля процессия выехала из Ансбаха и отправилась по направлению к Хейльбронну. Ночь с 4 на 5 августа провели недалеко от Зинсгейма, в деревне Штайнсфурт. Этой ночью Фридрих и решил бежать. В предрассветных сумерках он стоял у амбара и ждал сообщника, пажа Кайта, который должен был явиться с лошадьми. Но провожатые кронпринца в последний момент одумались, сорвав предприятие. Отец так ничего и не заметил. Вместе с сыном они днем осматривали достопримечательности Мангейма. Фридрих снова потребовал от пажа обеспечить его свежими лошадьми; тот, испугавшись, вечером бросился королю в ноги и поведал о планах кронпринца. Два дня Фридрих Вильгельм делал вид, будто ничего не случилось. 8 августа было перехвачено письмо от Катте, убедительно изобличающее намерения принца. И тогда король набросился на сына, причем в прямом смысле слова. Он приказал арестовать Фридриха и доставить его на речной корабль. Схватив сына за волосы, он таскал его по палубе и бил палкой до тех пор, пока у того не пошла кровь из носа. «Никогда еще лицо бранденбургского принца не покрывалось такими знаками бесчестья!» — в отчаянии воскликнул Фридрих.

По распоряжению короля с принцем обращались как с государственным преступником. Конвоиры получили строжайший, под угрозой смертной казни, приказ: по Рейну доставить арестанта в прусскую крепость Везель. Живым или мертвым! 12 августа в Везеле отец и сын встретились снова. Короля трясло от едва сдерживаемой ярости. Смертельно бледный Фридрих встретил отца с высоко поднятой головой. Далее последовал следующий диалог:

Король. Почему ты хотел дезертировать?

Принц. Потому что вы обращались со мной не как с сыном, а как с последним рабом!

Король. Ты и есть всего лишь жалкий дезертир, в тебе нет и намека на честь!

Принц. У меня столько же чести, сколько и у вас. И я сделал лишь то, что вы, по вашим собственным словам, сами сделали бы уже давно.

Фридрих Вильгельм пошатнулся. (Он и в самом деле прокричал однажды сыну: «Если бы мой отец обращался со мной так же, как я с тобой, я бы уже давно сбежал от него!») У него перехватило дыхание; лицо короля побагровело, а глаза полезли из орбит.

В бешенстве он выхватил шпагу. Но тут комендант крепости, генерал-майор фон Мозель, встал на его пути, широко расставив руки: «Сир, проткните меня! Но пощадите своего сына…»

В Берлине ничего не знали о происшествии на Везеле. 15 августа, сорок второй день рождения короля, проходит в развлечениях. На следующий день становится известно об аресте лейтенанта фон Катте. Но трагедии из этого никто не делает; королева устраивает во дворце Монбижо роскошный пир на 27 персон. Лишь к вечеру тучи страха и неизвестности собираются над прусской столицей.

На следующий день придворная дама, обер-гофмейстер королевы г-жа фон Камэке, получает от короля письмо, написанное 12 августа в Везеле: «Фриц хотел дезертировать. Я счел нужным отдать приказ о его аресте. Прошу Вас известить об этом мою жену, постаравшись не испугать ее. Во всем обвиняйте несчастного отца». И только тогда в берлинском дворце началась настоящая паника. Королева и принцесса Вильгельмина завладели шкатулкой кронпринца с письмами и записками, способными выдать причастность обеих дам. Они были уничтожены, а затем Софья Доротея и Вильгельмина всю ночь напролет писали невинные письма их и положили в шкатулку. В страхе прошли десять дней. Охочая до удовольствий королева отменила, как сообщал брауншвейгский посол, все намеченные увеселения.

Воскресным вечером 27 августа прибывший из Потсдама Фридрих Вильгельм I появился у берлинского дворца. Он сообщил собравшимся армейским офицерам пароль: «Бог и Бранденбург». Затем один унтер-офицер и три гренадера привели лейтенанта фон Катте; внесли и его опечатанный письменный стол с потайными ящиками. Присутствовали генерал-майор Грумбков и два важных судебных чиновника, Мюлиус и Гербет. Когда вошел король, Катте упал перед ним на колени: Фридрих Вильгельм сорвал с шеи лейтенанта мальтийский крест и начал бить Катте чем попало: ногами, руками, палкой. На допросе Катте сразу признался, что хотел помочь кронпринцу бежать и собирался в побег сам. Но слово «Англия», которое ожидал услышать король, считавший эту страну целью побега, Катте так и не произнес.

