home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Детство

14 августа 1688 г. в Берлине, столице Бранденбурга, родился принц. Здоровый мальчик весом в шесть с половиной фунтов был крещен Фридрихом Вильгельмом — в честь деда. Родился внук Великого курфюрста, мысль о котором умиляла прославленного князя из рода Гогенцоллернов на смертном одре три месяца назад.

Позднее историографы Пруссии пытались увидеть нечто особое в этом дне рождения, озарившем всю прусскую историю. На самом же деле день 14 августа никому — кроме родителей, конечно, — не давал поводов для особых волнений и надежд. Одним принцем и маленьким горожанином в Берлине стало больше — ну и замечательно. Это событие не стало политическим, оно утонуло в суете, охватившей тогда двор курфюрста в Берлине так же, как и всю Европу. Минуло три месяца с того дня, как великий курфюрст почил, а его сын, Фридрих III, взошел на отцовский трон. Три месяца, как Вильгельм Оранский, протестантский штатгальтер Нидерландов, высадился в Англии и, одолев католических Стюартов, предрешил становление Великобритании как мировой державы и по-прежнему вековой соперницы Франции.

Очевидно, что рождение бранденбургского принца Фридриха Вильгельма произошло в наименее благоприятный момент. Государства, как и люди, имели слишком много других забот, чтобы беспокоиться о новорожденном принце, крещенном водой Шпрее. Даже его отец, курфюрст Фридрих III, не способен был сосредоточиться на рождении наследника. Вот уже три месяца курфюрст участвует в спектакле по поводу смерти своего отца, желая обратить внимание света на Берлин. Уже в день отцовской кончины он отправил ко всем дворам Европы курьеров с детальной программой траурных церемоний и приглашениями. Днем позже в бранденбургских крепостях Шпандау и Кюстрин войска присягали на верность новому господину, а возле замка в Потсдаме губернатор, генерал-фельдмаршал и лейтенант фон Шёнинг при народе взмахнул своей шляпой и трижды прокричал: «Виват Фридриху Третьему, курфюрсту Бранденбурга!» В четыре утра 17 мая набальзамированное тело Великого курфюрста доставили из Потсдама в драпированный черным зал берлинского дворца и положили на золотую парчу церемониального ложа. Позднее, 21 мая, покойника торжественно перенесли в замковую часовню. Четыре месяца министры и генералы, полковники и лейтенанты с креповыми повязками на шляпах и с черными шелковыми лентами на эфесах шпаг стояли у открытого гроба в почетном карауле. И все это время шли и шли послы европейских властителей, чтобы оказать почтение покойному и поклониться новому курфюрсту.

Лишь 12 сентября, через четыре недели после едва замеченного рождения принца Фридриха Вильгельма, усопшего торжественно доставили в фамильный склеп старого берлинского собора, где уже лежали останки пяти бранденбургских курфюрстов, и тело Великого курфюрста воистину обрело покой. (До 1750 г., когда гробы с курфюрстами были переправлены в склеп заново отстроенного собора в берлинском Люстгартене. Фридрих Великий, лично наблюдавший за этим, велел оставить гроб курфюрста открытым. Лик и верхняя часть тела покойного хорошо сохранились. Огромное жабо, желтые перчатки с отворотами до локтей и роскошный княжеский парик украшали его. Правнук долго смотрел на деда, затем поклонился и сказал приближенным: «Messieurs, celui-ci a fait des grandes choses» — «Господа, сей муж вершил великие дела».)

Но не только почести предку, небывало пышные для тесных улиц Берлина, удерживали Фридриха III от порывов радости и отвлекали его от колыбели, где барахтался в своих пеленках сыночек Фридрих Вильгельм. На горизонте европейской политики собирались тучи, и в берлинском дворце одно заседание Государственного совета следовало за другим. Сильнейший властитель континента, Людовик XIV, прославленный французский «король-солнце», шесть лет назад переехавший в роскошный Версальский дворец — отныне символ королевского достоинства, — подтянул воинские части к границам рейха. Император в Вене Леопольд I поспешно заключил союз с «морскими державами» Англией и Голландией, которые не признавали первенства Франции ни в Европе, ни в заморских землях. Война витала в воздухе, и Европа раскололась на два блока. Пропаганда опиралась на то, что уже тогда лицемерно называлось «европейским равновесием», хотя речь шла о другом: Франция Людовика XIV использовала к своей величайшей выгоде тридцатилетнюю бойню 1618–1648 гг. и теперь собиралась унаследовать старинную власть германских императоров, в то время как Лондон при виде континентального конфликта намеревался уйти в его тень и распространить свое превосходство на море и на прибрежные земли Атлантического океана.

Девять лет (1688–1697 гг.), вплоть до Рисвикского мира, борьба идет во всех направлениях, но прежде всего в Германии и в Голландии. Это и первые годы жизни маленького принца Фридриха Вильгельма, подраставшего во дворцах Берлина и Потсдама. Но ведь известно, как важны впечатления, дающие пищу уму и фантазии ребенка в первые десять лет его жизни.

Что может впечатлить маленького Фридриха Вильгельма в те 1688–1697 гг., когда повсюду звучит боевая труба и грохочут пушки? О чем разговаривают взрослые, когда он сидит с ними за столом или прислушивается к их вечерним беседам у камина?

Осенью 1688 г. две французские армии напали на Пфальц и Рейнланд и прошли через эти земли с грабежами и пожарами. Людовик XIV, уже в 1679 г. отхвативший Эльзас и Лотарингию, в 1681 г., нарушив мир, напал на имперский город Страсбург и сделал его своим. Он учел затруднительное положение императора Леопольда, с 1683 г. едва сдерживавшего натиск орд турецкого султана, дошедших до ворот Вены. Впервые за всю историю Германии перед ней встала проблема войны на два фронта, впервые ей приходилось вести борьбу, оказавшись между Западом и Востоком (и это положение стало ее участью на следующие двести пятьдесят лет).

Уже сорок лет, с Вестфальского мира 1648 г., немецкий рейх — лишь призрак самого себя: безвластный, бессильный, расчлененный. Курфюрст Баварии, например, открыто симпатизирует французам. Но вот по Германии прокатился крик ужаса: стало известно, какие жестокости творили французы на немецкой земле. Под началом генералов Меласа и Лувуа они прилагают все усилия к тому, чтобы превратить Рейн-Пфальц и даже всю юго-западную Германию в пустыню. Это подлинное варварство. Славные имперские города Вормс и Шпейер стали грудами щебня, весной 1689 г. французские вояки взорвали гейдельбергский дворец (и создали — нечаянно, разумеется, — аттракцион для туристов на ближайшие двести лет).

В мае того же года бранденбургские отряды спешно выступили на помощь императору, освободив в июне город Кайзерсверт. Затем. 16-тысячный отряд бранденбуржцев окружил хорошо укрепленный Бонн, занятый восемью тысячами французов. 24 июня начался обстрел города из 161 орудия. Обстрел длился четыре дня и четыре ночи и превратил город в руины. 12 октября, после упорного сопротивления, французские оккупанты вынуждены были сдать Бонн бранденбургжцам.

Через несколько дней герольды прискакали в Берлин и огласили радостное известие: «Бранденбуржцы взяли Бонн!» Берлинцы праздновали победу, а во дворце у окна стояла юная принцесса Софья Шарлотта. Она показывала народу своего четырнадцатимесячного сына.

Но вскоре стало известно, что французский маршал де Крекю, чей корпус разграбил и сжег Вормс, ознакомил офицеров с планом по уничтожению в Германии еще 1200 городов и сел. 21 октября правительство курфюрста издало в Берлине торжественное объявление германского императора, где говорилось на тогдашнем косном и педантичном языке:

«Дошло до нас, что Франция учинила в Священной Римской империи, возлюбленном Отечестве германской нации, дела столь мерзкие и лютые, о которых не слыхивали в войны языческие и турецкие, не говоря уж про христианские; оказалось, что Франция хочет не только поработить германскую нацию, но и пожрать ее без остатка. Опустели города наши древние Шпейер, Вормс, Мангейм, Оффенбург и прочие, где в неслыханном буйстве не только сожгли и разграбили дома, но осквернили могилы, не пощадив прах императоров и королей, издревле упокоенных, а в Божьих обителях не оставили камня на камне…»

Нетрудно представить себе шок, пережитый немцами. Война бушевала почти десятилетие. Маленький принц Фридрих Вильгельм слышал только о битвах и солдатах. Рассказам и легендам про то, как бранденбургские части сражались на всех фронтах — 12 тысяч человек против французов, 12 тысяч против турок, все вместе под девизом «За императора и империю!» — в покоях курфюрста не было конца. Небылицы и свидетельства переходили из уст в уста, восхваляя непревзойденную храбрость бранденбуржцев, а раскрасневшийся принц, сидящий на коленях у матери или фрейлины, все не мог наслушаться. Говоря о бранденбуржцах, английский король Вильгельм III, командовавший войсками в Нидерландах против французов, признавал: «Они прекрасные воины, исполненные отваги». В борьбе с турками бранденбуржцы особенно отличились при Сценте. Рассказывают, как принц Евгений Савойский, прославленный имперский полководец, обнял бранденбургского командира со словами: «Победа одержана благодаря Богу и бранденбуржцам!» После белградской осады 1692 г., при которой принц Евгений разгромил турок, бранденбургские ветераны принесли в Берлин строевую песню «Принц Евгений, честный рыцарь». Наряду с протестантскими хоралами этот марш Фридрих Вильгельм всю жизнь считал своим любимым песнопением.

