home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



24

В полседьмого в понедельник на следующий вечер после матча по крикету Ричард Мартин все еще не вернулся домой. Его чай был уже на столе. Ричард любил выпить чаю сразу по возвращении домой: после целого дня, проведенного в Сити, он всегда бывал голоден. Иногда они работали в банке допоздна, но о таких случаях Ричард всегда предупреждал заранее. А этим утром он сказал, что вернется домой вовремя.

Миссис Мартин снова поставила чайник на огонь. На этот раз что-то уж слишком долго его нет. Если Ричард решил, что эта Софи Вильямс для него важнее родной матери, то он об этом еще пожалеет. Руфус, соседский пес, которого Ричард обычно выводил на прогулку, нетерпеливо лаял. Его было слышно даже в доме. Миссис Мартин задумалась: кто бы мог помочь ей приструнить своенравного сына? Дед его этого делать не станет, он вечно баловал мальчика, особенно с тех пор, как тот потерял отца. Одна из ее тестер может поставить на место кого угодно, но Мартин вряд ли станет ее слушаться.

Софи Вильямс тоже была обеспокоена. Обычно Ричард вместе с собакой поджидал ее в семь часов у церкви Святого Михаила, но сегодня его там не оказалось. Прежде он всегда держал слово, на него можно было положиться. В восемь девушка поняла, что он не придет. Может, ей стоит зайти к его матери? Вдруг Ричард заболел. Софи знала, что мать Ричарда ее не жалует, и понимала, что вряд ли может рассчитывать на теплый прием в доме номер 67. Но настоящим суфражисткам не пристало отступать перед трудностями, они должны быть мужественны, сказала она себе, мужественными, чтобы отстаивать свое правое дело, мужественными, чтобы бороться с этими чудовищами — мужчинами. Только вот мать Ричарда была совсем другой женщиной, из тех, что одурманены мужской пропагандой.

В полдевятого девушка позвонила в колокольчик у двери дома номер 67. Поначалу мать Ричарда решила, что ее сын потерял ключ.

— Мисс Вильямс! — удивилась миссис Мартин. — Что вас сюда привело?

— Я беспокоюсь за Ричарда, — сказала Софи, стоя на пороге.

— Он не вернулся домой к чаю, — вздохнула миссис Мартин. — Я думала, что он с вами.

— Мы иногда встречаемся, когда он гуляет с собакой, миссис Мартин, но сегодня я его не видела. И это меня тревожит.

Миссис Мартин подумала, не следует ли ей воспользоваться удобным случаем и положить конец этим вечерним прогулкам. Но она догадывалась, что девушка волнуется не меньше, чем она сама.

— Входите, мисс Вильямс. Входите. Давайте лучше выпьем чаю.


Лорд Фрэнсис Пауэрскорт расхаживал по своей гостиной. Люси сидела у камина, подле нее лежали те самые письма, которые хранились в шкатулке в Блэкуотере.

— Не могла бы ты сначала прочесть их все, а потом пересказать мне, о чем они? Не думаю, что у меня хватит терпения, слушать их одно за другим и ждать, когда ты переведешь следующее.

Пауэрскорт продолжал расхаживать по комнате, надеясь, что на этот раз наконец-то получил в руки ключ к разгадке тайны, к той загадочной связи, которая соединяет смерть на море, смерть в огне, смерть под колесами поезда подземки и обезглавленный труп в Темзе.

— Сядь, Фрэнсис, — попросила леди Люси, с улыбкой глядя на мужа. — От твоего хождения я начинаю нервничать.

Пауэрскорт сел. И снова встал. Быстро прошел в другой конец комнаты, провел рукой по волосам и снова сел.

— Хорошо, Фрэнсис. Я стану читать их по два, раз тебе так не терпится. Но на твоем месте я не волновалась бы так из-за первых двух.

Взять хоть это, — она достала письмо, написанное на простой белой бумаге, — оно от старого друга из Франкфурта. В нем сообщается о смерти какой-то дальней родственницы, дожившей до девяноста трех лет. Да она была старше, чем королева Виктория!