В соседней комнате умирали от страха королева и ее статс-дамы. Когда король вошел, дрожащая Софья Доротея шагнула ему навстречу. Муж поприветствовал ее сообщением о казни этого негодяя Фрица. Но одна из дам шепнула королеве, что это неправда; она знала совершенно точно: кронпринц еще жив. Фридрих Вильгельм грубо потребовал выдать ему личные бумаги кронпринца. С красным от гнева лицом он начал рыться в письмах, заблаговременно подброшенных сестрой и матерью. Между тем в комнату вошли сыновья Август Вильгельм и Генрих в сопровождении шести дочерей. Отец набросился на Вильгельмину, подобно тигру. Он бил принцессу по щекам, досталось ей и палкой. Визжащие и плачущие дети столпились в кучу. Но король не мог себя сдержать. Он кричал, что найдет доказательства вины Фрица и Вильгельмины, а потом казнит их. Рыдающая королева убежала прочь. Г-жа фон Камэке отважно заслонила собой Вильгельмину и стала говорить королю: «Сир, прежде вы находили славу в том, чтобы быть справедливым, богобоязненным королем. Побойтесь же и сейчас нарушить Божьи заповеди! Оба монарха, убившие собственных сыновей, Филипп II и Петр I, умерли, не оставив наследников. Весь мир будет произносить ваше имя с отвращением. Возьмите себя в руки, ваше величество! Приступ гнева можно простить. Но теряющий самообладание становится преступником…»

Фридрих Вильгельм схватился за голову, будто проснулся после страшного сна. Он подошел к г-же фон Камэке, долго смотрел ей в глаза и, откашлявшись, сказал: «Вы слишком смелы, мадам. Но я не злюсь на вас. Вы думаете правильно. Я уважаю вас за откровенность. Ступайте, успокойте мою жену».

4 сентября кронпринца, доставленного с Рейна через Миттенвальде и Тройенбритцен, посадили в камеру крепости Кюстрин. Днем позже его учителю Дюану де Жандо было приказано покинуть столицу в течение шести часов и ехать в Восточную Пруссию, в город Мемель. В тот же день Фридрих Вильгельм издал распоряжение, адресованное губернатору Кюстрина:

«Дорогой генерал-майор и губернатор фон Ленель! Я требую Вас уделять арестованному принцу Фридриху пристальное внимание. Вы не должны разрешать ему разговаривать ни с кем, кто бы то ни был, даже с его слугой, когда тот будет рядом с ним. Слуга должен жить не при нем, а в городе. Когда он будет приносить еду или белье, всегда должен присутствовать офицер, дающий на то согласие и внимательно следящий за происходящим, дабы слуга тайком не передал арестанту письмо или какие-нибудь вещи. Вы также не должны разрешать арестованному отправлять или получать письма. Обо всем, что он делает, Вы должны каждую неделю писать рапорт и представлять его мне. Если кто-то будет устно или письменно спрашивать Вас о самочувствии и поведении арестованного, Вы не должны отвечать никому, в том числе и коменданту крепости, заранее его об этом предупредив».

Король-солдат распорядился также приносить принцу еду из кюстринского трактира: обед стоимостью в шесть, а ужин — в четыре гроша. В ноже и вилке ему следовало отказывать: измельчал мясо ножом дежурный офицер. В середине октября кронпринц дал пощечину лейтенанту, пришедшему, как и полагалось, в восемь часов вечера тушить свечу в его камере. А над тайным советником Гербетом, когда тот потребовал объяснений, Фридрих только посмеялся: «Что ему надо? Допрашивать он может мошенников и воров, а не меня…» 22 октября король распорядился о созыве военного трибунала.

Через три дня военный трибунал под председательством генерал-майора фон дер Шуленбурга собрался в Кепенике. Трибунал составляли три генерал-майора, три полковника, три подполковника, три майора и три капитана. Генерал-аудитор Мюлиус, тайный советник Гербет и аудитор жандармского полка Румпф входили в состав трибунала без права голоса, в качестве консультантов. Для вынесения решения трибуналу понадобилось три дня. По поводу кронпринца трибунал объявил себя не в состоянии «судить о сыне и семье нашего короля»: сын предавался отцовской милости. Лейтенанта фон Катте, признанного виновным в заговоре против короны и попытке дезертировать из армии, девять офицеров решили приговорить к смерти, а семь — к пожизненному заключению. Поскольку голос председателя был решающим, а генерал-лейтенант фон дер Шуленбург высказался за более мягкий приговор, трибунал рекомендовал королю наказать Катте пожизненным заключением в крепость.

