home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

15 ноября 1897 года. Порт Дурбан

— Хэй, мистер! – портовый бродяга самого затрапезного вида осторожно потряс за рукав, застывшего на причале Арсенина. — Чем битый час на гавань пялиться, подкинули бы мне на опохмел пару пенсов. Как джентльмен – джентльмену.

— Самим жрать нечего, — вырвав руку из цепких пальцев попрошайки, капитан вынул платок и с брезгливой гримасой вытер несуществующие пятна.

— Зря кривитесь, мистер! – снисходительно усмехнулся нищий, глядя на выражение лица Арсенина. — Я, может, пару–тройку лет назад тоже в капитанском кителе щеголял и фунт за деньги не считал, а как Фортуна зеро выкинула, так я и лишнему фартингу радуюсь. Так что и вы не зарекайтесь, сэр, удача — девка подлая, в любой момент улыбку на козью морду сменять может. Сегодня ты на коне, а завтра — в каталажке шконку задом полируешь…

Не дожидаясь, пока хобо закончит философствовать, Арсенин бросил оборванцу пару мелких монет и зашагал в сторону города. Попытка хоть немного исправить отвратительное настроение видом морского простора, закончилась сокрушительным фиаско. Сначала вид «Одиссея», сиротливо покачивающегося посреди акватории, а следом попрошайка с философскими сентенциями, наполнили сердце унылым отчаянием и окончательно испортили душевный настрой, сделав его из отвратительного – паскудным.

Неторопливо бредя мимо бесконечной череды крытых гофрированным железом пакгаузов, Арсенин неприязненно покосился на редут береговой батареи, где беспорядочно копошились два десятка солдат в красных мундирах. Желание прийти назавтра в порт во главе экипажа и, завладев проклятой батарей, устроить англичанам кровавый фейерверк, настолько захватило Всеслава, что он, замерев посреди дороги, некоторое время пристально рассматривал укрепление, прикидывая возможные пути подхода для внезапной атаки.

Неизвестно, до чего бы он додумался, если бы вежливый окрик проходивших мимо грузчиков не вывел его из ступора. Осознание того, что проливать кровь, ни свою, ни чужую, не хочется, да и менять реноме законопослушного капитана на облик бандита с большой дороги желания нет, заставило Арсенина отказать от кровожадных прожектов и двинуться дальше.

Проходя через широкие ворота, единственный выход с территории порта, если не считать множества лазеек в ограде, проделанных трудовым людом, Арсенин посмотрел на пару «томми» из портового караула, тоскующих подле шлагбаума. Один из часовых дремал, опершись на винтовку, как на посох, второго больше занимал разговор с портовой проституткой, чем проходившие мимо него люди. Глядя на эту пастораль, капитан злорадно усмехнулся и подумал, что при подобном отношении к охране порта, на месте буров он непременно прислал бы сюда пару–тройку бойцов, чтобы те запалили чего–нибудь. С шумом и треском.

Однако буров вокруг не наблюдалось, а солнце понемногу клонилось к закату, и нужно было добираться до дома, если можно назвать домом три барака и маленький флигелек на окраине города, отведенные колониальными властями для проживания экипажа «Одиссея».

Как обычно, неподалеку от портовой ограды стояли несколько конных экипажей, чьи кучера, коротая время в ожидании клиентов, неторопливо перекидывались в картишки. Решая дилемму, как бы сподручнее добраться до места обитания, Арсенин покрутил головой. Рикша — дешевле, но медленнее, конный экипаж – дороже, но значительно быстрее и комфорта не в пример больше. Как водится в таких случаях, победила скупая расчетливость, и выбор пал на рикшу. Торопиться особо некуда, да и вечернее солнце не настолько утомляюще жаркое, как днём.

Впрочем, добираясь до места назначения, Арсенин успел не раз пожалеть о своей прижимистости. На центральной улице Дурбана только начинали укладывать булыжники мостовой, и красная пыль, поднятая как босыми пятками возницы, так и проезжавшими мимо экипажами, неизменно оседала на кителе капитана. Вдоволь налюбовавшись на помпезные трехэтажные здания центральной улицы, Арсенин, оглушенный шумом строительных работ, попросил возницу съехать на смежную с центральной дорогу. Несколько минут езды в тишине закончились получасом томительного ожидания — колонна британских солдат, растянувшись вдоль улицы громадной анакондой, преградила дальнейший путь. В общем, день не задался.

