home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add





Пейдж


Я проснулась в луже собственного молока. Прошло полчаса с тех пор, как я уложила Макса, но из соседней комнаты уже доносился его голос: громкое попискивание, которое он издавал, просыпаясь в хорошем настроении. Я услышала стук погремушек, натянутых над его кроваткой. Он с ними еще не играл, но время от времени задевал их ногами. Гуканье становилось все громче и настойчивее.

— Иду! — крикнула я ему через стену. — Одну секунду.

Я стянула с себя тенниску Николаса (собственные рубашки были мне тесны в груди) и сменила лифчик. Я подложила в чашечки мягкие фланелевые лоскуты. Одноразовые подкладки для кормящих мам постоянно сбивались в комки или приклеивались к груди. Рубашку я надевать не стала. Макс требовал грудь так часто, что иногда я часами ходила по дому с обнаженным торсом, чувствуя, как моя грудь становится все тяжелее, по мере того как прибывает молоко, совсем недавно без остатка высосанное Максом.

Когда я наконец подошла к колыбели сына, его похожий на бутон ротик уже жадно хватал воздух. Я взяла его на руки и расстегнула лифчик, пытаясь понять, которой грудью кормила его в прошлый раз. Это было непросто, кормления за целый день слились в моем сознании в одно непрерывное кормление без начала и конца. Как только я уселась в качалку, Макс припал к груди и начал сосать, мощными глотками заставляя вибрировать все мои внутренности — от груди до паха. Я засекла десять минут, после чего переложила его к другой груди.

Сегодня утром у меня было настоящее приключение. Я впервые отправилась куда-то с Максом одна. Только он и я. Если честно, один раз мы с ним уже выбирались из дома, но тогда у меня ушел целый час только на то, чтобы собрать сумку с подгузниками и прочими мелочами, а потом установить в машине детское сиденье. К тому времени, как мы доехали до конца квартала, он зашелся таким криком, требуя грудь, что я решила вернуться, а в банк отправить Николаса, когда он приедет домой. Вот так и вышло, что целых шесть недель я провела в заточении в собственном доме, находясь в рабстве у крошечного тирана, который просто не мог без меня жить.

Целых шесть недель я спала только тогда, когда позволял Макс. Все остальное время я меняла ему подгузники, купала и вытирала его и позволяла ему пить из меня молоко. Я посвящала Максу столько времени, что уже начала молиться о том, чтобы он хоть ненадолго заснул и хотя бы на десять-пятнадцать минут оставил меня в покое. Когда это случалось, я просто сидела на диване, глубоко дышала и пыталась припомнить, чем я заполняла свои дни до рождения Макса. Я никак не могла понять, как столь глобальные перемены могли произойти так быстро. Только что Макс был внутри меня, существовал только благодаря мне, питался из моего кровотока и моего тела, и вот уже наши роли поменялись, и я стала простым приложением к нему.

Я положила Макса на спину в манеж, где он тут же схватил черно-белую открытку и сунул ее угол себе в рот. Вчера ко мне приходила женщина из «Ла Лече»[7]. Ее прислали из больницы, где я рожала, чтобы убедиться в том, что я достойно справляюсь со своей задачей. Я неохотно впустила ее в дом и провела в гостиную, по пути ногой запихивая под мебель игрушки, слюнявчики и старые журналы. Я ожидала, что она начнет указывать мне на толстый слой пыли на каминной полке, переполненные мусорные пакеты или отсутствие предохранителей на электрических розетках.

Но она не обратила на беспорядок никакого внимания, а прямиком направилась к манежу Макса.

— Какой милый! — заворковала она, склоняясь над манежем, и я подумала, что она, наверное, говорит это обо всех младенцах без исключения.

Я и сама когда-то верила в то, что все маленькие дети хорошенькие, но теперь знала, что это не так. Еще в больнице я обратила внимание на то, что Макс самый красивый ребенок во всем детском отделении. У него были черные как смоль взлохмаченные волосы и голубые глаза, которые смотрели на мир холодно и требовательно. Глядя на него, никто не сомневался в том, что перед ними мальчик. И еще он был так похож на Николаса, что даже я порой застывала перед ним в изумлении.

— Я просто хотела узнать, как у вас дела, — заявила женщина. — Я уверена, что вы продолжаете кормить грудью.

«Как будто у меня есть выбор», — подумала я.

— Да, — ответила я. — И у нас все хорошо.

Я поколебалась, но потом все же сообщила ей, что подумываю о том, чтобы заменить одно кормление смесью. Всего лишь одно и только для того, чтобы, если мне придется поехать куда-либо с Максом, я не думала о необходимости кормить его грудью на людях.

Это привело женщину в ужас.

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — По крайней мере, пока. Ведь ему, если не ошибаюсь, всего полтора месяца, верно? Он только привыкает к груди, и если вы дадите ему бутылочку… может произойти все, что угодно.