В первой половине дня 29 октября Фридрих Вильгельм прочитал решение трибунала. Он пришел в ярость, швырнул бумаги на пол и велел вызвать к себе тайного советника Гербета. Тот все же остался на стороне трибунала. Вечером король-солдат бушевал в Табачной коллегии: ему нужна была голова «этого дезертира Фрица». Генерал фон Будденброк выскочил и крикнул: «Сир, если вы непременно жаждете крови, пролейте мою! Но кровь принца вы не получите, пока жив я…» Старый князь Леопольд тоже энергично выступал за кронпринца. Как имперский князь, он утверждал, что и кронпринц Фридрих, будучи курпринцем Бранденбургским, является таким же имперским князем. А стало быть, король не имеет права расправляться с сыном самочинно, в обход императора. Фридрих Вильгельм вспылил: «Вы так думаете, князь? Отлично. Если император и империя захотят отказать мне в праве судить курпринца Бранденбургского, я велю доставить дезертира Фрица в Пруссию (т. е. в провинцию Восточная Пруссия. — Примеч. авт.) и буду вершить справедливость там, в суверенном королевстве…»

На следующий день, 30 октября, граф Зекендорф передал королю-солдату письма от императора и от принца Евгения, взявшихся быть посредниками. Прочитав послания, Фридрих Вильгельм на два дня уединился в Вустерхаузене. Жизнь его сына была спасена! Что же касается лейтенанта фон Катте, то 1 ноября 1730 г. король издал следующее предписание трибуналу:

«Относительно лейтенанта фон Катте, его преступления и вынесенного по этому делу приговора военного трибунала: Е.К.В. не привык настаивать на самых суровых карах, но, напротив, всегда старался по возможности смягчить их. Однако этот Катте — офицер, состоявший на службе не просто в моей армии, а в жандармском полку. А поскольку армейские офицеры должны быть мне верны, такой верности тем более следует ожидать от офицеров полка, предназначенного для охраны лично Е.К.В. и Его королевского дома. Но Катте вступил в заговор с будущим королем и готовил побег вместе с иностранными министрами и послами, в то время как он не только не должен был так поступать, но, напротив, был обязан доложить о покушении на заговор Е.К.В. и господину генерал-фельдмаршалу фон Нацмеру. Поэтому Е.К.В. не видит причин, но которым военный трибунал не приговорил его к смерти.

Е.К.В. никогда не поступит таким образом с офицером или чиновником, оставшимся верным своей присяге и долгу. Но если подобные вещи произошли однажды, они могут повториться. И все преступники отныне смогли бы ссылаться на то, как поступили с Катте и как легко он отделался, а потому требовать такого же отношения к себе.

В своей юности Е.К.В. тоже прошел школу и выучил латинскую пословицу: „Fiat justitia et pereat mundus“.[38] Итак, настоящим Е.К.В. изъявляет свое основанное на законе решение: хотя за подготовку преступления против Его Величества Катте заслужил, согласно законам, растерзание раскаленными клещами, но, уважая семью Катте, его должно лишить жизни с помощью меча».

Последний абзац этого документа гласил:

«Военный трибунал, зачитывая Катте приговор, должен ему сообщить, что Его Королевское Величество весьма опечален. Однако будет лучше, если умрет он, чем если бы из мира ушло правосудие. Вустерхаузен, 1 ноября 1730 г. Фридрих Вильгельм».

6 ноября лейтенанта Катте, за три дня до того доставленного из Берлина в Кюстрин, повели на казнь. Она совершилась внутри крепости, и на эшафот преступнику пришлось пройти мимо камеры кронпринца. Бледный как смерть кронпринц стоял у решетки; его поддерживал дежурный офицер. Когда Фридрих увидел своего друга, шагающего твердой походкой, с шляпой под мышкой левой, как и предписывал устав, руки, он разрыдался. «Катте, мой милый! Прости! Тысячу раз прости! — закричал кронпринц по-французски. — Умоляю именем Бога: прости!» Катте почтительно послал ему воздушный поцелуй и прокричал в ответ: «Не надо просить прощения, мой принц! Я рад умереть за вас». Перед тем как палач нанес смертельный удар, кронпринц потерял сознание.