Будем помнить об этих глубоких и ярких впечатлениях первых десяти лет жизни, желая представить себе образ Фридриха Вильгельма, будущего короля-солдата. Битвы и знамена, барабаны и фанфары, борьба немцев с чужаками, с ненавистными французами будоражили душу подрастающего мальчика и наложили отпечаток на всю оставшуюся жизнь.

О детстве Фридриха Вильгельма сохранилось мало сведений, если не принимать во внимание обычные дворцовые сплетни. Он был, несомненно, милым мальчиком с рыжеватыми волосами, здоровым цветом лица и невысокой кряжистой фигурой. Уже в возрасте трех лет, приехав к родителям матери в Ганновер, он вызвал всеобщий переполох, когда начал раздавать пощечины упрямым товарищам по играм. Поднялся ужасный крик, тогда как Фридрих Вильгельм с горящими глазами объяснял матери и няньке, фрейлине фон Хартунг, что мальчишки не пожелали его слушаться. Мать, принцесса Софья Шарлотта, всплеснула руками и притворно ахнула, внутренне восхищаясь этаким «сорвиголовой». На следующий день она видела, как ее сыночек схватил за волосы будущего герцога Курляндии и протащил его через всю комнату, называя «бабой», так как тот выл и не оказывал сопротивления. Софья Шарлотта крикнула: «Mon cher fils, que faites vous la?» («Сын мой любимый, что же ты делаешь?») То же самое произошло с принцем Георгом, позднее королем Англии. Он неоднократно бывал бит Фридрихом Вильгельмом. Итак, маленький принц оказывается негодником, забиякой. Созревал наследник трона, и родители не воспитывали его, а баловали, все дозволяя.

Повседневная жизнь мальчика проходила в берлинском дворце, прежде всего в Люстгартене. Люстгартен тогда по праву носил свое имя.[3] Согласно желанию бабушки Фридриха Вильгельма, Луизы Генриетты, родившейся в Нидерландах, придворный архитектор Мемхардт превратил на голландский манер землю возле берлинского дворца в огромный декоративный сад, окаймленный вишневыми и миндальными деревьями. В этом маленьком раю и перебесился принц. Сбегая каждое утро по каменной лестнице, украшенной скульптурами, он попадал в так называемый Верхний сад, представлявший собой множество тенистых арок с мраморными статуями и фруктовый сад, где на деревьях красовались прелестные домики для птиц. Это было идеальное место для игры в прятки. А в двух шагах отсюда, у воды, колоннада лип предваряла Нижний сад с его дендрарием и оранжереей, вмещавшей шестьсот апельсиновых деревьев. Няньке-фрейлине приходилось изрядно побегать, чтобы доставить принца во дворец, — громко протестуя, он убегал в огород, где росли самые разные травы и овощи. Эту часть Люстгартена принц и его товарищи по играм особенно любили. Меж овощных грядок располагались в форме звезды восемь искусственных каналов. Здесь можно было вволю бултыхаться в воде, всласть покидаться «омлетиками», как называли берлинские мальчишки эти омерзительные сгустки грязи.

Обернувшись к дворцу, Фридрих Вильгельм мог видеть рабочих на деревянных лесах. По указанию курфюрста архитектор Андреас Шлютер продолжал строительство. Как завороженный следил маленький принц за резкими, но отточенными движениями берлинских каменщиков и штукатуров. Все утро, бывало, он проводил рядом с ними, не отрывая глаз от их рук. А во второй половине дня, отправляясь с матерью на чаепитие в павильон, построенный Мемхардтом в 1650 г., он мог забраться на самый верх и оттуда увидеть лежащий у горизонта Шпандау — город и крепость.

Принц, отправляясь с гувернанткой на прогулку по бранденбургской столице, обходил ее за час. Берлин едва ли насчитывал 25 тысяч жителей. Ядро города в то время составляли три района: основанный в 1660 г. Фридрихсвердер, заложенный в 1674 г. Доротеенштадт (названный по имени второй жены Великого курфюрста; через него проходила широкая улица Унтер-ден-Линден) и только что созданный Фридрихштадт — он начал расти в 1688 г. и к 1695-му, когда Фридриху Вильгельму было семь лет, состоял из трех сотен домов. Возвращаясь во дворец «улицей под липами», слева можно было увидеть грандиозную стройку, где архитектор Жан де Бод возводил для армии курфюрста роскошное квадратное здание арсенала. Далее располагался дворцовый мост, построенный из пирнского песчаника в 1692 году инженером Кайаром. Берлин, в котором Фридрих Вильгельм провел первые годы жизни, перешагнул сельские рамки. Город превращался в подлинную столицу.

Новый курфюрст, Фридрих III, многое сделал для Берлина. Уже при Великом курфюрсте, в 1679 г., установили первые фонари, правда, только на углах больших площадей. Затем фонарями освещались и почти все городские улицы. Предместья Берлина тоже планомерно улучшались: во Фридрихсфельде (бывшем Розенфельде) и в Шёнхаузене возникли небольшие летние резиденции, в Потсдаме разбили великолепный парк. Даже борьба с тогдашней неимоверной грязью на улицах велась успешно. Прежде горожане спокойно выливали помои на немощеные улицы, а гулявшие там свиньи, визжа и отпихивая друг друга, рылись в объедках. Во времена Великого курфюрста попасть на дворцовый праздник сухим и чистым, в блестящих ботинках и белых чулках было практически невозможно. Берлинские мальчишки получали поистине королевское удовольствие: они потешались над высокопоставленными дворянами и горожанами, уберегавшими драгоценные наряды от смрадной грязи, шествуя по улицам на ходулях. Ведь в некоторых местах грязь доходила почти до колен (а могла бы доходить и выше, если бы крестьян, возвращавшихся с рынков, не заставляли вывозить берлинскую грязь на опустевших телегах). Теперь, при Фридрихе III, каждого домовладельца обязали вымостить улицу от его дома до середины проезжей части. Одновременно в городе запретили содержать и откармливать свиней. А уличные старосты получили из городского совета строгий наказ: «Каждому, кто выбросит сор из дворов и стойл на улицу, забросьте этот мусор в его дом!» И это помогло. Вскоре по улицам Берлина стало возможным ходить с сухими ногами и даже в туфлях и шелковых чулках.

Между тем принц Фридрих Вильгельм продолжал расти. Страшные детские болезни того времени, зачастую приводившие к смерти, миновали его. Все больше он привыкал к тому, что всегда и во всем бывает прав. 29 декабря 1692 г., когда мальчику было четыре года, гувернантка мадам де Монбель, изгнанная из Франции с другими гугенотами и нежно заботившаяся о своем воспитаннике, попыталась отобрать у него усеянную кнопками и шипами обувную пряжку старинного серебра. Принц затопал ногами и, прежде чем ему успели помешать, проглотил эту довольно крупную вещь. Гувернантка закричала; оповещенная о происшествии Софья Шарлотта упала в обморок. Вечером сообразительные доктора дали мальчику сильное слабительное. На следующий день сверкающая первозданной свежестью пряжка вышла естественным образом (а потом долгие годы хранилась в Берлинской кунсткамере как «отечественная достопримечательность»). Годом позже измученная гувернантка обещала кривлявшемуся принцу лишить его завтрака. Фридрих Вильгельм мгновенно распахнул окно, забрался на подоконник, сверкая глазами и угрожая спрыгнуть с четвертого этажа, если тотчас же не получит завтрак. И что же произошло? Разумеется, бледная как смерть прислуга тут же накрыла на стол. Никто во дворце и не помышлял о том, как бы наказать мальчишку, хорошенько надрать ему задницу. Драчливый мальчишка бесстыдно пользовался мягкосердечностью женской половины дворцовой челяди; ему явно не хватало строгого мужского воспитания.

У этого маленького принца обнаружились и другие черты характера, вызывавшие удивление и пересуды. Он не только восхищался работой каменщиков и плотников, а проявлял также горячий интерес к лошадям, коровам, свиньям: хотел знать, чем их кормят и поят, как их чистят и скоблят, — то есть имел совсем не королевские увлечения. А кроме того — и это, пожалуй, было в нем самым необычным, — мальчик с ранних лет начал выказывать неприязнь к пудре и парфюмерии, к косметике любого вида и буквально рвался купаться. Двор немел и лишь качал париками — как же еще он мог отреагировать на эти выходки? В XVII и XVIII веках о мыле и чистоплотности еще не было известно. Господствовала пуховка для пудры, а ежедневное омовение лица и рук считалось экзотикой.

