home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Пейдж


За ночь входная дверь стала как будто больше. И даже толще. Я еще никогда не видела такого непреодолимого препятствия. А я эксперт по препятствиям. Я смотрю на нее часами, молясь о том, чтобы свершилось чудо.

Это было бы смешно, если бы не было так больно. Четыре года я входила в эту дверь и снова из нее выходила и не видела в этом ничего особенного. И вот я впервые действительно хочу в нее войти. Я впервые готова сделать это по собственному желанию. Это мой осознанный выбор. Но это невозможно. Я твержу про себя: «Сезам, откройся». Я закрываю глаза и представляю себе маленькую прихожую, китайскую подставку для зонтиков, персидскую ковровую дорожку. Я даже пыталась молиться. Но все остается по-прежнему: Николас с Максом находятся по одну сторону этой двери, а я — по другую.

Я пытаюсь улыбаться проходящим мимо соседям, хотя я очень занята. Такая сосредоточенность отнимает все мои силы. Я безмолвно повторяю имя Николаса, и я представляю его себе так отчетливо, что начинаю верить в магию. Еще немного, и он появится передо мной. Но по-прежнему ничего не происходит. Что ж, если потребуется, я буду ждать вечно. Я приняла твердое решение. Я хочу, чтобы мой супруг вернулся в мою жизнь. И я согласна отыскать щель в его броне и скользнуть в его жизнь, и доказать ему, что мы можем все начать сначала.

Мне вовсе не кажется странным, что я готова пожертвовать правой рукой ради того, чтобы оказаться внутри дома, чтобы Макс рос у меня на глазах и делал все то, что еще три месяца назад приводило меня в отчаяние. Тогда я просто автоматически выполняла то, что от меня требовалось, играя роль, на которую никогда не соглашалась. Но теперь я вернулась по собственному желанию. Я хочу делать Николасу бутерброды. Я хочу натягивать носочки на загорелые ножки Макса. Я хочу разыскать все свои художественные принадлежности и писать картину за картиной, маслом и пастелью, и развешивать их на стенах, пока унылые уголки нашего бесцветного дома не вспыхнут всеми цветами радуги. О боже! Ведь это совершенно не одно и то же: делать то, что от тебя ожидают, или делать то же самое, но по доброй воле. Я просто не сразу это поняла, вот и все.

Ну что ж, мое возвращение оказалось не таким, как я ожидала. Я думала, что Николас обрадуется и зацелует меня до потери сознания, заверяя, что больше никогда меня не отпустит. Если честно, я с таким волнением предвкушала, как вернусь в свою старую, такую привычную и уютную жизнь, что и предположить не могла, что в мое отсутствие обстоятельства могли измениться. Этим летом я извлекла урок из встречи с Джейком, но мне и в голову не приходило, что история может повториться с Николасом. Но конечно же, если я изменилась, то время не стояло на месте и для Николаса. Я понимаю, что причинила ему боль, но если я сама могу себя простить, значит, он тоже может это сделать. А если он не сможет, то я попробую его заставить.

Вчера я позволила ему ускользнуть от меня. Я и не думала за ним следить. Я почему-то была уверена, что он нашел няню, которая приходит к нам домой и присматривает за Максом, пока его отец находится на работе. Но в половине седьмого утра он вышел из дома с ребенком на руках и сумкой через плечо и сунул и то и другое в машину небрежным движением человека, привыкшего это делать регулярно. Я даже рот открыла от удивления. Мне не удавалось носить одновременно Макса и сумку. Да и вообще мне каждый раз требовалось собрать все свое мужество только для того, чтобы выйти с Максом из дома. А Николас… У него это вышло так легко!

Отворив входную дверь, он сделал вид, что не видит меня.

— Доброе утро, — поздоровалась я, но он даже не кивнул в ответ.

Он сел в машину и какое-то время просто сидел за рулем. Потом опустил стекло с пассажирской стороны и наклонился к окну.