Страшное известие потрясло страну. Свинцовая тишина нависла над Пруссией. Королева заперлась в своих покоях. Принцесса Вильгельмина, вызывавшая преклонение лейтенанта фон Катте, переживала тяжелое нервное потрясение. Через две недели после казни на парадном плацу Потсдама произошел знаменательный инцидент: восьмилетний принц Август Вильгельм, обучавшийся главным приемам обращения с мушкетом, отказался продолжить занятия. Король увидел это, подошел и сказал: «Если ты не будешь заниматься дальше, ты не сможешь носить темляк». Мальчик пристально посмотрел на него и ответил: «Дорогой папа! Я как раз хотел его вернуть…» Отец гневно прервал его: «Тогда ты не сможешь стать офицером!» Маленький принц сказал: «Я об этом и не прошу! Мой дорогой папа велит рубить головы своим офицерам…» Тут же он стал получать одну оплеуху за другой. Затем принц отправился под домашний арест. Его воспитатель, военный советник Линденер, был строго предупрежден.

В конце ноября, через три месяца заключения, кронпринца Фридриха освободили из тюрьмы. Он мог покинуть крепость, но перед этим должен был дать клятвенное обещание. Во-первых, он обязался никому не мстить за свой арест, во-вторых, отныне во всем подчиняться отцовской воле, в-третьих, не жениться без ведома и согласия короля. В случае нарушения клятвы Фридрих лишался прав наследника трона и достоинства курпринца Бранденбургского.

Через два дня после освобождения в семь часов утра кронпринц приступил к исполнению обязанностей в кюстринской камер-коллегии, куда был направлен по распоряжению отца. Официально его должность называлась «судебный следователь», то есть кронпринц был стажером. Носить униформу ему не приходилось — он был отчислен из прусской армии. Служба в камер-коллегии продолжалась ежедневно с семи до половины двенадцатого, а затем с пятнадцати до семнадцати часов. Кронпринц был обязан слушаться председателя камер-коллегии, основательно изучать дела и аккуратно проверять все счета. Во второй половине дня Фридриху предстояло заниматься перепиской либо слушать лекции камер-директора Гилле и военного советника Хюнэке по финансовому или полицейскому делу, но в основном по разным отраслям экономики. В перерывах допускались беседы с инструкторами, темы которых также ограничивались королем: «о слове Божьем, об устройстве и законах государства, о мануфактурах, о полиции, о возделывании земель, о финансовых отчетах» и так далее. Впервые в жизни Фридрих занялся полезным делом. Бессмысленной жестокостью явилось ограничение права на переписку: одно письмо в месяц отцу и одно матери, и больше никому. Кроме того, кронпринцу запрещалось слушать музыку и играть на флейте. Во французском чтиве Фридриху было отказано. Если уж ему непременно хотелось читать, он мог взять Библию, сборник евангельских песнопений или труд Арндта «Об истинном христианстве».

Декабрь 1730 г., вплоть до кануна Рождества, король провел в Потсдаме. Гнев все еще не покидал его. Трижды он приглашал в гости своего друга, князя Леопольда, и трижды получал отказ, что не улучшало его настроения. Гнетущая атмосфера царила и в берлинском дворце. Королева до сих пор не выходила из своих комнат. Страх и угрызения совести продолжали мучить ее. С 7 ноября Вильгельмина лежала в постели и ни с кем не разговаривала. Брауншвейгский посол сообщал: «Во всем дворце стоит тишина».

Рождество 1730 г. прошло мрачно. Сочельник пришелся на воскресенье. Во второй половине дня король отправился на рождественский базар и накупил для маленьких принцев и принцесс «всяческих забавных вещиц». Вечером королева могла раздать подарки детям. Но согласно приказу короля, Фриц и Вильгельмина не получили ничего. Члены семьи почти не разговаривали друг с другом. Женщины и девочки ходили с унылыми лицами. О единственной радости короля-солдата в эти мрачные дни сообщал брауншвейгский посол: «В первый день Рождества генеральская вдова фон Дёрфлинг принесла королю во дворец блюдо тушеной кислой капусты с зажаренным гусем, поскольку Его Вел. очень любит это кушанье, а на второй день праздника — блюдо прекрасных яблок, также милостиво принятых».