В кого же уродился этот мальчишка? От кого маленький бранденбургский принц получил странные, поразительные свойства своего характера?

Конечно, от деда, Великого курфюрста, имя которого он носил. Это его «горячая кровь» передалась внуку, о чем позже писал Фридрих Великий. Фридрих Вильгельм унаследовал также властолюбие деда, его необузданное упрямство, чудовищную самоуверенность, способность мгновенно впадать в бешенство, возненавидеть и полюбить.

Однако не стоит забывать и о бабушке (хотя вспоминают ее нечасто) — Луизе Генриетте, урожденной принцессе Оранской, первой жене Великого курфюрста. Она вышла замуж и оказалась в Берлине в 1646 г., за два года до окончания Тридцатилетней войны. И как бы счастливо ни протекала супружеская жизнь Луизы Генриетты, она не могла забыть свою нидерландскую родину — в том, что касалось благ цивилизации, Нидерланды очень сильно отличались от бедного, разоренного Бранденбурга. Двадцать один год Луиза Генриетта была женой курфюрста и образцовой матерью для жителей Бранденбурга, Померании и Восточной Пруссии. Но все же она так и осталась голландкой.

В эпоху фаворитизма и беспринципной фривольности, победившей тогда все королевские дворы, Луиза Генриетта стала олицетворением супружества, основанного на верности и любви, — то же достоинство мы найдем и в ее внуке. Мы увидим, что Фридрих Вильгельм следовал (конечно, совершенно бессознательно) примеру своей бабушки — ее упорной приверженности всему традиционному, самобытному, ее решительному неприятию всего модного. Луиза Генриетта, например, последовательно пренебрегала французскими нарядами и ввела при берлинском дворе простой голландский стиль. Она обладала сильной волей и всегда очень хорошо знала, чего хочет. Великий курфюрст часто советовался с ней по вопросам политики. Иногда, раздраженный ее встречными доводами, он даже приходил в бешенство и спрашивал: кто, собственно, носит княжескую шапку («Правьте вы, мадам!» — крикнул он однажды, швырнув шапку на пол). Ту же неуемную, доходящую до упрямства энергию мы встретим и во Фридрихе Вильгельме. Его бабушка-кальвинистка была набожной и твердой в своей вере, любила в христианстве положительное, оптимистичное, сильное начало, была далека от религиозного ханжества. Написанный ею протестантский церковный хорал «Иисус, моя вера» поют и сегодня. И в короле-солдате мы видим человека, преданно любящего Всевышнего: детская вера в Господа на небесах всегда оставалась путеводной нитью всей его жизни.

Луиза Генриетта Оранская первая приобщила берлинцев и бранденбуржцев к голландской опрятности и культуре. Она чуть не потеряла дар речи, когда узнала, как живут ее подданные. Низкий уровень животноводства и земледелия новой родины поверг ее в ужас. Через четыре года после прибытия Луизы Генриетты в Берлин, 24 сентября 1650 г., курфюрст передал в ее полное распоряжение Бётцов — местность к северу от Берлина. Обязательная и дотошная, практичная и трудолюбивая, она смогла превратить луга и пастбища Хафеля в образцовые голландские угодья, ставшие впоследствии примером и даже учебным предприятием для бранденбургских животноводов и сыроделов. Небольшой охотничий замок Бётцов и его окрестности уже через десять лет выросли в крепость и город Ораниенбург, названный так в честь ее родины. Как по мановению волшебной палочки возникли огромные парки и сады, крестьянские дома голландского типа, где все сверкало чистотой, образцовые молочные хозяйства, снабжавшие весь Берлин.

В 1662 г. из Восточной Пруссии, куда Луиза Генриетта поехала с мужем, она писала своему помощнику в Берлин: «Что касается Ораниенбурга, прошу вас: распорядитесь все ускорить! К сожалению, вы еще ничего не сообщили мне про уборную, которую следует облицевать фарфором… Вышлите же мне описание Ораниенбурга, расскажите, как он выглядит, как переделаны дверь и нижний двор, насколько продвинулось строительство. Сделан ли на кухне колодец, чтобы больше не приходилось таскать воду? Напишите, вымощен ли двор и дорожка вокруг дома, где расположены пруды для карпов, и как вообще обстоят дела с садом». Годом позже, в 1663-м, в одном из ее писем говорилось: «Право же, столь плохое состояние моих коров меня разозлило. Я не могу этого понять — ведь в берлинском Тиргартене они получают тот же корм и чувствуют себя прекрасно. Что касается карповых прудов, они не дают мне покоя и я думаю, их следует окружить деревьями. Прошу вас весной распорядиться пустить в большой пруд еще больше карпов… Я благодарю Бога за то, что мои дети живут там так хорошо. Не могу описать, как мне хочется их увидеть, здесь я страшно скучаю».

Но не в высочайшем покровительстве Ораниенбургу (оно ни к чему не обязывало) заключается особая заслуга Луизы Генриетты. То же самое делали другие короли и королевы того времени: «меценатство» повсеместно принадлежало к числу обязанностей, выполнявшихся дворами. Нет, стремление обо всем позаботиться лично и жажда совершенства были теми качествами, которые она передала в наследство внуку. Луиза Генриетта сама экзаменовала голландских колонистов, приехавших в страну, заботилась о каждом, пока он не находил крышу над головой и новую родину в чужом краю, ежедневно инспектировала, высоко подоткнув платье, коровьи стойла и маслобойни, контролировала кухню и погреб, самолично отправляла масло и сыр на рынки Берлина. Короче, она являлась образцом аккуратной, добросовестной хозяйки, будучи при этом чрезвычайно бережливой, ведя точный бухгалтерский учет, записывая каждый выданный и полученный грош и талер. «Прошу вас, — писала она в Берлин во время посещения города Клеве, — прикажите управляющему Штурму, чтобы он, высылая деньги, впредь сообщал, откуда они поступили, дабы я могла внести их в книгу, где добросовестно записываю все, что получаю и трачу».

Все то, что позднее, по воцарении Фридриха Вильгельма в 1713 г., произвело такой фурор и повергло мир в изумление, мы сможем понять, лишь представив себе образ его деловитой бабушки, курфюрстины Луизы Генриетты. Она сказалась не в своем сыне Фридрихе, а во внуке. Да, даже по ругательствам, упрекам и окрикам мы узнаем во внуке бабушку, которая писала 27 апреля 1657 г. в Ораниенбург, что было «гнусно и совершенно безответственно» не собрать во всех садах столько хмеля, сколько необходимо пивоварне; причиной тому оказалось не что иное, как «позорная лень».

Зато курфюрст Фридрих III, родившийся 12 июля 1657 г. и правивший в Бранденбурге с 1688 г., совсем не походил на принца Фридриха Вильгельма. Человек среднего роста, но отнюдь не приземистый — наоборот, нежного и почти хрупкого сложения, с осанкой отнюдь не гордой, но робкой и согбенной. Спина сутулая, за что берлинцы непочтительно прозвали курфюрста «кособоким Фридрихом» (кормилица уронила его и промолчала, и лишь на седьмом году жизни родители обнаружили у Фридриха серьезное искривление позвоночника). Лицо бледное и болезненное, по утрам он накладывает румяна, чтобы это скрыть.

Историки жестоко обошлись с этим человеком. В их книгах он, рядом с фигурами Великого курфюрста, короля-солдата и Фридриха Великого, кажется досадным недоразумением, изъяном в династии Гогенцоллернов. Считается, что вина за это лежит на его внуке, прославленном Фридрихе из Сан-Суси, который будто бы изрек по поводу деда в своих мемуарах: «Великий в мелочах, мелкий в великом». В оригинале этих слов не было. Строго говоря, эти слова — плагиат. Но конечно же, ему был известен отзыв его остроумной бабушки Софьи Шарлотты о своем супруге Фридрихе III: «Лейбниц хотел мне объяснить, что подразумевается под „бесконечно малым“. Неужели он забыл, что я жена Фридриха? Или он полагает, что я не знаю своего мужа?»

Бесспорно, главными чертами характера Фридриха III были его тщеславие, расточительность и стремление к роскоши. Хотя Фридрих ненавидел Людовика XIV, французского «короля-солнца», бывшего врагом его государства и народа, двадцать пять лет своего правления он фактически потратил на буквальное воспроизведение стиля версальского двора. Уже в десять лет он, с позволения отца, учредил собственный орден «de la g'en'erosit'e»,[4] который раздавал настолько расточительно, что через два года отец был вынужден вмешаться и прекратить это бесчинство. Энергичности и способности принимать решения в критических ситуациях Фридрих III почти не проявил. Полностью доверял только льстецам.