«Интересно, и что же может произойти?» — подумала я, но промолчала. В самом худшем случае Макс мог отказаться от груди. У меня пропало бы молоко, и я наконец сбросила бы двенадцать фунтов, прочно обосновавшиеся на талии и бедрах, что позволило бы мне влезть в свою старую одежду. Я не понимала, из-за чего столько шума. В конце концов, меня с момента рождения кормили только смесями. В шестидесятые годы все так поступали. И ничего, мы выросли нормальными людьми.

Я предложила женщине выпить чаю, надеясь, что она откажется, потому что чая у меня не было.

— Я спешу. — Она улыбнулась и похлопала меня по руке. — У вас еще есть вопросы?

— Да, — неожиданно для самой себя выпалила я. — Когда закончится этот сумасшедший дом?

Она рассмеялась и открыла входную дверь.

— А с чего вы взяли, что он когда-то закончится?

Шурша чесучовым костюмом, она спорхнула вниз по ступеням.

Сегодня я убедила себя в обратном. Сегодня я начала жить, как нормальный человек. «Макс всего лишь младенец», — сказала я себе. Я буду контролировать его жизнь, а не наоборот. Он вовсе не должен так часто есть. Надо растянуть перерыв между кормлениями с двух до четырех часов. А спать он может не только в колыбели или манеже. Он может подремать в машине, пока я буду покупать продукты. А если я буду чаще выходить из дома и дышать свежим воздухом, то буду чувствовать себя намного лучше. Я сказала себе, что сегодня начну новую жизнь.

Начитавшись о «смерти в колыбели», я боялась оставлять Макса даже на минуту. Мне мерещились жуткие картины того, как Макс задыхается, случайно накрывшись стеганым одеяльцем или запутавшись в пеленке. Поэтому я схватила его под мышку и потащила наверх, в детскую. Положив его на ковер, я начала собирать сумку: семь подгузников, слюнявчик, погремушка и так, на всякий случай, пробники шампуня Джонсон и стирального порошка «Айвори Сноу».

— Итак, что бы ты хотел надеть? — обратилась я к Максу.

Макс посмотрел на меня и поджал губы, как будто задумался над моим вопросом. Температура снаружи достигла шестидесяти градусов[8], и мне казалось, что теплый комбинезон ему не нужен. С другой стороны, что я в этом понимала? На нем уже была распашонка и костюмчик с вышитыми слониками, который подарили Лерой и Лайонел. Макс начал извиваться на полу. Я поняла, что сейчас поднимется крик, и подхватила его на руки. Из полупустого ящика комода я извлекла тонкий свитерок с капюшоном и синюю вязаную кофточку. Доктор Спок рекомендовал одевать детей в несколько слоев одежды. Если я надену на него и то и другое, Максу наверняка не будет угрожать простуда. Я уложила сына на пеленальный столик и принялась натягивать на него свитерок. Я уже почти справилась с этой задачей, как вдруг поняла, что забыла поменять подгузник. Я вытряхнула сына из свитерка, заставив снова расплакаться, и, чтобы успокоить его, начала напевать песенку. Иногда это помогало и он замолкал, что бы я ему ни пела. Я убедила себя в том, что он просто хочет слышать мой голос.

У кофты были очень длинные рукава, и это страшно раздражало Макса, потому что всякий раз, когда он пытался запихнуть в рот кулак, ворсинки шерсти прилипали к губам. Я попыталась закатать рукава повыше, но в результате Макс вообще не мог пошевелить руками.

— Не обращай внимания, — вздохнула я. — Ты быстро к ним привыкнешь.

Через шесть недель после родов я должна была явиться к доктору Тэйер для профилактического осмотра. Я с нетерпением ожидала этого дня. Я соскучилась по коллегам, с которыми работала много лет (настоящим, взрослым людям!). Кроме того, мне казалось, что после сегодняшнего визита, который я считала последним, имеющим отношение к беременности и родам, я стану совершенно новой женщиной.

По дороге к доктору Тэйер Макс заснул, и я затаила дыхание, расстегивая пояс безопасности и выбираясь из машины. «Хоть бы он не проснулся!» — молилась я. Я даже оставила дверцу приоткрытой, опасаясь, что, хлопнув ею, спровоцирую взрыв его возмущения. Но, похоже, Макс уснул крепко и надолго. Я повесила автолюльку на руку, как это делают с корзинами сборщики винограда, и начала взбираться по знакомой каменной лестнице, ведущей в офис акушера-гинеколога.

Стоило мне появиться в приемной, как Мэри, сменившая меня на посту администратора, вскочила из-за черного полированного стола.

— Пейдж! Позволь я тебе помогу.

Она подбежала ко мне и забрала у меня люльку с Максом, одновременно потрогав кончиком пальца его пухлую розовую щечку.