— И это все? — спросил Пауэрскорт.

— Да, если только здесь нет тайного послания, написанного невидимыми чернилами. А вот это, — леди Люси достала другое письмо, написанное на бледно-голубой бумаге, — пришло из Берлина. Думаю, автор был знаком с Харрисонами, когда те еще жили во Франкфурте. Он сообщает, что в Берлине действует несколько тайных обществ, большинство из которых сосредоточены вокруг университета. Он пишет, что теперь все вступают в тайные общества, что связаны с военным флотом или с армией. Но сам пишущий не слишком осведомлен о них.

Часы леди Люси пробили десять. Пауэрскорт снова принялся ходить по комнате.

— Если ты дашь мне пару минут, Фрэнсис, я смогу тебе пересказать два следующих письма. Они оба из Берлина. Но пожалуйста, прекрати расхаживать туда-сюда.


Миссис Мартин и Софи уже выпили по три чашки чая.

— Мне пора домой, миссис Мартин. Может быть, Ричарду действительно пришлось задержаться в банке допоздна.

— Вы правда так думаете, мисс Вильямс? Ах, если бы это и впрямь было так!

На самом деле Софи не верила, что Ричард остался на работе. Он бы ей сказал. Уж не стряслось ли в банке нечто ужасное?

— Уверена, что он скоро вернется, — сказала девушка. — Я загляну к вам утром по пути в школу, просто чтобы удостовериться, что с ним все в порядке.

— Это будет очень любезно с вашей стороны, мисс Вильямс.


— А эти оба — от одного и того же человека, Фрэнсис. — Леди Люси держала в руках два последних письма, написанных на более дорогой бумаге. — Думаю, их автор тоже был старинным знакомым мистера Харрисона. Он подтверждает, что в Берлине есть тайные общества. Самым секретным и самым влиятельным считается то, которое действует в университете Фридриха-Вильгельма.

Леди Люси уронила письмо на колени.

— Фрэнсис, это же тот самый университет, где учился Чарлз Харрисон!

Пауэрскорт не сводил глаз с письма.

— Продолжай, пожалуйста, Люси.

— Это общество посвящает себя делу и учению профессора истории фон Трайтчке. Слышал ты когда-нибудь о таком историке, Фрэнсис?

— Нет. И это все, о чем говорится в письме?

— Остальное — рассказ об общих друзьях. Большинство из них уже на пороге смерти. А вот — последнее, — леди Люси взяла письмо из маленькой пачки, — оно от того же человека. «Я попытался выполнить вашу просьбу, — пишет он, — и приложил все усилия, чтобы выяснить, является ли названное вами лицо членом тайного общества. Увы, я не смог получить определенного ответа. Тайные общества оберегают свои тайны».

— Это что, образец тяжеловесного немецкого юмора, Люси?

— Возможно. Но вот еще: «Из ответа одного из моих осведомителей можно заключить, что названное лицо действительно является членом общества, поскольку членство в нем не ограничивается лишь периодом учебы в университете, а является пожизненным». Теперь все, Фрэнсис.

— И никакого намека, о ком именно идет речь? — Пауэрскорт снова провел рукой по волосам.

— Нет. Никакой подсказки.

— Видимо, они не хотели доверять лишнюю информацию бумаге, — рассудил Пауэрскорт. — Эти сведения были столь важны, что из-за них совершили убийство. Неудивительно, что получатель письма опасался читать его в своем собственном доме.

— Итак, это мог быть кто угодно, — заключила леди Люси.

— Если судить по тому, что нам известно, — сказал ее муж, — это мог быть дворецкий Джонс, завербованный много лет назад и все эти годы вынашивавший тайные планы. И раз уж речь зашла о Джонсе, последую-ка я его примеру и налью себе, пожалуй, стаканчик виски.


Миссис Мартин в эту ночь не сомкнула глаз. До самого рассвета она ждала, что вот-вот услышит, как поворачивается ключ в замке, но так и не дождалась. Когда над Северным Лондоном встало солнце, бедная женщина решила, что ее сын мертв: должно быть, его сбила машина или он попал под поезд.