И все же у него были положительные качества. Достойны всяческого уважения упорство и настойчивость, с которыми Фридрих III следовал однажды принятому решению, отстаивая его и в конце концов осуществляя. Уже в восемь лет он решил жениться на своей кузине, принцессе Генриетте Гессен-Кассельской. Все только смеялись над этим детским планом и, включая мать маленькой принцессы, были решительно против их брака. Но Фридрих упрямо, спокойно и непоколебимо, противясь даже воле строгого отца, Великого курфюрста, шел к этой цели, пока в 1679 г. не привел свою возлюбленную Генриетту к алтарю в Потсдаме. Немилость отца, прогнавшего его в замок Кепеник и четыре года, до ранней смерти Генриетты, не допускавшего его ни на заседания Тайного совета, ни на другие правительственные мероприятия, он сносил безмолвно и упрямо, постоянно прихварывая и страдая, становясь все бледнее, невзрачнее и тверже в любви к Генриетте и верности ей, своей первой жене.

С 1684 г. он был женат на подвижной, элегантной, милой Софье Шарлотте из Ганноверского дома, родившей ему крепенького Фридриха Вильгельма после того, как два маленьких принца умерли в колыбелях. Вскоре Фридрих III отдалился от духовно превосходившей его супруги, отдав все силы воплощению главной мечты своей жизни. Мечты, родившейся из услышанных еще в раннем детстве пророчеств о том, что он, Фридрих, сделает дом Гогенцоллернов самым блестящим в Европе. Этот человек, поступавший «косо» и смешно, слепо доверяясь своим подхалимам, человек, любящий рядить свое ущербное тело в роскошные одежды из бархата и шелка, из пурпурной ткани и парчи, имел грандиозную цель и шел к ней железной поступью. Он достиг ее, и никто не извлек из этого выгоды больше, чем его сын, принц Фридрих Вильгельм.

К отцу маленький принц относился с уважением, но без теплоты. Он не был к нему сильно привязан. Когда же Фридрих Вильгельм пытался проявить сыновнюю любовь, она заглушалась дворцовым церемониалом, уходила в облака фимиама, окружавшие трон его отца. Принц любил мать, курфюрстину Софью Шарлотту. Мать была с ним очень нежна, во всем ему потакала, но сын ни в чем не унаследовал ее характер. Софья Шарлотта, вышедшая замуж в шестнадцать лет, была четвертым ребенком жизнерадостного принца Эрнста Августа Ганноверского. Его главным занятием в жизни было тратить казенные деньги на итальянских танцовщиц и певиц. Женат он был на Софье, урожденной принцессе Пфальцской, по прямой линии происходившей от прекрасной и честолюбивой Марии Стюарт, даме умной и состоявшей в духовном родстве с величайшим философом эпохи Готфридом Вильгельмом Лейбницем. Дочь, Софья Шарлотта, унаследовала веселый нрав, но не бесконечное легкомыслие отца. Умом и образованностью Софья Шарлотта затмила матушку: уже в пять лет она прекрасно говорила на французском, английском и итальянском языках.

Насколько Фридрих III, всегда охотно подчинявшийся дворцовому этикету, был скованным и неестественным, настолько же непринужденно, празднично и естественно вела себя при берлинском дворе Софья Шарлотта. Она оказалась совершенно свободной от сословных предрассудков; ее можно назвать «духовной республиканкой». Она ввела в свой круг дам из гугенотской колонии, бесконечно превосходивших жительниц Берлина и Бранденбурга по грациозности, такту, обворожительности, культуре. А поскольку эти беженки, только что покинувшие свое французское отечество, не могли добыть изысканные платья и экипировку (этого от посетителей дворца требовал одержимый манией роскоши курфюрст), Софья Шарлотта не долго думая разрешила дамам своего общества приходить ко двору в черном.

Вокруг этой юной и прекрасной, всегда веселой курфюрстины вскоре собрался изысканный круг образованных и высоконравственных людей. Можно сказать, уже тогда на бранденбургской земле возникла «республика» свободного духа и остроумия — за сорок лет до того, как внук Софьи Шарлотты, Фридрих Великий, вызвал удивление эпохи свободомыслием своего двора в Рейнсберге.

Это был мир, навсегда оставшийся закрытым для крепко сбитого, практичного и прямодушного принца Фридриха Вильгельма. Он уклонялся от французских бесед матери, предпочитая слушать рассказы усатых солдат и офицеров о знаменитых сражениях, восторгался знаменами и барабанами, интересовался работой каменщиков и плотников, со знанием дела рассматривал коровьи и лошадиные морды, а свежий ветер любил больше, чем спертый воздух дворцовых покоев, сдобренный парфюмерными ароматами. Нельзя найти почти ничего, в чем мать и сын походили бы друг на друга; разве что неприязнь ко всему французскому была у них общей. Софья Шарлотта, больше года прожившая в Версале и оказавшаяся на волосок от брака с сыном Людовика XIV, говорившая почти исключительно по-французски, тонкая ценительница французской живописи, философии и литературы, от всей души презирала фривольные обычаи и вопиющую аморальность, свойственную верхам Парижа и Версаля.

Софья Шарлотта не любила своего мужа, ее брак был устроен честолюбивой матушкой. Супружеские ласки она переносила скрепя сердце как выполнение супружеской повинности. Когда по вечерам курфюрст Фридрих приближался к ее покоям, чтобы исполнить свой супружеский долг, она искала прибежище в ироничном смирении. Прежде чем муж входил в будуар, слышались торжественные шаги двух придворных, державших в руках огромные подушки разных форм. Их неподвижные, каменные лица будто отражали грядущее уединение супругов на ворсистом ковре.

Однажды, когда зловещие подушки вносили в очередной раз, Софья Шарлотта писала письмо придворной даме и подруге фон Пёльниц. «Я должна заканчивать, — торопливо сообщала она. — Ужасные подушки идут! Меня тащат к алтарю. Что Вы об этом думаете? Будет ли жертва заколота?» И все же она как могла терпела своего мужа, соблюдала приличия и никогда не давала ему поводов для недоверия и ревности. И это поведение тоже было перенято сыном.

Когда наступил 1695 г., беспечная детская жизнь семилетнего Фридриха Вильгельма закончилась. Курфюрст назначил генерал-лейтенанта и тайного советника, графа Александра Дону, бывалого офицера и человека чести, обер-гофмейстером принца. 1 февраля Дона получил подробную инструкцию. В ней излагались принципы воспитания и обучения мальчика, разработанные премьер-министром бароном Эберхардом фон Данкельманом. Инструкция устанавливала, что принц должен просыпаться в 6 часов утра летом и в 6.30 зимой, а ровно в 10 часов вечера ложиться спать. Сразу же после подъема и непосредственно перед отходом ко сну он должен был вместе со своим слугой упасть на колени, страстно помолиться Богу и прочитать псалом. А в конце недели дважды посещать церковную проповедь, чтобы детское сердце насладилось словом Божьим.

«Лучше всего принц должен понимать величие и всевластие Бога, дабы всегда испытывать священный страх перед Всевышним и Его заповедями», — начиналась инструкция. И здесь же приводился интересный довод: «Это единственный способ удержать Их Высочества, не подверженные людским законам и наказаниям, в рамках приличий, поскольку, хоть они и стоят над всеми людьми, перед Божьей властью они ничто, как прах и пепел» (золотые слова, которые не мешало бы запомнить нынешним властителям).

Принц должен стремиться к «славе и чести». И тут же требование ограничивается: «Под этим следует понимать не гордость и высокомерие, и так пробирающиеся во дворец и усиливающиеся благодаря лести придворных, но добродетельное намерение стяжать хвалу и любовь на земле и заслужить вечную посмертную славу». Примерным поведением Фридрих Вильгельм должен был заслужить право называться «homme honn^ete».[5]

Слишком утомлять мальчика грамматикой не следовало. Но учить латынь он был обязан, потому что тогда она использовалась в дипломатическом обиходе Европы. История, французский язык и математика также были обязательны; и все же наибольшее значение придавалось элоквенции, ораторскому искусству. Поскольку: «Ничто не приличествует государю больше, чем умение хорошо говорить. Поэтому обер-гофмейстер должен заботиться о том, чтобы принц с детских лет упражнялся в элоквенции. Сначала это может быть заучивание принцем наизусть кратких речей, позже он сам должен создавать такие речи на все возможные случаи — например, когда он отвечает на поздравления, или обращается к войску, или держит слово на Тайном или, соответственно, на Военном совете».

Наконец, рекомендовалось обучать принца танцам, верховой езде и фехтованию.

Однако предпринятые воспитательные меры страдали внутренним разладом, противореча друг другу. С одной стороны, мать Софья Шарлотта прилагала усилия к тому, чтобы маленького принца воспитывали как светского кавалера, человека «комильфо», сверкающего и шпагой, и пером, как на поле боя, так и на паркете, производящего фурор и поражающего остроумием и в высшем обществе, и в ученом споре. С другой стороны, Данкельман и Дона стремились воспитывать серьезного, ответственного наследника престола, для которого чувство долга, трудовая мораль и страх Божий должны стать краеугольными камнями будущего поведения.