И лишь в апреле 1731 г. забрезжила надежда на то, что король поставит «милость выше права» и сделает шаг к примирению с сыном. Вся Европа являлась горячей сторонницей Фридриха. И в то время как король поражал мир своей грубостью и безвкусицей — именно тогда он похоронил придворного шута Гундлинга в винной бочке, — брауншвейгский посол сообщал (28 апреля) из Берлина:

«В сообщениях из Кюстрина говорится: кронпринцу присылают разные деликатесы, вина, снедь, ликеры и другие подарки из Франции, Англии, Голландии, Гамбурга, Любека, Данцига и других мест, причем анонимно; видимо, иностранные монархи весьма сострадают этому необычному принцу; они продолжают надеяться, что после их подарков король скорее позволит ему дышать полной грудью».

И все же перелом в конфликте отца и сына наметился лишь 10 мая. В этот день князь Леопольд, четырежды отклонявший приглашение короля, приехал в Потсдам и вместе с герцогом Бевернским посетил дворец. Король-солдат, осчастливленный появлением друга, старого князя Леопольда, надолго закрылся на совещание с обоими посетителями. Князь Леопольд атаковал августейшего друга требованиями заключить наконец мир со своими старшими детьми. Он, князь Леопольд, и сам может съездить в Кюстрин и привезти сюда кронпринца. И хотя Фридрих Вильгельм остался непоколебим в отношении к Фридриху, он намекнул на возможность примирения с принцессой.

Через две недели Вильгельмина вместе с принцессами, 12-летней Софьей и 8-летней Амалией, ожидали в берлинском дворце короля, официально объявившего о встрече с ними. Едва отец вошел, рыдающая Вильгельмина бросилась ему в ноги, умоляя о «милостивом прощении» за то, что «рассердила» дорогого папу. Потрясенный ее раскаянием, отец поднял принцессу и обнял ее. Но Вильгельмине тут же пришлось дать ему обещание отказаться от «английского вздора» и выйти замуж за того, кого найдет для нее отец. Тут появилась и королева, не видавшая любимую дочь Вильгельмину с конца января. Стоит ли говорить, как рада она была примирению дочери с отцом! Брауншвейгский посол сообщал своему двору: «Не хватало лишь одного: если бы кронпринц снова оказался на свободе, радость достигла бы вершины».

Вечером того же дня король написал очень серьезное письмо гофмаршалу фон Вольдену, стерегущему его сына в Кюстрине и заботившемуся о нем:

«Ваш подчиненный, кронпринц, должен приучаться вести скромный образ жизни: выбросить из головы всю английскую и французскую дурь, оставить только прусское и иметь немецкое сердце! Он также должен узнать, что его старшая сестра через четыре недели выходит замуж за маркграфа Байройтского: a propos[39] я считаю, Фридриху также нужно жениться на принцессе, не принадлежащей к английскому королевскому дому. Но у него будет возможность выбора, о чем, впрочем, Вы можете ему сказать».

15 августа 1731 г., в сорок третий день рождения короля, состоялась наконец встреча отца и сына, не видевшихся уже год. Грумбков изобразил ее следующим образом.

Прибыв в Кюстрин, Фридрих Вильгельм I, в сопровождении «многих сотен людей», тут же направился в дом губернатора. Короля сопровождали генералы Грумбков и Лепель, а также полковник фон Дершау. Гофмаршал фон Вольден отправился за кронпринцем, и через несколько минут Фридрих в сопровождении камер-юнкеров фон Роведеля и фон Нацмера вошел в комнату, где король стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу. Когда отец обернулся, сын упал перед ним на колени. Фридрих Вильгельм велел сыну встать и тут же набросился на него: «Слушай, мой мальчик: даже если бы тебе было шестьдесят или семьдесят лет, ты и тогда не смог бы мною командовать!» Далее грозным тоном были еще раз перечислены все прегрешения принца, и прежде всего долги: живущий в долг подобен вору. Думал ли он, сын, о том, что, собственно, произошло бы в случае удачного побега? «Ты разбил бы сердце своей матери, а Вильгельмина всю жизнь провела бы в месте, куда не заходят ни солнце, ни луна».