Софи Вильямс тоже не спала. Всю ночь она корила себя за то, что мучила Ричарда. Почему она была так невнимательна к нему? Вечно говорила лишь о своих делах в обществе суфражисток да проблемах в школе.

В половине восьмого утра девушка снова стояла на пороге дома Ричарда. Дверь открыла его мать, выглядела она ужасно: лицо постарело от горя и покрылось морщинами, глаза покраснели от слез.

— Входите, пожалуйста, мисс Вильямс. Ричард так и не вернулся.

Миссис Мартин не могла больше сдерживаться и, упав в кресло, разрыдалась.

— Может быть, он ушел, потому что я была с ним слишком строга, — всхлипывала она, с трудом выговаривая слова дрожащим голосом. — Вдруг он погиб, и вот-вот в эту дверь постучит полицейский? Слава Богу, что его отец не дожил до этого дня.

— Не надо отчаиваться, миссис Мартин. — Софи обняла мать Ричарда. — Позвольте, я приготовлю вам чай. Уверена, он обязательно сегодня вернется. Может, им пришлось работать ночью в банке. В некоторых банках такое случается. — Она говорила так, словно была прекрасно осведомлена о положении дел в банках лондонского Сити. — Знаете, — сказала Софи, вернувшись с чашкой чая и тарелкой с печеньем, — после школы я зайду в банк и спрошу там о Ричарде.

— Вы правда это сделаете? Как это любезно с вашей стороны! А потом вы ведь зайдете и расскажете мне, что стряслось? А если я что-то узнаю этим утром, то пошлю записку вам в школу.


Лорду Фрэнсису Пауэрскорту казалось, что он вернулся в прошлое. Он снова был в Кембридже в комнате своего учителя, где столько раз сиживал лет двадцать пять тому назад. За красивым окном купался в солнечных лучах парадный двор. Безупречный газон был разделен на квадраты дорожками, которые вели к другим зданиям колледжа и вниз к реке.

Несмотря на давность лет, привратник у главного входа узнал его.

— Лорд Пауэрскорт, как приятно вас снова видеть, сэр! Добро пожаловать в колледж. Мистер Брук ждет вас, сэр.

Гэвин Брук, вот уже сорок лет старший преподаватель истории в этом учебном заведении, ждал его. Он указал гостю на стул. Сам он тяжело опирался на палку.

— Весьма рад встрече, Пауэрскорт. Как видите, я уже не так легко двигаюсь, как прежде. Колледж гибнет, знаете ли, гибнет.

Пауэрскорт вспомнил, что это была обычная присказка профессора. Любые перемены вызывали у Гэвина Брука лишь недовольство. Он поседел, от прежних лихих усов остались лишь жалкие огрызки.

— Нынешние студенты-выпускники не умеют грести, не умеют думать, не могут больше писать эссе. А видели бы вы, как они одеваются! Их жилеты! Галстуки! Представляете, один из этих «эстетов», как они сами себя называют, попросил директора разрешить им учредить общество Обри Бердслея. Общество Обри Бердслея!

— И что ответил директор, мистер Брук? — поинтересовался Пауэрскорт. Он вспомнил, что в Кэмбридже никогда не придавали значения времени, его здесь было вдоволь, а потом вдруг оказывалось, что три твоих года учения уже позади.

— Директор — никогда он мне не нравился, не следовало его избирать — им отказал. Категорически. Вот.

Старик уставился на Пауэрскорта, словно забыл, как того зовут. С улицы послышался перезвон колоколов. Вечные колокола! Пауэрскорт вспомнил: колокола звонили к завтраку, обеду и ужину, возвещали, что пора идти в церковь. Колокола, призванные возносить хвалу Господу, теперь служили для отсчета дневных занятий.

— Вы прислали мне телеграмму, — Брук произнес это, как обвинение.

— Да, сэр.

Старик посмотрел на листок бумаги.