Как на это отреагировал Фридрих Вильгельм? Вообще-то тяги к учебе мальчик не проявлял, хотя граф Дона все же установил, что принц обладает сообразительностью и необычайной памятью. Но чужие языки вызывали у него отвращение (и будут вызывать всю жизнь). Во время зубрежки, сидя за толстыми фолиантами, он бросал тоскливые взгляды за окно, а уши его ловили звуки: смена караула, мычание коров, фырканье лошадей, стук деревянных башмаков на кухне. С мыслями он собирался только во время молитвы, церковной службы и слушая библейские рассказы. Верховая езда, фехтование, физические упражнения любого рода были его любимыми занятиями. Но попытки матери обучить его танцам, галантному обхождению, элегантным светским беседам, искусству грациозного кокетства он отклонял весьма бесцеремонно, даже по-хамски. С гувернерами, фрейлинами, французскими учителями танцев вел себя дерзко и приходил в бешенство, когда его заставляли играть на спинете или на флейте. Принц презирал такую музыку, ничего не стоившую в его глазах. Единственным искусством, восхищавшим его, оказалась живопись — особенно батальные сюжеты и сцены, изображения солдат или униформ. Болтовня и ужимки женщин были ему неприятны. Роскошь он ненавидел. Получив в подарок от отца шлафрок, сшитый из золотой парчи, принц послушно дождался, когда курфюрст выйдет из комнаты, затем рывком содрал с себя драгоценный наряд и бросил в огонь. Софья Шарлотта, страстно желавшая сделать из Фридриха Вильгельма миловидного мальчика и постоянно просившая его беречь от воздуха и солнца свое нежное белое лицо, пришла в ужас, найдя его в Люстгартене голым по пояс: принц принимал солнечные ванны, предварительно смазав лицо и грудь шкуркой окорока.

В том, что касалось отношения к изысканному французскому образу жизни, этот принц действительно был неисправим. Он хотел быть не франтом, а мужчиной, не галломаном, а германцем. Как тут не вспомнить энергичную бабушку, курфюрстину Луизу Генриетту, и знать не желавшую о безумстве французских мод? Взгляды Фридриха Вильгельма утвердились благодаря его первому учителю, тайному посольскому секретарю Фридриху Крамеру. Тот отличился, служа гофмейстером в доме фон Данкельмана. И теперь, в начале 1695 г., он получил задание: преподавать бранденбургскому курпринцу историю, математику, французский язык и географию. Крамер, человек весьма ученый, знал о брошюре аббата Буйера под названием «Есть ли вообще у немца душа?», ходившей по рукам парижских интеллектуалов. Он сел за стол и написал ответный памфлет под заголовком «Немецко-французская модная душа», ставший излюбленным чтивом Фридриха Вильгельма на всю жизнь:

«С тех пор как у нас, немцев, завелись французские черти, мы, к сожалению, полностью изменились в своей жизни, своих обычаях и привычках. Мы даже имеем право называться новым, обратившимся во французов, народом. Прежде немцы не восхищались французами, нынче же мы жить без них не можем. Все у нас должно быть французским: язык, одежда, блюда, мебель, музыка, даже болезни. Следует полагать, что все это завершит, конечно же, французская смерть. Древние немецкие обычаи и храбрость потеряны! И все это из-за рабского подражания чужому народу! Надменная, фальшивая, развратная французская душа, усыпившая нас сладкими словами, речами и посулами, хочет избавить нас от собственной немецкой свободы. Так, на французский манер устроено большинство немецких дворов, и желающий там устроиться должен говорить по-французски и побывать в Париже, университете всех видов распутства. Иначе не видать ему желанного местечка. А потому:

Кто не может по-французски,

тот не ходит ко двору.

Потерявши речь родную,

ты пустил в себя чужую.

Как француз не говоря,

ко двору идешь ты зря.

Стоит детям достичь четырех-пяти лет, их тут же принесут в жертву французскому молоху и будут приучать к французской галантности. Едва отлучив ребенка от материнской груди, родители начинают думать об учителе французского и танцмейстере. Во Франции никто не говорит по-немецки; у нас же, немцев, французский язык укоренился до того, что во многих местах на нем уже должны говорить сапожники, портные, дети и даже слуги. Парень, желающий стать придворной бабой, должен уметь присоединяться к болтовне, должен быть одетым в шляпку, жилет, изящные чулочки и т. д. Не важно, что у него кривой нос, выпученные глаза, горб, клыки, кривые ноги и так далее, — лишь бы он был одет a la mode frans…»[6]

Здесь каждое слово восхищало Фридриха Вильгельма. На протяжении всей жизни он часто обращался к темпераментному сочинению своего старого учителя Крамера, чтобы найти, оставаясь в окружении галломанов, силы и духовную поддержку для борьбы с иноземным духом времени. Его страстный, спонтанный протест против подавления и искажения собственной немецкой идентичности, да еще с детских лет, просто поражает. Этот протест тем более удивителен, что Фридрих Вильгельм плыл против общего потока в полном одиночестве.

Конечно, здесь было достаточно однобокости и упрямства. Нельзя всерьез оспаривать позитивное влияние французской культуры на немецкую раздробленность начиная с пятидесятых годов, по завершении Тридцатилетней войны. Одно лишь благотворное присутствие гугенотов в Берлине и Бранденбурге — достаточное тому свидетельство. С другой стороны, надо видеть, что здесь подрастал король, очень хорошо помнивший о древней славе и блеске своей, немецкой нации, в течение семи веков, с 919 до 1618 г., не только защищавшей и прикрывавшей Запад, но одновременно игравшей роль культурного, цивилизаторского авангарда Европы. Как показывает памфлет Крамера, про это в Германии совсем не забыли. Но прежде всего тогда, в конце XVII века, из-за чужеземного влияния подвергалась опасности дальнейшего раскола немецкая нация. Переполненная ненавистью межконфессиональная борьба в течение целого столетия, с середины XVI до середины XVII века распределяла немцев между двумя идейными фракциями: здесь — католики, там — протестанты. А конфессиональное противостояние закреплялось и территориально. Юг и запад придерживались католических догм, север и восток Германии оказались протестантскими; жители немецких княжеств приспосабливались к вероисповеданиям своих тогдашних властителей. К этому идейно-территориальному расколу добавлялся общественный: господствующие слои Германии — верховная власть, двор, дворянство, зажиточная буржуазия — говорили, думали и писали по-французски. Тогда как «базис», «простой народ» — поденщики и ремесленники, землепашцы и мелкие хозяева — говорил на своих немецких крестьянских наречиях, все больше обособляясь от культурной «надстройки», и подвергался со стороны «интеллектуалов» все большей дискриминации. Словом, в результате событий последних пятидесяти лет немецкая «германская нация» современной юному Фридриху Вильгельму эпохи конца XVII века и так уже была полностью дезорганизована в политическом смысле. Она страдала от двойного раскола — религиозного и культурного.

Здесь и находится ключ к пониманию безоговорочно «германского» мировоззрения, которое обнаруживалось в дальнейшей жизни Фридриха Вильгельма все более явно: это был настолько же национальный, насколько и социальный выбор. Это было мировоззрение человека, отдавшего предпочтение (что подтверждено и документально) народу, «базису», мировоззрение, приведшее его к бунту против духа времени, а позднее — на вершине власти — сделавшее его величайшим революционером немецкой истории.

В конце августа 1695 г. курфюрст вместе с семьей отправился на продолжительную прогулку. Сначала поехали в Тиргартен, затем в Литцен — идиллическую деревушку к западу от Берлина. Очаровательный уголок восхитил Софью Шарлотту. А поскольку муж находился в наилучшем настроении, она решилась просить его сделать из усадьбы «Руенлебен» летнюю резиденцию, расположенную рядом с деревней Литцен. Усадьба принадлежала тогда обер-гофмаршалу фон Добржинскому и практически не использовалась. Сын, Фридрих Вильгельм, тоже пришел в восторг. Семилетний мальчик сразу представил, как он будет ходить по коровьим хлевам или скакать верхом по лугам и пастбищам. Курфюрст согласился, но по совсем другим причинам. Несколько лет назад он подарил жене земельный участок в предместье, в Шпандау, где построил небольшой летний дворец. Софья Шарлотта называла этот дворец «Монбижо» («мое сокровище» — фр.). Там проходили сезоны ее изысканных вечерних собраний. Но со временем тамошний парк стал тесен — курфюрстина по кусочкам раздарила прилегающие земли бедным горожанам, либо раздала в благотворительных целях. И теперь курфюрст Фридрих представил, как при деревушке Литцен возникает блестящий, элегантный летний дворец, этакий «маленький Версаль», клочок Франции Людовика XIV, который прославит скудный Бранденбург и его собственное величие.