И пока мертвенно-бледный кронпринц, стиснув зубы, слушал короля, тот расхаживал перед ним по комнате. Наконец король перевел дыхание и заговорил спокойно и серьезно: «Прошел уже год со дня твоего позорного поступка. Ты помнишь, какой страшный, безбожный поступок ты совершил. А ведь я с детства держал тебя при себе: делал все, и добром, и силой, чтобы ты стал честным человеком. Из-за твоего дурного поведения я не раз обращался с тобой грубо и жестоко, но делал это в надежде, что ты образумишься, будешь вести себя хорошо и попросишь прощения. Но все было напрасно. Ты всегда был упрям».

Внезапно король остановился перед сыном и напрямую спросил: была ли Англия истинной целью его побега? Принц, на всех допросах отрицавший это намерение, ответил утвердительно. Король кивнул и сказал: «Единственное, чем можно загладить вину, — это попытка загладить ее во что бы то ни стало, из всех сил». Принц бросился королю в ноги и стал молить его о самых тяжелых испытаниях: он вытерпит все, лишь бы вернуть милость короля. Отец пристально посмотрел на сына, а затем задал свой главный вопрос:

Король. Ты подговорил Катте? Или Катте подговорил тебя?

Принц. Я подговорил его…

Король. Наконец-то ты сказал правду. Мне это нравится.

Принц медленно встал на ноги. В комнате воцарилось молчание. Фридрих Вильгельм спокойно продолжал: «Как тебе нравится жизнь в Кюстрине? Ты все еще ненавидишь Вустерхаузен и „похоронные кители“, как ты называл униформу? Наверное, да, потому что тебе не нравится мой образ жизни. Это понятно: у меня нет французских манер, я не умею остроумно говорить, что, впрочем, считаю признаком бездельников. Нет, я немецкий князь, таким я буду и таким умру! Так скажи мне, чего ты добился благодаря своему упрямству и злому сердцу? Ты всегда ненавидел все, что люблю я. Когда я что-то замечал, ты этого не видел. Если я отправлял под арест офицера, ты жалел его и ходатайствовал за него. Настоящих друзей, которые со мной заодно, ты ненавидел и избегал. Но тех, кто тебе льстил и укреплял в злых намерениях, ты привечал… Плоды своего поведения ты пожинаешь теперь…»

Вскоре король перешел на «язык религии» и стал, по свидетельству Грумбкова, говорить сыну, «какие horrible suiten (страшные последствия. — Примеч. авт.), в соответствии с absoluto decreto (в соответствии с кальвинистским учением о предопределении. — Примеч. авт.), влечет за собой грех, которым Бог отмечает грешника». Кронпринц стал клятвенно заверять отца в том, что разделяет его христианские убеждения. Фридрих Вильгельм сказал: «Если безбожник согрешит против своего долга, против Бога, короля и отца, он должен упасть на колени и страстно просить Иисуса Христа спасти его и наставить на путь истинный. И если молитва исходит из сердца, то Иисус, возлюбивший всех людей, его услышит».

Он протянул сыну руку и сказал, что прощает ему все. Фридрих разрыдался.

Взволнованный король отвернулся и вышел в соседнюю комнату. Кронпринц пошел за отцом и поздравил его с днем рождения. Фридрих Вильгельм обнял сына, а затем покинул губернаторский дом и направился к карете. Фридрих последовал за ним и на улице, в присутствии «многих сотен людей», поцеловал ему ноги. Король поднял его со словами: «Я верю в твою преданность и хочу заботиться о тебе и дальше».

Через три дня после кюстринской встречи с сыном Фридрих Вильгельм въехал в столицу. Было около одиннадцати утра. Толпы ликующих берлинцев провожали карету короля до самой дворцовой площади, так как разнесся слух, будто отец и сын окончательно помирились и кронпринц возвращается домой, к матери. Публике пришлось испытать разочарование: кронпринц Фридрих из кареты не вышел. Через десять дней берлинцы повалили к Монбижо, надеясь увидеть боготворимого принца там, на вечернем концерте у королевы. Брауншвейгский посол сообщал: «Они обманулись в своих надеждах, однако стало известно, что возлюбленный ими кюстринский узник снова вернется в Вустерхаузен. На этой неделе полковник фон Вреех принимает его в своем прекрасном поместье, расположенном в двух милях от Кюстрина; там принц должен день за днем наслаждаться вместе с полковником охотой».