— Вы написали, что у вас срочное дело, Пауэрскорт, очень срочное. — Брук поднял очки, лежавшие на полу на кипе старых номеров «Таймс». — «Я прошу о срочной встрече по весьма важному делу. Я намерен прибыть во вторник утром. Пожалуйста, предупредите, если наше свидание не возможно». Просьба об аудиенции. — Старик ухмыльнулся. — Вот это мне нравится! Словно я Папа Римский или кардинал Ришелье. Чем могу быть полезен?

— Я хотел бы навести справки о немецком историке по имени Генрих фон Трайтчке, — сказал Пауэрскорт.


В классе Софи Вильямс в этот день царило оживление. Дети мастерили украшения к юбилею. Многие рисовали портреты королевы Виктории, так что черный карандаш был нарасхват[17]. Другие раскрашивали огромную карту империи, где красный цвет, отмечавший обширные британские владения, встречался во всех уголках мира. Третьи резали цветную бумагу, чтобы украсить гирляндами стены.

— Что такое юбилей, мисс?

— Юбилей — это торжество, Бетти, что-то вроде дня рождения. Этот юбилей — в честь шестидесятилетия правления королевы.

— И она наденет кучу бриллиантов, когда отправится на большой парад?

Софи слышала, что об отце Вильяма Джонса идет дурная слава, поговаривали, что он промышлял грабежом. Может быть, он собирает информацию, чтобы поправить семейный бюджет?

— Полагаю, что, конечно, наденет, Вильям. Как же без бриллиантов — ведь это ее бриллиантовый юбилей!

— А почему наши владения на карте обозначены красным, мисс? — спросил еще совсем маленький, но весьма смышленый мальчик.

— Красный, Питер, издавна считается цветом Британской империи, — растолковала Софи, на ходу придумывая верноподданнический ответ на столь сложный вопрос.

— А почему нам не принадлежат все земли на карте, мисс? Почему в мире остаются страны, которые не принадлежат Британской империи?

Софи улыбнулась маленькому империалисту, мальчугана звали Томми, и он вечно ходил чумазый.

— Потому что некоторые страны хотят жить по-своему, Томми.

— А королева Виктория будет жить всегда, мисс? Мой папа говорит, что она выглядит так, словно прожила уже целую вечность.

Софи посмотрела на крошечную девчушку. Потом перевела взгляд на стену, где висел портрет королевы Виктории, казавшейся такой отстраненной и неприступной в своем черном платье.

— Не думаю, что она будет жить вечно. Когда-нибудь она умрет, как и любой другой человек. Но пока об этом думать еще рано.


— Генрих фон Трайтчке? Генрих фон Трайтчке? — Голос старика был похож на шорох взлетающего фазана или на хлопок пробки, вылетающей из бутылки.

— Да, — подтвердил Пауэрскорт. — Меня интересует этот человек.

— Позже я позволю себе полюбопытствовать, чем вызван ваш интерес, Пауэрскорт. А для начала разрешите сообщить вам голые факты. Профессор современной немецкой истории в университете Фридриха-Вильгельма в Берлине. Говорят, в юности был сторонником Бисмарка, Боже, прости ему это. Завоевал популярность в широких кругах благодаря своим публичным лекциям.

Пауэрскорт вспомнил, что лекции самого Гэвина Брука по современной европейской истории никогда не собирали полных аудиторий.

— Сей господин умер в прошлом году. На похороны пришли тысячи людей. Фон Трайтчке провожали как национального героя.

— Он считался хорошим историком, мистер Брук? Или его взгляды были противоречивы? — Пауэрскорт вспомнил, что ничто не доставляло университетским мэтрам такого удовольствия, как возможность поставить под сомнение репутацию коллеги.

— Все зависит от того, что вы подразумеваете под «хорошим» и что под «историком». — Гэвин Брук не подвел его. — Если вы имеете в виду «хороший» с точки зрения морали, то есть такой, который стремится к добродетели, тогда я должен ответить — нет. Если под «хорошим» подразумевать оригинального ученого, тогда ответ — нет. Если под историком понимать добросовестного интерпретатора прошлого, того, кто пытается описать события, что произошли сотни лет или полвека назад, и тут ответ — нет. Если считать историком того, кто беспристрастно передает факты о прошлом, не пускаясь в собственные теории, то ответ тоже — нет.