Добравшись до бараков, окрещенных неунывающим Силантьевым «приютом скитальцев», Арсенин вежливо раскланялся с чином из морской полиции, стоически подпиравшим спиной караульную будку. В первые дни полицейские дежурили впятером. Один из них неизменно сопровождал капитана в его вояжах по городу. Через неделю, когда местные власти уяснили, наконец, что экипаж ведет себя мирно и бесчинствовать не собирается, а походы по постоянному маршруту бараки–телеграф–порт–бараки не имеют потаённой подоплеки, сопровождающего убрали, а пост на воротах сократили до одного человека.

Жизнь моряков, ограниченная скупыми аршинами периметра, даже за оградой текла, как и прежде: группа матросов, собравшаяся в беседке–курилке, дружно ржала над каким–то анекдотом, машинная команда под руководством Кожемякина в полном составе следила за мельтешением куска графита, летавшего в ловких пальцах стармеха по листу ватмана, как игла у опытной вышивальщицы. Кто–то, рассчитывая разнообразить меню ушицей, плел сеть, кто–то давал советы в этом нелегком деле. Ховрин кого–то распекал, а Корено учил желающих приемам уличного мордобоя. По соседству с ними Туташхиа с воистину ангельским терпением пытался научить Троцкого метанию ножа. Всю прошлую неделю Дато посвятил обучению Льва владению кнутом. Пока дело обходилось только синяками обучаемого, Арсенин глядел на процесс со снисходительной улыбкой, но когда Троцкий в запале разбил хлыстом пару окон барака, подобные игры на свежем воздухе запретил.

При виде капитана Политковский скомандовал: «Господа офицеры!» и, застегивая на ходу ворот кителя, вытянулся перед капитаном, начиная привычный доклад:

— Таким образом, за время вашего, Всеслав Романович, отсутствия, никаких происшествий не случилось…

— Полноте вам, господа, — раздался недовольный возглас Полухина, вышагнувшего из недлинной шеренги судовых офицеров. — Даже учитывая двусмысленность нашего с вами положения, я более склонен полагать себя пленным, причем без приставки военно-, чем свободным человеком… А какие могут быть доклады среди пленных?

— Стыдитесь, Николай Дмитриевич! – резко развернулся Политковский, гневно прерывая скулеж третьего штурмана. — В каком бы состоянии мы не находились, мы – частичка Российской империи, а честь моряков российских забывать негоже нигде и никогда! А вам должно быть стыдно вдвойне, что вас, природного русака, поляк поучает, как быть русским!

То ли устыдившись, то ли оставшись при своём мнении, Полухин благоразумно промолчал и встал в строй. Арсенин привычной скороговоркой поблагодарил всех за службу и утянул Политковского на улицу.

— Судя по тому, что на вашем лице нет и тени улыбки, следует полагать, что наше положение остаётся неизменным? – нарочито равнодушным тоном поинтересовался старпом, поднося огонь к папиросе капитана.

— Как мне ни жаль признаваться, но тут вы абсолютно правы. Очень точное определение, Викентий Павлович – всё неизменно. Нет даже малейших отклонений от заданного курса, — грустно улыбнулся Арсенин. — Консул в Кейптауне только руками разводит. Читаешь его телеграммы и прямо таки воочию видишь, как он, не зная, что ж такого предпринять, чтобы и нам помочь, и с бриттами отношения не испортить, в затылке чешет. Причем благосклонность хозяев колонии его волнует не в пример больше, чем наши беды. Наниматели наши – компания свенсоновская, заверяют, что подали прошение в международный суд, но когда от этого толк будет и будет ли вообще – неизвестно, а посему друг наш общий, — херре Хале переслал триста фунтов стерлингов для прокорма экипажа…

— Триста фунтов?! — удивленно поднял брови Политковский. — Да этих денег хватит, чтоб нам тут полгода кормиться, сыто икая и от переедания порыгивая! Это значит, что шведы считают, что мы тут невесть сколько еще просидим? Как будто нам трех недель мало показалось? А местные власти что говорят?

— А ничего они не говорят, — зло поморщившись, выдохнул дым Арсенин. — Если опустить набившую мне оскомину фразу, что решение данного вопроса находится вне переделов их компетенции, молчат, паскуды.

— Я вот что думаю, Всеслав Романович, — почесал переносицу Политковский. — К коменданту идти надобно. Я слыхал, что человек он умный и порядочный, хотя и англичанин, да еще и военный, но авось поможет. Так что завтра выдвигайтесь к нему на прием, да и я с вами, за компанию, прогуляюсь.