— Когда я вернусь домой, тебя здесь уже не будет, — сказал он.

Я подумала, что он едет в больницу, но я не собиралась являться туда в таком виде. Одно дело компрометировать Николаса в его собственном дворе и совсем другое — ставить его в неловкое положение перед начальством. Я знала, что этого он мне никогда не простит. Тем более что вчера я и в самом деле выглядела ужасно. Я семнадцать часов подряд вела машину, два дня не мылась, после чего мне пришлось переночевать на собственной лужайке. Я решила проникнуть в дом, выкупаться, переодеться и только после этого поехать в Масс-Дженерал. Я хотела пообщаться с Максом без Николаса и была уверена, что мне без труда удастся разыскать ясли.

После того как Николас уехал, я забралась в машину и выудила из сумочки ключи. Я была уверена, что Николас о них забыл. Отперев входную дверь, я впервые за три месяца переступила порог своего дома.

В доме пахло Николасом и Максом. Моих запахов тут не было вовсе. Сам дом представлял собой один сплошной хаос. Я и подумать не могла, что Николас, всегда во всем любивший порядок, может так жить. А как насчет антисанитарии? Немытая посуда громоздилась на всех поверхностях «почти белой» кухни, а сверкающая плитка пола была затоптана грязной обувью и заляпана желе. В углу торчал засохший комнатный цветок, а в раковине покрывалось плесенью пол-арбуза. Пол прихожей был усеян носками и семейными трусами, гостиная посерела от пыли. Игрушки Макса, большинство которых я видела впервые, были покрыты крошечными липкими отпечатками пальцев.

Моим первым желанием было устроить уборку. Но если бы я это сделала, Николас сразу бы понял, что я побывала внутри. А мне не хотелось злить его еще больше. Поэтому я поднялась в спальню и вытащила из шкафа брюки цвета хаки и зеленый хлопчатобумажный свитер. Я приняла душ и бросила грязные вещи в корзину для белья.

Мне почудился какой-то звук, и я выскочила из ванной. Заглянув в детскую, чтобы насладиться запахом Макса — грязные подгузники, детская присыпка и нежная младенческая кожа, я выбежала из дома через заднюю дверь. Возле дома никого не оказалось, но я решила не возвращаться, а отправиться на поиски с мокрыми волосами.

Приехав в Масс-Дженерал, я зашла в приемное отделение и поинтересовалась, где находятся ясли для детей сотрудников. Я ахнула, услышав, что на территории больницы такого заведения нет.

— Бог ты мой! Николас возит нашего сына в детский комбинат, — сообщила я дежурной в справочном бюро.

Я громко расхохоталась при мысли о том, что если бы, еще до рождения ребенка, Николас согласился на ясли, все было бы совершенно иначе. Я не сидела бы целыми днями дома, я начала бы учиться, возможно, я снова стала бы рисовать. Одним словом, я что-то делала бы для себя. Возможно, у меня вообще не появилось бы желание сбежать.

Я не собиралась рыться в телефонной книге в поисках бостонских детских садов. Я просто вернулась домой, смирившись с тем, что один день пошел насмарку. Когда Николас вернулся, он снова велел мне убираться с его лужайки. Но поздно вечером он вышел на крыльцо, и к этому времени вся его злость улетучилась. А если он и сердился еще на меня, то не так сильно, как прежде. Он спустился по ступенькам и сидел так близко, что я могла к нему прикоснуться. На нем был халат, которого я раньше не видела. Я смотрела на него и представляла себе, что все совершенно иначе, что все это происходит несколько лет назад, а сейчас мы жуем бублики с плавлеными сырками и читаем раздел недвижимости в «Сандей Глоуб». Вдруг что-то промелькнуло в его сумрачных глазах. Мне показалось, что он меня понимает, хотя полной уверенности у меня не было.