Пауэрскорт почувствовал, что сколь бы ни велик был авторитет фон Трайтчке в Берлине, он бы никогда не сдал экзамена по истории в Кембридже.

— Значит, вы считаете его плохим историком. Но в чем его недостатки?

Гэвин Брук обвел взглядом книжные полки, заполнявшие почти всю комнату.

— Трайтчке написал «Историю Германии», — сказал он. — Целых пять томов. Вот они у меня на полке. — Брук указал на книжные полки, высившиеся до самого потолка. — Он был плохим историком, потому что был проповедником, а не ученым. Единственное, что я пытаюсь вложить в головы моих студентов, это то, что история не движется прямыми путями. Нации и народы не назначаются Богом или Судьбой владычествовать над другими. Вам отлично известно, сколько чепухи написано, дабы доказать, что история наших островов подготовила нас к мировому владычеству.

Пауэрскорт вспомнил, как нападал Брук на историков, поддерживавших имперские идеи, на тех, кто считали, что Британии предопределено свыше править на морях. А ведь это были его современники. Поговаривали, что за эти высказывания Брука даже незаслуженно обошли должностью.

— Трайтчке проповедовал немецкий вариант той же чепухи, — Брук продолжал обличение своего оппонента. — Предназначение Германии-де — быть главной державой в мире. Вот чему учит немецкая история, согласно разумению этого самого Трайтчке. Конечно, он был слишком глуп, чтобы заметить, что все поставил с ног на голову. Хотел, чтобы Германия правила миром, вот и утверждал, что этому учит история.

«История, — Пауэрскорт вспомнил слова своего учителя, — не есть прямая линия между двумя точками, а скорее череда случайных поворотов на извилистой дороге с многочисленными указателями, направляющими в разные стороны. А иногда, — говорил Брук, — на поворотах указателей нет».

— И вот теперь я хочу спросить, лорд Пауэрскорт, почему вас интересует этот человек?

Гэвин Брук впился в Пауэрскорта проницательным взглядом. «Они не понимают, что мы вырастаем, — подумал Пауэрскорт. — Для него я все тот же двадцатилетний юнец, время от времени пишущий эссе, которые вызывают его одобрение. Для него это было только вчера или позавчера».

Пауэрскорт объяснил, что расследует серию загадочных убийств, произошедших в одном из лондонских банков, и нити этого преступления ведут к тайным обществам в Берлине.

— Тайные общества? — насмешливо переспросил старик. — Конечно, существует тайное общество в честь фон Трайтчке. Кажется, оно было создано лет двадцать назад. Почему же вы меня сразу не спросили?

— Откуда вам об этом известно, мистер Брук? — Пауэрскорт приехал в Кембридж в надежде узнать лишь о том, что за человек был фон Трайтчке, и никак не ожидал, что старому профессору истории, который почти никогда не покидал Кембриджа, разве только, чтобы посетить Оксфорд или Британскую библиотеку, могло быть известно о тайных обществах в Берлинском университете.

— Многие историки об этом знают. — Гэвин Брук не скрывал самодовольства. — В последние годы жизни Трайтчке сам любил похвастаться, надеялся, что общество, основанное в его честь, сделает для возвращения Германии ее истинного места в мире больше, чем все его лекции и книги. У нас здесь был историк из Германии, лет десять назад. Они и ему предлагали вступить в это общество. Он согласился, чтобы узнать, что это такое. А потом рассказывал, что все его члены — немецкие фанатики-националисты. Чем бы они ни занимались, кем бы ни были — профессорами, юристами, дипломатами, финансистами или военными, — они должны делать все возможное, все, что им прикажут руководители, ради будущего величия Германии.

— А у этого общества есть название, мистер Брук?

— Да, Пауэрскорт, конечно. Но, будь я проклят, если я его помню. Однако я вспомню.

Колокола пробили двенадцать, их звук отозвался эхом во дворах и аркадах и затих за рекой. Старик зашаркал к большому застекленному шкафу.