— А я слыхал, что Перси Скотт нынче морские орудия в сухопутные переделывает и в дела гражданские нос не сует. Ну да попытка не пытка. За спрос ведь морду нам не набьют и в тюрьму не посадят? – улыбнулся Арсенин. — А коли так, нанесем завтра визит к местному морскому начальству…

К моменту, когда коляска с Арсениным и Политковским остановилась возле трехэтажного особняка, обнесенного высокой оградой из красного кирпича, брегет в кармане капитанского кителя скромно тренькнул, извещая хозяина об истечении восьмого утреннего часа.

Несмотря на ранее время, двор резиденции был переполнен воинским людом. Капитан со знаками инженерной роты на вороте кителя, отчаянно жестикулируя, пытался что–то растолковать флотскому лейтенанту, внимавшему бурным речам с крайне флегматичным видом. По соседству с ними не менее отчаянно спорила группа из трех гусар и пяти улан, доказывавших друг друга превосходство своих полков над прочими. Любой довод противной стороны подвергался жесточайшей критике, единственное с чем соглашались и те и другие, так это с утверждением, что лучшие солдаты Британской Империи служат в кавалерии. В дальнем углу двора отделение пехотинцев под присмотром сержанта, вяло огрызаясь на язвительные реплики снующих туда–сюда порученцев, старательно разбирало пулемет «Максим» на громоздком лафете.

В общем, вокруг царила суета, более подобающая полевому лагерю, чем резиденции коменданта тылового города. Все куда–то бежали или что–нибудь делали, и лишь двое часовых в темно–коричневых с зелеными квадратами килтах и парадных мундирах застыли у парадного входа, не имея возможности даже утереть пот, струившийся из–под высоких меховых шапок.

Отловив солдата в таком же, как у часовых, кителе, но с повязкой комендантской роты на рукаве, Арсенин бегло объяснил причину своего появления. Хайлендер понятливо кивнул, и через несколько минут капитан повторно объяснял свои резоны увидеться с комендантом, но уже дежурному лейтенанту. К удивлению русских офицеров, шотландец никаких препон чинить не стал и проводил на третий этаж здания, чтобы после непродолжительного доклада впустить в кабинет коменданта.

Не обращая внимания на роскошный интерьер, Арсенин всмотрелся в человека, шагнувшего навстречу из–за массивного письменного стола. Словно желая облегчить задачу, хозяин кабинета шагнул вперед и, выжидающе и не без интереса рассматривая посетителей, остановился напротив раскрытого настежь окна.

Вопреки ожиданиям, их встретил не убеленный сединами пожилой интриган, а довольно–таки красивый высокий мужчина средних лет, плотного телосложения, с открытым овальным лицом. Темно–русые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб. Под широкими густыми бровями спрятались внимательные темно–серые глаза. Прямой нос, пышные бакенбарды и усы, волевой подбородок. Флотский мундир с эполетами коммодора британского флота, украшенный серебром медалей. Настоящий морской волк, ничуть не уступающий своим российским коллегам. По крайней мере, с виду.

— Честь имею представиться, — прервал затянувшееся молчание русский капитан. — Владелец и капитан грузового парохода «Одиссей» — Арсенин Всеслав Романович. Со мной мой старший помощник – Политковский Викентий Павлович.

— Коммодор флота Её Величества Виктории, военный комендант города Дурбан Перси Скотт, — отвесил короткий поклон англичанин. — Чем могу быть вам полезен, джентльмены?

— Дело в том, сэр, что в настоящее время на моё судно и перевозимый им груз таможенными властями порта Дурбан наложен арест, — начал свой рассказ Арсенин. — Причиной этому послужил фрахт, принятый мною полтора месяца назад. Согласно договору я доставил в порт Дурбан динамит, и только здесь мне объявили, что это — запрещенный к ввозу груз. Причем в список запрещенных грузов он попал уже после того, как я больше месяца находился в море. Гражданские власти обещают провести разбирательство, однако за три недели не предприняли ни малейших шагов для начала оного. Надеюсь, после вашего вмешательства, данное досадное недоразумение, к взаимному согласию, будет разрешено.

— Мне докладывали и о вас, и о вашем судне, — нахмурился Скотт, — и, честно говоря, я пока даже не представляю, чем бы мог вам помочь…

Комендант, раздумывая над словами Арсенина, замолчал, но стоило ему открыть рот, как входная дверь распахнулась, и в кабинет вбежал давешний дежурный лейтенант.

— Сэр! Прошу простить меня, что я ворвался без доклада, сэр, — попытался оправдаться офицер, судорожно переводя дыхание. — Но вы требовали, чтобы новости с фронта доставлялись вам немедленно, не смотря, ни на что. Тем более такие новости, — шотландец протянул коменданту лист, испещренный каким–то текстом. — Вести из–под Ледисмита, сэр, и надо сказать – дурные вести…

— Да я уж по вашему лицу вижу, что вы не победную реляцию принесли, — проворчал Скотт. — Давайте, Мак–Дугал, что там у вас.