Однако Фридрих не собирался отправляться в Вустерхаузен; по приказу короля, местом его постоянного пребывания остался Кюстрин. Правда же заключалась в том, что сейчас кронпринц, с согласия короля, смог покинуть этот город и совершить небольшое путешествие по его окрестностям. После этого он, как и прежде, принялся за работу «стажера» в кюстринской камер-коллегии. Но теперь в его обязанности входило инспектирование королевских поместий (доменов) и подробное их описание, для чего кронпринцу приходилось вести обстоятельные беседы с арендаторами и крестьянами. Вернувшись в Кюстрин, он должен был составить детальный отчет о поездке и выслать его отцу на проверку. Ему следовало находить великое в малом.

Воскресным днем 18 ноября 1731 г. в Берлине состоялось обручение принцессы Вильгельмины и маркграфа Байройтского. Впервые за полтора года после катастрофы в Везеле все увидели короля-солдата довольным. Еще бы! Ведь это обручение окончательно разрушало злополучный проект «английской свадьбы»! (Король и помыслить не мог, что уже через полтора года эта интрига получит продолжение.) Фридрих Вильгельм лично проверил все приданое невесты и убедился в его отменном качестве. По возвращении из церкви молодые легли в постель «в присутствии роскошно одетой именитой публики». Фридрих Вильгельм произнес для новобрачных трогательную и смешную речь, спел песенку и потребовал от них сомкнуть уста в страстном поцелуе. Затем король и королева пожелали молодым спокойной ночи, и все отправились в главный зал — танцевать до утра. Но торжество было омрачено: кронпринц так и не приехал, хотя Вильгельмина в слезах умоляла об этом отца.

Через пять дней, 23 ноября, во дворце снова устроили большой бал; король дал его в честь Вильгельмины. Через городские ворота проехал молодой всадник, назвавшийся в темноте польским офицером. То был кронпринц Фридрих. Два дня назад отец тайно послал к нему курьера с предписанием: явиться на бал в Берлин. В соответствии с приказом принц явился на квартиру к полковнику фон Дершау — его дом стоял в берлинском предместье. Там принц переоделся в приготовленный для него иссиня-серый камзол с серебряными позументами (мундир тайного советника короля). В этом костюме принц внезапно явился на бал через полтора часа после его начала. Все были потрясены. Музыка умолкла. Только король удовлетворенно потирал руки — ведь спектакль устроил он сам. Братья и сестры с визгом бросились к Фрицу. «Радость этого события не поддается описанию, — сообщал брауншвейгский посол, — и многие высокие особы, а также простые люди плакали от счастья».

Для Фридриха Вильгельма этот вечер стал самым радостным событием в жизни. Улыбаясь, он расхаживал по празднично украшенным залам. Король был полностью доволен: Вильгельмина вышла замуж за немецкого принца, Фриц вновь принят в семью. Все вокруг него гремит, поет и веселится, все так, как он любит. В одном из залов дворца собрались представители городских сословий, приглашенные лично королем. Здесь находились советники, секретари, сборщики налогов, купцы и простые ремесленники — всех пригласили с женами. Нигде в Европе и подумать бы не решились пригласить «подлый народ» во дворец на королевскую свадьбу. Но именно с ними король-солдат и чувствовал себя лучше всего. Под музыку цыганского оркестра мужья хватали под руки жен, танцевали и с криками прыгали по залу. Фридрих Вильгельм стоял в дверях и смотрел на эти забавы «с величайшим удовольствием».

В десять вечера начался праздничный ужин, сопровождаемый «виртуозной музыкой». После ужина король танцевал с Вильгельминой, а затем пригласил на танец герцогиню Бевернскую. (Кронпринц Фридрих не танцевал ни с кем, даже с сестрой, но стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на праздничную сутолоку.) Среди ночи Фридрих Вильгельм запретил лакею, стоявшему при дверях, в течение ближайших трех часов кого-либо впускать или выпускать, а сам отправился в свой кабинет. За эти три часа естественные нужды гостей обострились до предела. Почти все просились выйти из зала, но всем было отказано. Наконец в три часа ночи подошел всласть выспавшийся Фридрих Вильгельм и двери открыли. Увидев, как дамы мчатся к заветной цели, король от смеха чуть живот не надорвал. Он свистнул в пальцы и крикнул музыкантам: «Польскую!» Ураганом понеслась по дворцу мазурка, а король схватил Вильгельмину и закружился с ней в танце. Потом настала очередь Ульрики, и снова король танцевал, пока не начал задыхаться. Под конец зазвучал полонез, и процессия во главе с издающим крики королем двинулась в соседний зал, в другой, третий, четвертый…

В следующие дни каждый, имевший чин и имя, пытался добиться встречи с кронпринцем. Но кронпринц всем самым недвусмысленным образом дал понять, что он предан одному только королю и больше никому, что с ним лучше дела не иметь и что он ничего не забыл. Как сообщал брауншвейгский посол, он «недовольно морщился при виде то одного, то другого генерала, а на некоторых смотрел свысока».