— Шерри, Пауэрскорт? Самого лучшего в колледже? Вино кончилось: проклятый директор сократил деньги на пополнение подвалов.

Пауэрскорт принял стакан, это оказался самый сухой шерри, который он когда-либо пробовал. Он вспомнил, что напиток, которым угощали кембриджские профессора, всегда был таким сухим, что, казалось, царапал нёбо.

— Останетесь обедать? — спросил Брук. — Без сомнения, вам найдется место за нашим столом. Правда, еда ныне паршивая, хотя директор и утверждает, что на нее уходит слишком много денег. Теперь у нас кормят не лучше, чем в какой-нибудь дурацкой школе.

Пауэрскорт решил вернуть разговор назад к Берлину.

— А какого сорта немецким националистом был сам фон Трайтчке, мистер Брук? Он что, хотел завоевать Россию или проглотить Австро-Венгерскую империю?

— Извините, — спохватился старик, наливая по второму бокалу шерри. Рука его немного дрожала, так что несколько капель упали на старые номера «Таймс». — Мне следовало объяснить вам все с самого начала. Он не хотел завоевывать Россию, наоборот — хотел с ней дружить. И с Веной тоже. Считал, что пусть уж лучше австрийцы разбираются со всеми этими балканскими народами, а Германия не ввязывается. — Гэвин Брук подался чуть вперед и уставился на Пауэрскорта как какая-то мудрая птица. — Для фон Трайтчке существовал только один враг — Англия. Англия со всеми ее колониями, ее торговлей, флотом и высокомерием. Он говорил, он проповедовал, что лишь когда у Германии будет флот, способный сразиться с британским, она сможет помышлять о возвращении своего былого могущества. Думаю, он люто ненавидел англичан, этот фон Трайтчке.

Пауэрскорт допил шерри и объявил, что ему пора возвращаться в Лондон. Гэвин Брукс проводил его вниз. Опираясь на палку, он доковылял до будки привратника.

— Надеюсь, я вам немного помог, Пауэрскорт. Расскажите мне, чем все закончится, хорошо?

Пауэрскорт тепло пожал руку старого учителя.

— Я вам очень благодарен, мистер Брук, вы сообщили мне бесценные сведения.

Шагая по старинным мостовым, по которым, держась за руки, прогуливались молодые люди, он вдруг услышал крик у себя за спиной.

— Пауэрскорт! Пауэрскорт! — Старик, хромая, изо всех сил спешил за ним следом. Догнав его, он выкрикнул: — Я только что вспомнил.

Пауэрскорт остановился.

— Я вспомнил название тайного общества, — запыхавшись, выпалил Брук. — Они назвали его по имени какого-то дурацкого марша, который фон Трайтчке сочинил много лет назад — «Песнь черного орла». А заправляет там всем человек по имени Шолл, Гельмут Шолл. Он служит у адмирала Тирпица.

Старик никак не мог отдышаться.

— Тирпиц? — переспросил Пауэрскорт. — Уж не тот ли самый, который хочет создать германский флот?

— Совершенно верно, Пауэрскорт, — кивнул Гэвин Брук. — Я всегда считал, что у вас есть способности к истории.

Сидя в поезде, уносившем его назад в Лондон, Пауэрскорт размышлял о Чарлзе Харрисоне. Во время службы в армии Пауэрскорту не раз приходилось встречать людей, потерявших близких, — для них армия и родной полк становились не только работой, но и заменяли семью. Не стало ли для Чарлза Харрисона, воспитанника университета, где преподавал фон Трайтчке и чьи лекции тот несомненно посещал, немецкое тайное общество заменой семьи, которой у него никогда не было? Общество, посвятившее себя возвеличиванию Германии и питавшее столь лютую ненависть к Англии.

Когда поезд въехал в пригороды Лондона, Пауэрскорт вспомнил о письмах, которые нашел в Блэкуотере. И о статьях о крахе Банка Барингов, случившемся семь лет назад.


предыдущая глава | Банк хранящий смерть | cледующая глава