— Он просто прелесть! — воскликнула она, а я улыбнулась в ответ.

Услышав мое имя, в приемную сбежались медсестры. Они бросились меня обнимать, окутав ароматом своих духов и ослепив белоснежными халатиками.

— Ты выглядишь просто замечательно! — воскликнула одна из них, а я удивилась: неужели она не замечает моих спутанных волос, разных носков и бледной, тусклой кожи?

Мэри вступилась за меня, отогнав всю троицу за вращающиеся деревянные двери.

— Дамы! Дамы! — воскликнула она. — Не забывайте, у нас тут все-таки офис.

Она поставила люльку с Максом на единственный свободный стул. Все остальные были заняты женщинами на последних месяцах беременности.

— У доктора Тэйер сегодня очень много народу, — пояснила она. — А что у тебя новенького?

Тут зазвонил телефон, и Мэри пришлось оставить меня, чтобы ответить на звонок. Я проводила ее взглядом. Мне хотелось оттолкнуть ее в сторону, выдвинуть верхний ящик стола, пошарить среди скрепок и корешков квитанций об оплате, а затем снять трубку телефона и уверенным голосом произнести: «Кембридж. Акушер-гинеколог». Еще до рождения Макса мы с Николасом решили, что я брошу работу и посвящу себя ребенку. О художественной школе не могло быть и речи. Мы не потянули бы оплату моей учебы и услуг няни. Что касается моей работы… Услуги квалифицированной няни почти равнялись сумме моих обеих зарплат, так что в моей работе не было никакого смысла. «Ты же не захочешь доверить сына совершенно незнакомой женщине! — восклицал Николас. Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться с ним. — Один год, — улыбаясь, утешал меня Николас. — Всего один год, а там видно будет». И я улыбалась в ответ, проводя руками по своему все еще раздутому животу. Один год. Подумаешь, один-единственный год.

Я наклонилась к люльке и расстегнула молнию на кофточке Макса и первые несколько пуговиц на рубашечке под ней. Макс вспотел. Я бы сняла и кофточку, и рубашечку, но тогда он наверняка проснулся бы, к чему я была абсолютно не готова. Одна из беременных женщин встретилась со мной взглядом и улыбнулась. У нее были блестящие и густые каштановые волосы, красивыми волнами ниспадающие на плечи. Она была одета в свободное льняное платье без рукавов и сандалии на веревочной подошве. Глядя на Макса, она бессознательно водила руками по своему животу.

Я огляделась. Все беременные любовались моим спящим ребенком. На всех лицах застыло одно и то же растроганно-мечтательное выражение, которого я никогда не наблюдала на своей собственной физиономии.

— Сколько ему? — спросила первая женщина.

— Полтора месяца, — ответила я, проглотив комок в горле.

Все остальные при звуке моего голоса тут же перевели взгляды на меня. Они ожидали, что я им что-нибудь расскажу. И прежде всего они хотели услышать, что роды — это не так уж страшно и что я счастливейшая из женщин.

— Вы ошибаетесь, — тихо и медленно произнесла я и не узнала собственный голос. — Я не спала с момента его рождения. Я никогда не отдыхаю. Я не знаю, что мне с ним делать.

— Но он такой милый, — вмешалась другая женщина.

Я посмотрела на ее живот и пожала плечами.

— Ваш ребенок еще внутри, — ответила я, — и я вам завидую.

Несколько минут спустя Мэри позвала меня в кабинет. На стене маленькой белой комнатки висел плакат с изображением матки. Я разделась, накинула на себя халат и выдвинула ящик маленького дубового столика. Внутри лежала измерительная лента и стетоскоп Допплера. Я потрогала их и покосилась на продолжающего мирно посапывать Макса. Я вспомнила, как лежала на смотровом столе, слушая усиленное динамиками биение сердца моего малыша и пытаясь представить себе его личико.

Шурша бумагами, в комнату ворвалась доктор Тэйер.

— Пейдж! — воскликнула она, как будто не ожидала меня там увидеть. — Как ты себя чувствуешь?

Она пригласила меня присесть, чтобы подробно расспросить и лишь после этого предложить забраться на стол и занять унизительную позу внутреннего осмотра.

— Хорошо, — ответила я.

Доктор Тэйер открыла папку с моим именем на обложке и что-то нацарапала внутри.

— Ничего не болит? Нет проблем с грудным вскармливанием? — продолжала она расспросы.

— Нет, — покачала я головой. — Никаких проблем.

Она обернулась к Максу, который спал в корзинке на полу с таким видом, как будто всегда был таким ангелом, как сейчас.

— Он прелесть! — с улыбкой произнесла она.

Я уставилась на сына.

— Да, — согласилась я и почувствовала, что к горлу опять подступает предательский ком, — прелесть.