Сразу же по возвращении с прогулки Фридрих побеседовал с господином фон Добржинским и выкупил у него поместье «Руенлебен» и передал жене в виде дарственной грамоты. Новый придворный архитектор Андреас Шлютер, год назад принятый на работу в Берлин, получил задание: возвести при деревне Литцен великолепный летний дворец в версальском стиле. Следующей весной в Литцен был доставлен взвод парижских садовников. По расчетам Шлютера, уже через четыре года курфюрстина смогла бы выезжать в Литценбург — так назывался будущий дворец.

В то время как Берлин предавался столь идиллическим заботам, на полях Европы продолжала бушевать бесконечная война, развязанная Людовиком XIV в 1688 г., когда он напал на Пфальц и Рейнланд. Ее называли «Пфальцской войной». Огромной коалиции, которую составляли Англия, Голландия, Испания, Савойя и германская империя, в течение уже почти целого десятилетия кровавой войны не удавалось прогнать французского агрессора в его границы. Антифранцузский союз был разобщен сам по себе, но решающим для триумфа Франции оказывалась невероятная внутренняя раздробленность некогда могучей германской империи. Французские дипломаты неутомимо работали при дворах немецких князей, ловко сталкивая их интересы, втягивая их во взаимные интриги. Только при берлинском дворе сделать это не удалось. Курфюрст Фридрих III из Бранденбурга — это надо отметить особо — всегда уверенно выступал на стороне империи и германского императора в Вене. Если тому и можно было вообще на кого-то положиться, то на бранденбуржцев. От 20 до 30 тысяч бранденбургских солдат постоянно сражались на дальних оборонительных рубежах, был ли то фронт войны с французами на западе или война с турками на юго-востоке. (В самом Бранденбурге и в Померании в эти годы оставалось едва ли 10 тысяч ополченцев.)

Но много ли во всем этом пользы, когда сам император проявляет так мало интереса к защите империи? С «безбожными язычниками», турками, Австрия борется самоотверженно и всеми силами. Глаза Габсбургов устремлены на Венгрию, Хорватию и Трансильванию, на манящие дунайские долины, которые можно вырвать у султана. На охрану империи с запада остается слишком мало сил.

Вот дипломатам и послам «короля-солнца» и удается постепенно, пядь за пядью, распустить сеть антифранцузской коалиции. Наконец после девятилетней резни, весной 1697 г., в Рисвике, загородном дворце принца Оранского, начинаются переговоры о мире, тогда как «турецкая война» продолжается еще два года. Людовик XIV должен похоронить свои мечты о французской гегемонии в Европе, а также вежливо обходиться с Испанией и Савойей, но прежде всего признать английское королевское достоинство Вильгельма Оранского — вот и заложены основы «европейского равновесия». Но на долю бедного, раздробленного немецкого рейха ничего, к сожалению, не осталось. Венский Габсбург жадно смотрит на юго-восток, и испанский посол попал в самую точку, заметив: «Император имеет советников, которые не задаются вопросом: не погибнет ли Германия, когда будут завоеваны жалкие хижины Венгрии?» Так во Франции остался весь Эльзас — и прежде всего древний имперский город Страсбург, внезапно в нарушение мира захваченный французами в 1681 г.

Но один человек всю свою жизнь помнил об этом национальном унижении — бранденбургский принц Фридрих Вильгельм.

Летом 1697 г. внимание берлинского общества привлекла та часть света, которая всегда считалась terra incognita: Россия. До этого каждый в Германии подразумевал под «Востоком» огромное польско-литовское государство, граничащее, в частности, с землями Фридриха III Бранденбургом, Померанией и Восточной Пруссией. Территория, лежавшая восточнее Польши, считалась дикой, полуварварской степью, где жили нецивилизованной кочевой жизнью неизвестные народности. И вот теперь в бранденбургской столице узнали, что 25-летний российский царь Петр I едет с великим посольством на Запад и что путь его пройдет также через Берлин. Какая сенсация! Двор, да и весь город гудит как растревоженный улей; никто не хочет пропустить экзотическое зрелище. 1 мая 1697 г. Софья Шарлотта признает, что она, «как и все другие женщины, очень любопытствует» по поводу русского царя. И добавляет: «Лучше потратить деньги на прием русского царя, чем на то, чтобы посмотреть диких зверей». Четырьмя неделями позже она пишет: «Хотя я и враг нечистоплотности, но любопытство сильнее».

И вот в начале июля в Берлин въехало московское посольство, ожидавшееся с таким напряженным интересом. Но курфюрстина с сыном находились у родителей в Ганновере, проводя там летний сезон. Просчитались и берлинцы — царь ехал как простой член русского посольства, под страхом смертной казни запретив своим людям открывать его инкогнито. Тайна царской личности была известна только бранденбургскому курфюрсту и его министрам. Царь Петр остановился лишь на несколько дней. Никем не узнаваемый, одетый в немецкое платье, он гулял по улицам Берлина, с профессиональным интересом осматривал строительство арсенала и запросто обедал в летней палатке, разбитой в Тиргартене. Затем так же внезапно уехал.

И все же Софья Шарлотта смогла утолить свое огромное любопытство к русскому «чудо-зверю». Царь решил ехать в Амстердам через Ганновер и согласился встретиться с бранденбургской курфюрстиной в Коппенбрюке, в четырех милях от Ганновера. Так Софья Шарлотта и ее сын Фридрих впервые увидели «чудо-зверя», русского царя.

Рандеву началось с осложнений: Софья Шарлотта привезла с собой мать, курфюрстину Софью Ганноверскую, и братьев, а Петр, смущенный высокими особами, целый час укрывался в деревне. Наконец камергеру царя Лефорту удалось уговорить его явиться в зал, где между тем накрыли праздничный стол. О том, что произошло дальше, Софья Шарлотта весьма интересно рассказывает в своем письме от 17 июля 1697 г.:

«Матушка и я прежде всего сделали царю комплименты, на которые он велел ответить господину Лефорту. Сам он очень стеснялся, держал руки перед лицом и произнес по-немецки: „Я не могу говорить!“ Но мы быстро приручили его, усадив за стол между моей матушкой и мной и усердно беседуя с ним. Иногда он отвечал сам, иногда с помощью двух переводчиков. Все, что он говорил, было очень верно, какого бы предмета это ни касалось. Моя матушка задала ему множество вопросов в своей оживленной манере, и он на все без исключения очень быстро ответил. Я была удивлена тем, что беседа его не утомляет, так как слышала: в России этого не любят. Что касается судорог лица, гримас, я представляла их себе гораздо более сильными. Вполне очевидно, он не имел воспитателя, учившего его опрятно есть. Но во всем своем существе он имеет нечто столь естественное и непринужденное, что мне очень нравится! Прошло совсем немного времени, и он уже чувствовал себя у нас совсем по-домашнему: велел принести огромные кубки и каждому налил по три-четыре раза, говоря, что делает это в честь общества. Я распорядилась спеть для него, желая посмотреть, какое у него при этом будет лицо. Царь сказал, что пение ему понравилось, особенно Фердинандо (итальянского певца курфюрстины. — Примеч. авт.); ему он как хозяин двора послал стакан вина. Мы четыре часа сидели за столом и пили, чтобы понравиться ему, по-московски, то есть одновременно поднимаясь, стоя и за его здоровье. Здоровье Фридриха тоже не было при этом забыто. Чтобы увидеть, как он танцует, я велела просить Лефорта привести после обеда музыкантов. Но царь не хотел танцевать, пока не увидел, как танцуем мы. Однако он не мог присоединиться к нам, пока — столь тонких манер никто от него не ожидал — ему не принесут перчатки. Царь велел обыскать весь багаж; к сожалению, их не нашли».

И все же потом Петр танцевал с одной юной дамой. Царь обхватил нежную талию фрейлины так неуклюже, что она скорчилась от смеха. Сам он был удивлен «ребрами немецких дам, чертовски твердыми и находящимися не в горизонтальном, а в вертикальном положении». Русский царь ничего не знал о китовом усе парижского корсета.

Один из присутствующих смотрел на все это сверкающими от восторга глазами и с открытым ртом. Это был Фридрих Вильгельм, бранденбургский принц. Царь из далекой России нравился ему сверх всякой меры. Вот это парень! Его грубое поведение, непонятная суть, дикий, властный взгляд, твердые кулаки, его манера выпивать стакан до дна, а потом разбивать его об стену за спиной — все это было во вкусе Фридриха Вильгельма, не выносившего женственных манер своего двора. Если в русских гостях ему что-то и не нравилось, так это их нечистоплотность — они боялись воды и мыла как черта и садились за стол с немытыми лапами. Но все это он забыл, когда царь Петр после танцев позвал своего шута, корчившего рожи и передразнивавшего гостей. А когда царь схватил огромную метлу и с ее помощью выгнал дурака из зала, Фридрих Вильгельм хохотал до слез, хлопая себя по бедрам. Вот так шутка! Такого дурака он тоже сможет завести, когда станет королем!