Вот почему сегодня я бодра и полна надежд. И я готова последовать за Николасом на край света. Сегодня он опаздывает — уже восьмой час, а я сижу в машине. Я съехала с подъездной дорожки и припарковалась немного поодаль, потому что хочу, чтобы он подумал, что я исчезла. Когда он появится, я за ним прослежу. Я буду ехать, как в кино, стараясь, чтобы нас разделяло не меньше двух машин.

Он выходит из дома, держа Макса под мышкой, как посылку «Федерал экспресс». Я опускаю стекло и вглядываюсь в мужа и сына в расчете на то, что Николас сделает что-то такое, что пригодится мне в поисках. Затаив дыхание, я наблюдаю за тем, как он запирает дверь, идет к машине и усаживает Макса на детское сиденье. Это новое сиденье, позволяющее Максу смотреть вперед, вместо маленькой люльки, повернутой назад. Поперек сиденьица натянут шнур, на котором закреплен целый цирк пластмассовых зверей с колокольчиками. Николас застегивает ремень сиденья, а Макс хохочет и хватает желтый резиновый шар, болтающийся на хоботе слона.

— Папа, — говорит он (клянусь, я это действительно услышала!), и я улыбаюсь первому слову своего сына.

Прежде чем сесть в машину, Николас окидывает взглядом улицу. Я знаю, что он высматривает меня. Ничто не мешает мне любоваться его блестящими черными волосами и небесно-голубыми глазами. Я так давно на него не смотрела. Я хочу сказать, не смотрела по-настоящему. Его образ складывался для меня из множества разрозненных воспоминаний. Николас по-прежнему самый красивый мужчина из всех, кого я видела. Этого не изменили ни время, ни расстояние. И дело не столько в его чертах, сколько в их контрасте, не столько в его лице, сколько в непринужденной манере держаться и его элегантности. Он заводит двигатель и медленно едет по улице.

— Раз Миссисипи, два Миссисипи, — вслух считаю я.

Досчитав до пяти, я трогаюсь с места и еду за ним.

Как я и думала, Николас не поворачивает к Масс-Дженерал. Маршрут, по которому он едет, мне смутно знаком, но я не могу вспомнить откуда. И только спрятав свою машину на подъездной дорожке в трех домах от дома родителей Николаса, я понимаю, какие изменения произошли в мое отсутствие.

Я вижу Астрид издалека. Ее блузка кажется мне синим мазком на деревянной двери. Николас протягивает ей ребенка, и я чувствую, как мои собственные руки сводит судорога. Обменявшись с матерью несколькими словами, Николас возвращается к машине.

Теперь передо мной стоит выбор. Я могу поехать за Николасом туда, куда он сейчас направляется. С другой стороны, я могу дождаться, пока он уедет, и воспользоваться замешательством Астрид Прескотт. Возможно, она даст мне подержать моего малыша. Я хочу этого больше всего на свете. Николас заводит машину. Астрид затворяет тяжелую дубовую дверь. Я безотчетно завожу двигатель, покидаю соседскую дорожку и еду за Николасом.

В этот момент я понимаю, что в любом случае вернулась бы в Массачусетс. И дело не только в Максе или в моей матери, не только во взятых на себя обязательствах. Даже если бы у меня не было ребенка, я вернулась бы ради Николаса. Ради Николаса. Я влюблена в Николаса. Несмотря на то, что это уже совсем не тот человек, за которого я выходила замуж. Несмотря на то, что он проводит почти все свое время с пациентами, а не со мной. Несмотря на то, что я никогда не была и никогда не буду той женой, которая ему нужна. Когда-то, очень давно, он меня покорил. Он меня спас. Из всех женщин мира Николас выбрал меня. И пусть с годами мы изменились, такие чувства не меняются. Я знаю, они продолжают жить где-то в глубине его души. Возможно, что сейчас меня ненавидит именно та часть его сердца, которая прежде любила.

Внезапно меня охватывает нетерпение. Я хочу немедленно найти Николаса и поделиться с ним своим новым знанием. Я хочу схватить его за воротник и поцеловать так, чтобы мои воспоминания проникли в его кровь. Я хочу попросить прощения. Я хочу, чтобы он меня простил.