27 ноября кронпринц явился в кабинет отца с рапортом. Король снова принял его в прусскую армию. Он преподнес сыну униформу, офицерскую шпагу и присвоил ему чин генерал-майора пехоты. В рассветных сумерках 4 декабря кронпринц, за эти дни так ни с кем и не поговоривший по душам, отправился назад, в Кюстрин.

Кошмарное противостояние отца и сына продолжалось полтора года, с августа 1730 по декабрь 1731 г. В следующие полтора года сын вел себя так, как хотел король-солдат. 10 марта 1732 г. Фридрих по приказу отца объявил о своей помолвке с принцессой Елизаветой Кристиной Брауншвейг-Бевернской, племянницей императрицы. В мае 1733 г. король-солдат впервые посетил полк своего сына и удостоил Фрица похвалы высшей степени. 12 июня 1733 г. кронпринц и принцесса Елизавета Кристина заключили брак во дворце Зальцдалюм близ Вольфенбюттеля.

Фридрих Вильгельм I одержал победу по всем направлениям. Он разрушил «авторитет юнкеров» и сломил сопротивление сына. Но какой ценой! Он казнил человека, разбив сердце сыну. Король добился покорности наследника, ввергнув того в состояние ужаса, рабской покорности, лицемерия. И вопреки, а не благодаря Фридриху Вильгельму кронпринц внутренне не сдался, а сразу же после смерти отца этот удивительный молодой человек выпрямился, подобно согнутому ураганом дереву, и явил всему миру свой истинный облик.

Отец видел сына насквозь. С учетом феноменального незнания королем людей это чудо можно объяснить лишь его любовью и самолюбием, поскольку в старшем сыне Фридрих Вильгельм желал родиться заново. Фридрих действительно рос крайне несимпатичным юношей: высокомерный, циничный, он «не хотел быть простым и общительным», чванился родословной, а в своем эгоизме не остановился даже перед «изменой», то есть дошел до сотрудничества с иностранными державами против собственного отца и государства. Сын постоянно давал понять своему неуклюжему отцу, как он презирает его за неумение «остроумно говорить». Высокомерие ослепило сына: он и внимания не обращал на титанические усилия этого человека, сумевшего вопреки всем известным законам природы вырвать свою страну из грязи и нищеты.

Но победа Фридриха Вильгельма оказалась пирровой победой. Он не смог добиться любви и уважения сына в последние годы своей жизни. Лишь за два дня до смерти он догадался, какая неукротимая энергия, какие небывалые таланты скрыты в этом «Фрице». Как король Фридрих Вильгельм одержал победу в битве за государственный суверенитет; как отец он проиграл сражение за сына.

Должно было пройти еще много лет. И лишь во время ужасов Семилетней войны, когда Фридрих Великий отчаянно сражался за существование Пруссии и считал себя на грани краха, однажды ночью, в походе, он проснулся в ледяном поту и прошептал: «Отец, правильно ли я поступаю?»

Через тридцать лет после начала трагического конфликта отца и сына, весной 1758 г., в промежутке между сражениями при Лейтене и Цорндорфе, беседуя с чтецом де Каттом, Фридрих вынес справедливый приговор отцу:

«До чего же это страшный человек! Но и до чего же справедливый, умный, сведущий! Вы и представить не можете, какого порядка во всех ветвях управления государством он добился. Ни один монарх не смог бы превзойти его в умении вникать в малейшие подробности. А он вникал в них, чтобы, по его же словам, довести до совершенства все части государственного аппарата. И только благодаря его заботам, его неустанным трудам, благодаря мучительной справедливости его политики, его поразительной бережливости и строгой дисциплине, введенной в созданной им армии, стали возможны все мои прежние достижения».


Маскарад | Фридрих Вильгельм I | Веротерпимость