Осенью 1697 г. Софья Шарлотта вернулась с сыном в Берлин. Через несколько недель, в ноябре, разразился скандал, потрясший монархию до основания: Эберхард фон Данкельман, советник Фридриха III, уже два с половиной года занимавший пост бранденбургского премьер-министра, был смещен.

54-летний Данкельман, происходивший из Нассау, уже тридцать пять лет входил в узкий круг берлинского двора и еще при Великом курфюрсте был возведен в высокие придворные чины. При Фридрихе III он стал членом Тайного совета, в 1692 г. — обер-президентом города Клеве, а 2 июня 1695 г. был официально назначен обер-президентом Берлина, что фактически соответствовало уровню бранденбургского премьер-министра. Четырьмя неделями позже он вместе с графом Доной выработал инструкции по воспитанию семилетнего принца. Данкельман, дисциплинированный и ответственный чиновник, человек крайне суровых правил (его никогда не видели смеющимся), вершил государственные дела железной рукой. Фридрих III бесконечно доверял ему, сожалея, правда, что тот отнюдь не выказывал склонностей к подобострастию, а говорил с ним как учитель с учеником. Под руководством Данкельмана были учреждены Берлинская академия искусств и университет в Галле. Конечно, сравняться со своим владетельным господином в расточительности Данкельман не мог: на учреждение нового университета Фридрих III выделил жалкие 3500 талеров, а на его торжественное открытие в июле 1694 г. — 20 тысяч.

Самоуверенность Данкельмана не знала границ. Он постепенно сумел назначить своих шестерых братьев на главные государственные посты. В Берлине язвительно говорили о «плеяде Данкельманов», всех себе подчинившей. Количество завистников все увеличивалось. А Данкельман, презиравший дворцовую камарилью, не давал отпора интриганам, окружавшим курфюрста лестью. В конце концов клевета на премьер-министра сыграла свою роль. Фридрих III, с трудом выносивший уверенное поведение премьер-министра, в момент раздражения выкрикнул: «Данкельман хочет играть роль курфюрста! Я покажу ему, кто здесь хозяин!» Наконец, придворные интриганы подбросили курфюрсту медаль, изображавшую семерых братьев в виде созвездия над столицей. Фридрих был вне себя от ярости. Не помогла и надпись, отчеканенная на медали, — слова верности семи братьев, в которой они клялись ему, курфюрсту.

Немилость курфюрста не долго оставалась тайной, и Данкельман 27 ноября 1697 г. попросил об отставке, которую, хоть и в милостивой форме, немедленно получил. Через две недели, вечером 10 декабря, к Данкельману явился гвардейский полковник фон Йеттау, чтобы арестовать его по приказу курфюрста и доставить в крепость Шпандау. Новый премьер-министр 66-летний фельдмаршал Йоган Альбрехт фон Барфус и его правая рука 54-летний обер-шталмейстер Йоган Казимир фон Кольбе добились своего: их безупречный предшественник и шеф сидел в тюрьме — беззащитный и обесчещенный, обвиненный в личном обогащении, злоупотреблении доверием и растрате государственных денег. Здесь не было ни слова правды! И все же гоффискалу Мёллеру было приказано составить против Данкельмана обвинительное заключение и под угрозой штрафа в две тысячи дукатов представить его в течение четырех недель. Честный чиновник в отчаянии написал: «Святой Боже, правый судья! Я могу выполнить это требование, но где я возьму доказательства? У кого-то недостает мужества открыть Его Светлости правду о процессе, но те же люди требуют его продолжения». Обер-прокуратор Брехтель тоже протестовал против фарса, разыгранного на процессе Данкельмана. Но ничто не помогло. В курфюршестве Бранденбургском началось новое время — эра неприкрытой коррупции и господства временщиков.

В следующем, 1698 г. курфюрст подарил своему десятилетнему сыну охотничий замок Вустерхаузен и роту кадетов. Правда, «кадетами» назывались всего лишь мальчишки из окрестных деревень, выряженные в пеструю униформу и снабженные деревянными ружьями. И началась в Вустерхаузене кутерьма! С утра до полудня, по выходным и в праздники приземистый принц стоял, держа руки на поясе, перед своей ротой и муштровал ее, вгоняя крестьянских мальчишек в пот. Курфюрст, который вначале радовался военной «инклинации» (то есть склонности) своего отпрыска, скоро начал наблюдать за его пылкими упражнениями со страхом. Он добродушно советовал кадетам прятаться в сено и лошадиные стойла, когда становится известно о прибытии их десятилетнего командира. Но Фридрих Вильгельм собственноручно вытаскивал мальчишек из их убежищ. Скоро они опять стояли в строю, а маленький принц командовал ими так, что его «Нале-во! Напра-во! Кру-гом!» они продолжали слышать и во сне. Если Фридрих Вильгельм не занимался строевой подготовкой, то рыскал по лугам поместья или по окрестным деревням — дарственной грамотой ему поручался также надзор за управлением. Впервые в жизни Фридрих Вильгельм — землевладелец, хозяин! И скоро принц уже знает по именам каждого крестьянина, работника и пастуха. Ему известно, сколько лошадей, коров, овец и свиней находится на попечении у каждого, он велит докладывать себе об имеющихся у них работах, жадно и неутомимо расспрашивает крестьян о плюсах и минусах их занятий.

Вустерхаузен — это прежде всего любимое место Фридриха Вильгельма для игр. И в то же время это — антимир принца, противопоставленный (на бессознательном уровне, конечно) роскошному, напомаженному берлинскому двору со всеми его «обезьяньими» ужимками и суетой, столь ему отвратительными. Это бунт сына против просветительского рвения матери, совершенно ему непонятного.

В 1698 г. в Берлин по приглашению Софьи Шарлотты приехал юный Гендель. Здесь он играл для двора на спинете. По инициативе курфюрстины на месте манежа сооружаются театральные подмостки, где будут ставиться французские пьесы. Бургомистр Берлина, бывший камергер Фридриха III господин фон Гессиг строит оперную сцену в своем доме. Так что изысканная берлинская публика наслаждается мастерством итальянских певцов и там, и здесь. Но в глазах Фридриха Вильгельма все это — ненужные модные штучки, которым не сможет найти применение ни один благоразумный человек. По его, принца, мнению, следовало бы запретить людям заниматься этой иностранной ерундой. Тогда они гораздо больше интересовались бы жизнью солдат и крестьян, земледелием и животноводством. Подлинный внук своей бабушки Луизы Генриетты! Принц еще удивит весь Берлин!

А тем временем его любимого учителя Крамера заменил француз Жан Филипп Ребо. Будучи гугенотом, он эмигрировал в Швейцарию, приехав из Женевы в Берлин по приглашению графа Доны. Большей неудачи нельзя было и представить. Ребо был узколобым педантом и фанатичным кальвинистом. С утра до вечера он потчевал принца латинскими, французскими и немецкими отрывками из Ветхого Завета. Мальчику полагалось часами заучивать бесконечные стихи и псалмы, а потом читать наизусть их учителю. Единственным результатом подобной пытки стала ненависть к Ветхому Завету, сохранившаяся у Фридриха Вильгельма на всю жизнь. Ребо хотел приобщить его к кальвинистскому вероучению, считавшему все человеческие поступки предопределенными от века установленной волей Бога. Он сообщил принцу: божественное предопределение ведет к вечному блаженству лишь избранных (всех остальных — к проклятию), и поэтому он должен покорно выполнять все заповеди, дабы принадлежать к этому маленькому кругу. Мальчик встал перед учителем со сжатыми кулаками и выкрикнул: «Бог — это дьявол!» Дух противоречия уже настолько ярко горел в одиннадцатилетнем мальчике, что он не остановился даже перед богохульством. Никому не позволено подчинять себе его волю! У набожного протестантского христианина Фридриха Вильгельма учение о предопределении, порабощавшее, по его мнению, свободную волю людей, вызывало ярость.

С восьмилетнего возраста принц ведет расходную книгу, озаглавив ее «Счет моим дукатам». Никто его к этому не принуждал. Более того: все кругом смеялись над этой детской причудой. Наследник трона, считающий деньги, — как смешно! Но принц не снисходил до объяснений. От своего отца он получал на карманные расходы пятьдесят дукатов в месяц. Все расходы он пунктуально, с указанием даты, заносил в маленькую записную книжечку. Когда придворные дамы посмеивались над его бережливостью, он кричал на них, а то и грозил кулаками. Софья Шарлотта писала фрейлине фон Пёльниц: «Боже, жадность в таком нежном возрасте! Любой порок может обветшать со временем, но этот только растет… И потом, какая духовная черствость: плохо вести себя с женским полом! Женщина во всяком случае должна рассчитывать на вежливое обращение со стороны мужчин».

Но все же было бы ошибочно представлять себе 10—12-летнего принца всего лишь грубым, невежливым и черствым. Такие качества он проявлял, воюя с ненавистным ему окружением. Но в то же время Фридрих Вильгельм — милый, симпатичный, пышущий здоровьем мальчик, вокруг него вьются девочки. И когда ничто его не возмущает, он излучает радостную непринужденность, задорен, находчив, расположен к шутке. Герцогиня Орлеанская писала 12 июня 1699 г.: «Мне всегда бывает страшно, когда я вижу детей такими милыми, ибо это знак того, что они не будут жить долго. Поэтому мне страшно и за маленького забавного принца Бранденбургского».