Я протягиваю руку в окно и набираю полную пригоршню тугого, но невидимого воздуха. Я громко смеюсь, радуясь своему открытию. Я так долго не находила себе места, как последняя идиотка металась и наматывала тысячи километров. И все это только для того, чтобы понять простую истину: то, что мне на самом деле нужно, находится здесь, в моей семье.

Николас оставляет автомобиль в гараже Масс-Дженерал, на самом последнем уровне. Я нахожу свободное место неподалеку и прячусь за бетонными опорами, вспоминая полицейские телесериалы. Я держусь поодаль на тот случай, если Николас вдруг обернется. Я покрываюсь холодным п'oтом, гадая, как мне укрыться от его глаз в лифте. Но Николас направляется к лестнице. Спустившись на один этаж в здание больницы, он входит в коридор, даже отдаленно не напоминающий хирургическое отделение. Под ногами у меня синяя ковровая дорожка, а по обе стороны идут деревянные двери, к которым прикреплены медные таблички с именами врачей. Вдруг Николас останавливается и вставляет ключ в замочную скважину одной из дверей. С перепугу я пытаюсь спрятаться в первом попавшемся дверном проеме.

— Вы что-то хотели? — слышится голос из-за приоткрывшейся двери.

Кровь отливает у меня от лица, и я отступаю в коридор.

Николас уже вошел в кабинет. Я подхожу к двери, за которой он исчез, и читаю выгравированную на табличке надпись: «ДОКТОР НИКОЛАС ДЖ. ПРЕСКОТТ. ИСПОЛНЯЮЩИЙ ОБЯЗАННОСТИ ЗАВЕДУЮЩЕГО ОТДЕЛЕНИЕМ КАРДИОТОРАКАЛЬНОЙ ХИРУРГИИ». А это когда произошло? Я прислоняюсь к гладкому, покрытому лаком косяку и провожу пальцами по имени Николаса. Мне очень жаль, что я и это событие пропустила. Меня также интересуют все сопутствующие обстоятельства. Перед моими глазами возникает картинка: Алистер Фогерти в спущенных штанах в компрометирующей позе с медсестрой где-то в чулане. А может, он заболел или даже умер? Что еще могло заставить этого чванливого старого козла уступить Николасу свое кресло?

Дверная ручка поворачивается. Я, вздрогнув, отскакиваю к доске объявлений и делаю вид, что увлеченно читаю статью об эндорфинах. Николас проходит мимо, не замечая меня. Он уже снял пиджак, заменив его белым халатом. Он останавливается возле пустого круглого стола неподалеку от лифтов и листает бумаги у себя на планшете.

Когда он исчезает за дверями лифта, меня охватывает паника. Больница очень большая, и мои шансы найти его здесь стремятся к нулю. Но не зря же я за ним сюда приехала. Должна быть какая-то причина. И пусть я ее пока не знаю, сдаваться я не собираюсь. Я прижимаю пальцы к вискам и начинаю напряженно соображать, вспоминая Шерлока Холмса и Нэнси Дрю[14]. Как Николас проводит рабочий день? Куда он, скорее всего, направился? Я пытаюсь припомнить обрывки разговоров, в которых он рассказывал о больнице. Николас мог бы сейчас делать обход пациентов или зайти в лабораторию. Он также мог пойти туда, куда обычно ходят кардиохирурги.

— Простите, — обращаюсь я к уборщику, извлекающему из контейнера пакет с мусором.

No hablo ingles[15], — пожимает тот плечами.

Я не сдаюсь и предпринимаю еще одну попытку.

— Операции, — говорю я. — Где делают операции?

Si, operacion.

Мужчина наискось проводит ладонью по животу, наклоняет голову и улыбается.

Я трясу головой и пытаюсь вспомнить испанские фразы из «Улицы Сезам», которую смотрела вместе с Максом.