Несколько более поспешным, чем позволяли приличия, жестом комендант вырвал из рук сконфуженного лейтенанта бланк телеграммы и погрузился в текст, всё более мрачнея по мере прочтения:

— … Сего 1899 года четырнадцатого ноября, в три часа пополудни, буры произвели бомбардирование наших укреплений, обстреляв, в том числе, куртину Рассела, где находилась шестнадцатая артиллерийская батарея, укомплектованная военнослужащими из числа экипажа корабля Её Величества «Террибл»… После окончания бомбического обстрела, значительные силы противника атаковали на куртину Рассела. Вражеская атака увенчалась успехом, и позиции батареи были заняты бурами. Контратака четвертого Королевского Ланкастерского стрелкового полка, позволила вернуть позиции. …Комиссия установила, что все артиллерийские орудия батареи повреждены, а весь личный состав, в количестве ста семи матросов и четырех офицеров — погиб… В том числе и ваш племянник — лейтенант флота Её Величества — Р.Н. Мерфи.

— Роберт… — прошептал Скотт, уронив телеграмму и обессилено оперевшись двумя руками о стол, — Боже Всевышний, что же я теперь сестре скажу… Бедная Элизабет… — оборвав свои собственные слова на полуслове, коммодор замер подле стола, уставившись в никуда невидящим взглядом.

— Примите мои соболезнования, сэр, – сочувственным тоном обронил Арсенин. – Поверьте, мне…

— Засуньте свои соболезнования знаете куда! — неожиданно зло ощерился комендант. — Я как–нибудь обойдусь и без ваших лживых стенаний!

— Я бы попросил вас, сэр!.. – возмущенно крикнул Арсенин, обескураженный подобной реакцией на свои слова.

— Это я бы попросил вас, сэр! – полыхнул ненавидящим взглядом англичанин. — Я бы попросил вас заткнуться и выметаться отсюда подобру–поздорову! Сначала такие, как вы, «мирные» капитаны привозят дикарям «мирный» груз, оказывающийся на поверку оружием, потом бурские мерзавцы с помощью этого оружия убивают лучших сынов Англии, и это всех «миротворцев» устраивает! Но стоит попасться, как вы, поджав хвост, бежите жаловаться по инстанциям! Ага! Вам не нравится, что я говорю?! Но мне на это плевать, вы выслушаете, всё, что я вам скажу, и не просто так, а вытянувшись по стойке смирно!

— … И встать, когда с тобой разговаривает подпоручик! – язвительно усмехнулся Арсенин, прокомментировав интонацию коммодора по–русски, после чего, благоразумно не переводя свою фразу, перешел на английский. — Не знаю, что вы тут себе возомнили, но я пока еще не ваш подчиненный, тем более — не английский подданный. Я имею честь быть подданным Российской империи, и как русский моряк я не собираюсь выслушивать ваши оскорбления.

— Русский мо–ря–як… — презрительно протянул Скотт, — это, по моему разумению, величина ничтожная! Ваша дикая нация шляется по морям только попустительством Божьим да благодаря нашей снисходительности! Видит Бог, надо было в пятьдесят шестом не только Севастополь спалить, но и в ваш Петербург наведаться, чтобы и камня на камне от него не оставить!

— Сдается мне, сэр, — со злостью прищурился Арсенин, — что вы слишком далеко зашли. Если оскорбления в свой адрес я еще могу перетерпеть, собака лает — ветер носит, то оскорбления чести Отчизны и флага Российского я сносить не намерен! Будьте добры принять мой вызов на дуэль! Назовите мне вид оружия и имена своих секундантов!

— Дуэль?! – скривился коммодор. — Не много ли для вас чести? Чтобы я, потомственный дворянин, стрелялся с каким–то проходимцем? Не выйдет! Вон отсюда! Сидите в своих бараках и смиренно ждите, пока у Британского правосудия дойдут до вас руки!

— Ну, не хочешь по–благородному, — сплюнул на толстый ворс роскошного ковра Арсенин, — получи по–простому!

Не тратя времени на разговоры, Всеслав шагнул вперед и коротко, без замаха, но от души, врезал кулаком в зубы коменданта.

— Остановитесь, сэр! – выхватил револьвер дежурный лейтенант, вставая над распростершимся на полу начальником. — Видит Бог, хотя бы еще одно ваше движение — и я стреляю!