14 июля 1699 г. освящали новый летний дворец Литценбург, обещанный курфюрстом жене четыре года назад. Строительство среднего корпуса и парка завершилось. Фридрих III прибыл с большой помпой, милостиво принял знаки благодарности со стороны Софьи Шарлотты и в ее честь назвал дворец Шарлоттенбургом. После ранней смерти Софьи Шарлотты это имя стала носить и вся прилегающая к дворцу часть города. То же название берлинский район носит и поныне.

Благодаря умной курфюрстине Шарлоттенбург стал вторым двором на бранденбургской земле. Пока в берлинском дворце царил роскошный, но чопорный стиль, а этикет определялся строгим испанским церемониалом, в Шарлоттенбурге сложился свободный и радостный стиль жизни. На общественное положение, чины и посты здесь обращали мало внимания, а мерилом оценки были остроумие, элегантность и свободомыслие.

Историографы часто сравнивают Шарлоттенбург Софьи Шарлотты 1699–1705 гг. с Рейнсбергом, резиденцией ее внука Фридриха Великого, 1736–1740 гг. Там и там царили свобода духа, насмешки, интеллектуальные игры, знаменуя начало эпохи просвещения и прогресса. Огромная же разница заключалась в том, что Рейнсберг был как будто отрезан от центров власти, Берлина и Потсдама, а кронпринц Фридрих в течение четырех лет не имел ни малейшего влияния на монарха, своего отца. Софья Шарлотта, напротив, при всей своей обособленности от берлинского двора, старалась сохранять хорошие отношения со своим супругом и влиять на политическую жизнь. Все, кто собирался вокруг нее в Шарлоттенбурге, сохраняли спокойную, ироничную оппозицию лизоблюдам Берлина. Курфюрстина была слишком умна, чтобы впутываться в интриги политических карьеристов. Ее честолюбие не распространялось ни на международные отношения (в них Бранденбург и без того не играл никакой роли), ни на экономику и финансы, почти целиком призванные удовлетворять потребности ее супруга в славе и почете. Она имела лишь две цели: укрепление дружественных отношений между первыми домами Бранденбурга и Ганновера и духовное просвещение, смягчение нравов Берлина, ее теперешней родины.

В мае 1700 г. в Шарлоттенбург приехал человек, с чьей помощью Софья Шарлотта намеревалась реализовать свои планы: Готфрид Вильгельм Лейбниц, величайший философ той эпохи. Гений во всем, этот человек родился в Лейпциге в 1646 г., а с 1676 г. служил библиотекарем и советником-докладчиком в Ганновере. Он знал Софью Шарлотту с восьми лет, когда она уже блистала своими незаурядными языковыми познаниями. Лейбниц был также личным советником ее матери, темпераментной курфюрстины Софьи. Он был человеком необъятных знаний и невероятной работоспособности, а ученость соединял с дипломатической сноровкой. Одновременно философ, историк, математик, физик и юрист, Лейбниц являлся предтечей и пионером Просвещения и, кроме того, глубоким теоретиком современного государства. В религиозных вопросах — глашатай терпимости: трудится над объединением всех христианских конфессий, постоянно вырабатывает все новые реформаторские идеи, впервые предлагает учреждение всемирного общества, планирующее прогресс человечества на основе научных знаний. Он давно понял: от наднационального средневекового германского рейха осталось одно лишь название, и оно не имеет ни власти, ни силы. Поэтому Лейбниц решительно выступает за идею объединенного немецкого отечества на основе нации.

С начала 1698 г. Софья Шарлотта, ее мать и Лейбниц переписываются по следующему вопросу: кто будет человеком, добившимся личной благосклонности Фридриха III и одновременно представляющим особые интересы обеих курфюрстин. Лейбниц неоднократно указывал: выбирать такое контактное лицо надо очень осторожно, дабы не потревожить подозрительности Фридриха. Наконец он предложил самого себя:

«В качестве подходящей для такого дела персоны я не могу предложить никого, кроме себя самого. Я отличился в области глубоких наук, член Лондонской академии и по праву должен считаться членом Парижской академии, а мои трактаты читаются под аплодисменты в Англии, Франции и Италии. Если мне будет поручен своего рода надзор за учреждением, которое предполагается основать в Берлине, чтобы искусства и науки расцвели во славу курфюрста, мне представилась бы и возможность давать при обоих дворах наилучшие советы в интересах обеих курфюрстин».

И действительно, Фридрих III оказал Лейбницу доверие. Через два месяца, 11 июля 1700 г., он подписал документ об учреждении в Берлине Академии наук, первым президентом которой был назначен Лейбниц. Софья Шарлотта и ее друг-философ ликовали. Замысел, обсуждавшийся ими в течение двух с половиной лет, был исполнен в кратчайшие сроки.

Лейбниц, во многом опередивший свое время, выработал прямо-таки революционный план деятельности Берлинской академии. Он видел ее отнюдь не научно-академической башней из слоновой кости; нет, новое учреждение должно было служить не столько интеллектуальным изысканиям, сколько стране и людям. «Науки не могут быть абстрактными, — писал он, — они должны приносить пользу телу и духу гражданского общества. Академия призвана объединить теорию и практику, повысить уровень не только искусств и наук, но также страны и человека, земледелия, мануфактур и торговли — словом, всеобщего благосостояния». Он настойчиво выступал за то, чтобы изучение немецкого языка, немецкой истории и немецкого духа стало одной из главных задач Берлинской академии: «Об этом надо позаботиться особо, поскольку она является кооперацией наук, мыслящей по-немецки». За полтора века до братьев Гримм Лейбниц планировал сбор и издание пословиц и выражений народной речи, а также немецкого словаря по образцу Dictionnaire de l’acad'emie.[7] Он разделил новую Берлинскую академию на четыре отделения: 1) физики, химии и медицины; 2) математики и астрономии; 3) немецкого языка и истории; 4) литературы и восточных языков.

На следующий день после основания академии, 12 июля 1700 г., в Шарлоттенбурге состоялся костюмированный бал, задуманный Софьей Шарлоттой и ее сыном. Была устроена ярмарка, куда следовало приходить в маскарадных нарядах (различные роли заранее разыграли по жребию). Курфюрст явился в костюме голландского матроса, Софья Шарлотта оделась знахаркой, а Фридрих Вильгельм — фокусником. Лейбниц, ставший свидетелем веселья, на следующий день сообщал в Ганновер:

«Все приходилось готовить в чрезвычайной спешке, дабы успеть к назначенному дню. В небольшом городке разбили ярмарку — поставили будки с вывесками, где можно было бесплатно получить ветчину, жареные колбасы и говядину, вино, лимонад, чай, кофе, шоколад и тому подобное. Маркграф Христиан Людвиг, голландский посланник фон Обдам, генерал дю Гамель и другие работали в этих будках продавцами. Господин фон Остен представлял шарлатана, и с ним были шут и канатоходец. Но никто не стяжал такую любовь, как фокусник! Это был принц Фридрих Вильгельм, прекрасно исполняющий фокусы и трюки. При открытии бала сначала появился господин шарлатан, ехавший на чем-то вроде слона, затем показалась госпожа знахарка со своими снадобьями — лейб-турки несли ее в портшезе. Фокусник (то есть принц. — Примеч. авт.), арлекины, шуты, прыгуны и зубодеры шествовали следом, а когда пестрая свита знахарки прошла, придворные дамы исполнили цыганский танец».

Успех маскарада был колоссальным. Восхищены были все, даже чопорный курфюрст; но больше всех — Фридрих Вильгельм, решительно предпочитавший грубые развлечения в стиле народных увеселений дворцовым церемониям мадридского пошиба. Под занавес явился старый служака и истинное дитя Померании фельдмаршал Флемминг, который, разгладив усы, закричал командным голосом: «Виват, Фридрих и Шарлотта! Подлец, кто думает иначе!» Принц рассмеялся во все горло и начал бешено трясти его руку.

Да и вообще это лето 1700 г. оказалось самым счастливым временем в жизни юного принца, временем, когда он доставлял матери меньше всего волнений, а его вспыльчивый характер оказался чуть более спокойным. В конце августа он поехал в гости к ганноверской бабушке, курфюрстине Софье. Она была восхищена внуком и писала, что принц «выглядит как ангел, какими их изображают; ему только двенадцать, а он говорит как тридцатилетний… Он довольно коренаст, но, надеюсь, подрастет… Он выглядит здоровым… Его обходительные манеры не поддаются описанию».

Увы, радости, подобные шарлоттенбургскому балу и его двенадцатому дню рождения, больше никогда не повторялись в жизни молодого человека.


Пролог | Фридрих Вильгельм I | Наследный принц