Uno, — говорю я, держа руку над самым полом. Приподняв руку на один дюйм, я продолжаю: — Dos. — Еще выше: — Tres, cuatro… операция?

Мужчина хлопает в ладоши.

Si, si, operacion. — Он поднимает три пальца. — Tres.

Gracias, — бормочу я и начинаю тыкать пальцем в кнопку вызова лифта, как будто это может ускорить его прибытие.

И в самом деле, на третьем этаже находится операционный блок. Как только дверь лифта открывается, я вижу Николаса, спешащего куда-то по коридору. Только теперь он облачен в операционную форму, закрывающую все тело, кроме лица. Но я узнала бы его где угодно и даже с большого расстояния по его исполненной достоинства походке. Он смотрит на часы у меня над головой и скрывается за двойными дверями.

— Если вы родственница, — произносит голос у меня за спиной, — вам придется пройти в комнату ожидания. — Обернувшись, я вижу хорошенькую миниатюрную медсестру в накрахмаленном белом халате. — Здесь можно находиться только пациентам, — поясняет она.

— А-а, — улыбаюсь я, — кажется, я заблудилась. Скажите, а доктор Прескотт уже пришел?

Она кивает и берет меня за локоть, как будто знает, что это все уловки, и намерена немедленно выпроводить меня из отделения.

— Доктор Прескотт всегда приходит на десять минут раньше, — сообщает она мне. — Мы сверяем по нему часы. — Она ведет меня к лифту. — Я скажу ему, что вы приходили, — продолжает она. — Я уверена, что он зайдет к вам, как только операция закончится.

— Нет! — восклицаю я несколько громче, чем того требует ситуация. — Не надо ничего ему говорить.

Последние полчаса у меня было перед ним преимущество. Я находилась там, где хотела, и Николас ничего об этом не знал. Мне нравилось наблюдать за ним, сохраняя анонимность. В конце концов, я никогда не видела его на работе. Возможно, это и есть та причина, по которой я сюда за ним приехала. Еще час или два, и я раскрою карты. Но не сейчас… позже. Мне еще многое надо узнать.

Я смотрю на медсестру, не зная, что ей сказать. Я стискиваю руки.

— Я… Я не хочу его отвлекать.

— Конечно, — говорит медсестра, заталкивая меня в зияющую пасть лифта.

Когда Николас возвращается к себе в кабинет, на нем все еще операционная форма, только теперь она потемнела от пота и прилипла к спине. Он отпирает дверь и, войдя в кабинет, оставляет ее открытой. Я выползаю из укрытия за шеренгой кресел-каталок и сажусь на пол у дверного косяка.

— Миссис Розенштайн, — говорит Николас в телефонную трубку. — Это доктор Прескотт.

От звука его голоса у меня в животе все переворачивается.

— Я хочу сообщить вам, что операция прошла успешно, — продолжает Николас. — Мы поставили четыре шунта, как и было запланировано, и уже отсоединили вашего супруга от аппарата искусственного кровообращения. Пока все хорошо. Через несколько часов он должен проснуться.

Я прислушиваюсь к его спокойным интонациям и думаю, что, возможно, таким же тоном он убаюкивает Макса. Я вспомнила, как Николас рассказывал мне об этих послеоперационных звонках родственникам. Тогда он был всего лишь начинающим резидентом. «Я никогда не говорю им: «Как дела?» Я слишком хорошо знаю, как у них дела. Как могут быть дела у человека, который шесть часов не отходит от телефона, готовясь к худшему и отчаянно надеясь на лучшее?»

После этого я ненадолго теряю Николаса из виду, потому что он встречается с резидентами и другими сотрудниками в маленькой комнатке, где мне спрятаться негде. Я в шоке. Он еще ни на минуту не остановился. Куда бы он ни явился, всюду его знают, и медсестры, спотыкаясь, спешат вручить ему медицинские карты пациентов, не дожидаясь, пока он о них спросит. Это потому, что он хирург, или потому, что он Николас?



Осень 1993 года | Забрать любовь | cледующая глава