— Не знаю, как у вас, а на Руси лежачего не бьют, — встряхнул выбитой кистью Арсенин. — Да и хлипковат твой начальничек оказался. Такому второй раз врежь, так он Богу душу отдаст. Ты не переживай, служивый, не буду я его бить, мы уходим.

— Штоять! – прошепелявил коммодор, с трудом поднимаясь с пола и выплевывая на ладонь выбитые зубы. — Ешли ты куда и пойдёшь, то только жа решётку! Я не буду ш тобой штреляться! Я тебя повешу жа шею, и ты будешь вишеть, пока не ждохнешь! Мак–Дугал! Выжовите караул и шопроводите негодяя на гауптвахту, где он будет шидеть до жашедания трибунала!

— Осмелюсь заметить, господин коммодор, — чуть виновато промямлил дежурный офицер, — но после давешнего пожара гауптвахту еще не починили.

— Жначит, пошадите его под жамок в полицейшком учаштке! – рявкнул Скотт и тут же скривился от боли. — Так даже лучше будет. Пушть до трибунала он шидит вмеште шо вшяким отребьем!

— Господа! – Политковский, до того момента не вмешивавшийся в ссору, встал между противниками. — Одумайтесь, господа! Вы, Всеслав Романович, попросите прощения у коммодора, и я думаю, господин Скотт, простив вас, тоже извинится! Вы оба, под давлением обстоятельств, были несколько не в себе. И в запале наговорили и сделали много лишнего, но это ведь не повод, чтобы становиться врагами, тем более, доводить дело до убийства, пусть и освященного законом!

— А вам, гошподин помощник, я бы пошоветовал жаткнутьшя и шледовать швоим куршом в мешто, отведенное вам влаштями, ешли не хотите пошледовать жа вашим капитаном, — морщась от боли на каждом слове, проворчал комендант. — Мак–Дугал! Жовите уже ваших лоботряшов! Гошподин капитан жашиделшя у меня в гоштях! И вы, — повернулся он к Политковскому, — убирайтешь немедленно!

Несмотря на пожелание коменданта, до бараков старпом добрался только к вечеру. Больше часа он провел возле ограды резиденции и, дождавшись, когда вооруженный караул из четырех хайлендеров выведет Арсенина на улицу, проследовал за ними до здания полицейского участка. Спустя немного времени, после того, как солдаты, передав задержанного в руки полицейских, удалились, Политковский навестил местный околоток и сравнительно быстро договорился со служителями закона о возможности помещения капитана в одиночную камеру и о питании его из ближайшей приличной ресторации за счет средств экипажа. Цивилизованные люди всегда могут договориться между собой. Другое дело, что расположение полицейского начальства стоило пяти фунтов, ну да где на Земле взяток не берут?

Прибыв в расположение экипажа, Политковский, построив весь личный состав во дворе, поделился с соотечественниками грустными новостями. Понурый строй молча выслушал рассказ старпома о несчастливом завершении визита к коменданту. Окончив горестное повествование, Политковский уже хотел дать команду разойтись, когда чей–то голос из глубины строя спросил:

— Так чего ж теперь с капитаном–то будет?

— Не знаю, — недовольно буркнул старпом. — В данном случае может произойти всё, что угодно. Комендант, пся крев, грозился Всеслава Романовича за шею повесить. А так, как капитан наш англичашке изрядно зубов повыбил, тот обиду долго не забудет и угрозу свою осуществить может, на что, к нашему прискорбию, власти у него с избытком.

На следующий день караул у ворот периметра усилили. Вечно скучающего констебля заменили отделением восемнадцатого Королевского Ирландского полка, разрешив выход в город не более чем троим за раз, хотя особо стремления выйти за ограду русские моряки не проявляли. Весь личный состав «Одиссея» остался за забором, ограничившись регулярным поплевыванием в сторону караула, и только Туташхиа, прихватив с собой Троцкого, ушел в город и вернулся в расположение поздним вечером, так никому и не сказав, где он провел время и что делал. Не добившись вразумительного ответа от горца, ну не считать же ответом « по городу гулял, на местных немножко смотрел», Политковский взял в оборот Троцкого. Выяснив после почти часовой беседы, что большую часть дня Туташхиа ходил вокруг полицейского участка, благо, он в городе имелся в единственном числе, старпом отпустил Льва отдыхать, но кое–какие выводы для себя сделал и крепко над ними призадумался. А когда утром ему доложили, что большую часть ночи неугомонный горец в расположении отсутствовал, окончательно убедился в их правоте.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ | «Попаданец» против Британской Империи | ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