А потом я уронила голову на руки и начала плакать.

Я рыдала, пока не начала задыхаться. Я была уверена, что разбудила Макса. Но когда подняла голову, то увидела, что он по-прежнему крепко спит.

— Вы, наверное, считаете меня чокнутой, — прошептала я.

Доктор Тэйер положила ладонь мне на плечо.

— Ты такая же, как и все остальные молодые мамочки, — успокоила она меня. — То, что ты чувствуешь, совершенно естественно. Твое тело прошло через очень серьезные испытания, и, чтобы восстановиться, ему необходимо время. А пока что твой мозг тоже привыкает к мысли, что в твоей жизни произошли необратимые изменения.

Я потянулась к коробке с салфетками.

— Я ужасная мать. Я совершенно не умею обращаться со своим сыном.

Доктор Тэйер снова перевела взгляд на Макса.

— А мне кажется, ты неплохо справляешься, — ответила она, — хотя одного свитерка ему вполне хватило бы. Кофточка — это уже лишнее.

Я поморщилась, понимая, что опять сплоховала. Как же я себя за это ненавидела!

— Когда я стану все делать правильно? — начала я бомбардировать ее вопросами. — Когда я стану прежней? Когда я начну любить его, а не бояться?

Доктор Тэйер подвела меня к смотровому столу.

— У тебя для этого есть вся жизнь, — ответила она.

Когда доктор Тэйер вышла, мои щеки все еще были мокрыми от слез. Мне было ужасно стыдно. Я повела себя как последняя дура. Я вышла из офиса, не попрощавшись не только с беременными женщинами в приемной, а и с Мэри, продолжавшей окликать меня, несмотря на то, что за мной уже захлопнулась входная дверь. Я дотащила Макса до парковки. С каждым шагом люлька становилась все тяжелее, а ручки сумки с подгузниками больно резали второе плечо. Оттого, что я так сильно перекосилась на один бок, у меня нестерпимо болела спина. Макс все еще спал, и это было настоящим чудом. Я мысленно обратилась к Пресвятой Деве, умоляя ее о помощи. Мне казалось, что уж она-то должна меня понять. Всего полчаса, твердила я, и мы будем дома. Всего полчаса, и тогда пусть он просыпается, и я его покормлю, и мы вернемся к своей привычной жизни.

На парковке дежурил парнишка с черной, как уголь, кожей и белозубой улыбкой. На плече у него висел кассетный магнитофон. Я отдала ему талон, а он вернул мне ключи от машины. Я очень осторожно открыла пассажирскую дверцу и поставила люльку с Максом на сиденье, закрепив ее ремнем безопасности. Я и не подозревала, что умею так тихо закрывать дверцу. Потом я обошла машину и открыла свою дверцу.

В это мгновение парковщик включил радио. Из него вырвался горячий ураган рэпа, пошатнув машину, встряхнув облака в небе и асфальт у меня под ногами. Парень покачивал головой и шаркал ногами, танцуя хип-хоп между оранжевыми парковочными линиями. Глаза Макса распахнулись, и он истошно заорал. Я впервые слышала, чтобы он так громко плакал.

— Ш-ш-ш… — пыталась успокоить его я, гладя по вспотевшей головке с красной полосой на лбу, оставленной капюшоном свитера. — Ты же у меня такой хороший мальчик.

Я завела машину и начала пробираться к выезду с парковки, но это расстроило Макса еще сильнее. Он спал так долго, что наверняка ужасно проголодался, но я не хотела кормить его прямо здесь. Надо поскорее добраться до дома, твердила я себе, и тогда все будет хорошо. Обогнув ряд припаркованных машин, я выехала на прямую, ведущую непосредственно на улицу. Макс посинел и, зайдясь в крике, начал задыхаться.

— Бог ты мой! — воскликнула я и, остановив машину, расстегнула ремень безопасности на люльке.

Я выдернула рубашку из джинсов и, задрав ее как можно выше, нащупала застежку на лифчике. Обнажив грудь, я схватила выгнувшееся тельце Макса и прижала его разгоряченное личико к своей плоти. Шерстяная кофта царапала мою кожу, а пальцы младенца впились мне в ребра. Я опять начала плакать. Мои слезы капали на лицо сына, где смешивались с его собственными слезами и стекали куда-то между свитерком и кофтой. Парковщик выругался и направился к моей машине. Я быстро опустила свою рубашку на лицо Макса, молясь, чтобы он под ней не задохнулся. Я не стала опускать окно.

— Вы загораживаете выезд с парковки! — заорал парень, злобно глядя на меня сквозь запотевшее стекло.

Рэп стучал у меня в висках. Я отвернулась и еще крепче прижала к себе Макса.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое, — прошептала я, закрывая глаза. — Я вас очень прошу.



предыдущая глава | Забрать любовь | cледующая глава