home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

19 ноября 1899 года. Деревня Сайлент–Хилл

Скрипнув зубами от бессильной злости, Арсенин с силой отбросил винтовку, очень надеясь, что лязганье падающего оружия привлечет хоть чьё–то внимание. Шума не получилось – мягкий ворс ковра, покрывающего пол, почти полностью поглотил стук.

— Теперь два шага вперед и медленно поднимите руки, — с заметной иронией хмыкнул невидимка. — И даже не вздумайте еще раз попытаться привлечь внимание друзей.

Судорожно пытаясь найти выход из создавшегося положения, Всеслав вместо указанных двух шагов сделал три и, задрав руки вверх, замер посереди комнаты, так что бы его силуэт был виден любому возвращающемуся в холл.

— Отлично. А теперь повернитесь ко мне лицом и опуститесь на колени. Мед–лен–но.

Повинуясь приказу, Арсенин плавно опустился на пол и прикинул, сможет ли он при первой же возможности откатиться в сторону и выхватить револьвер. Шансы на удачу были минимальны: слева громоздилась массивная тумба, справа – диван. Укрыться от пули ни за тем, ни за другим он не успевал, но все же решил рискнуть. Если нет возможности спастись самому, то нужно хотя бы предупредить друзей. Как бы ни повернулась ситуация, в любом случае невидимке придется стрелять, а уж Туташхиа позаботиться, чтобы стрелок не белом свете не зажился.

— Всеслав Романович?! – так и не выйдя из темноты, по–русски протянул незнакомец донельзя удивленным тоном. — Какими судьбами?! Вы–то здесь что делаете?!

— Владимир Станиславович? – не менее удивленно пробормотал Арсенин, узнав голос Кочеткова. — А вас какими ветрами сюда занесло?

— Э–э–э, нет, батенька, — Кочетков, отрицательно махнув револьверным стволом, остановил пытающегося подняться Всеслава. – Может, вы на меня обиду и затаите, но пока я не услышу, какого черта вы здесь, а не на «Одиссее», я предпочел бы видеть вас безоружным и не столь подвижным. И вот еще что! Объяснения должны быть весьма убедительными!

Облегчено переведя дух, все же осознание собственной беспомощности под прицелом чужого оружия к категории приятных эмоций никоим образом не относится, Арсенин начал свой рассказ. Оставаясь внешне беспристрастным, он поведал и о грузе динамита, с началом войны попавшим в разряд запрещенных товаров, и об аресте судна, и о своем визите к коменданту, и о происшедшем инциденте. И если сцену своего освобождения из узилища он преподнес со всеми подробностями, украсив её ироничными эпитетами и сочными гиперболами, то рассказ о визите в лавку колониальных товаров, смущаясь, предпочел уложить в несколько слов.

— Занимательнейшая история, — восхищенно выдохнул Кочетков, — а главное – правдивая. Уж я–то вижу. Как до Отчизны доберетесь — изложите её в виде романа. Отбоя ни от издателей, ни от поклонников не будет. Вот только одного я так и не понял: а в эти забытые Богом края, вы как попали–то?

— Да видите ли, Владимир Станиславович, — немного помявшись, начал Арсенин чуть смущенно. — Мы когда из околотка уходили, нам по пути пролетка повстречалась, а в той пролетке — Перси Скотт, комендант тамошний… — и, пытаясь подобрать слова, дабы рассказ об убийстве выглядел не столько откровенно–кровожадным, замолчал.

— И встреча сия оказалась судьбоносной, — чуть недоверчиво фыркнул геодезист. — Комендант проникся осознанием вины, рухнул ниц и попросил о небольшом одолженьице – прокатится до сей деревеньки. А что? Примирительные поездки в Париж существуют, так от чего ж и до Сайлент–Хилла не проехаться?

— Можно сказать и так, — недовольно буркнул Арсенин, слегка уязвленный тоном собеседника. — Комендант радости нашей встречи не перенес и того–с… отправился в края великой охоты. А в наследство оставил портфельчик с бумагами различными, среди коих присутствовал доклад некоего агента «Фиалка» о намерении буров переправить в Трансвааль матрицы для печатания денег и об операции по перехвату оных.

— И чьей же стороне вы хотели предложить свои услуги? – абсолютно безразлично спросил Кочетков. — Бурам или колониальным властям?

— Не знаю, понравится ли вам мой ответ или нет, — насторожился Арсенин, — но мы собирались помочь именно бурам…

— А что так? — прищурился Кочетков. – Помнится, вы противостояние империи и республик иначе, как мышиной возней не называли, и относились к нему совершенно индифферентно. А нынче — такая метаморфоза… Или вы решили бриттам все обиды припомнить, вырыть топор войны — и в путь, пока пепел Клааса стучит в сердце?

— Тут много чего в один узел связалось, — смутился Арсенин. — Хотя, по чести сказать, лично для меня важнее всего оказались меркантильные доводы. Подумалось, что если мы бурам поможем, и они той же монетой отплатят. Можно и звонкой. Тогда как в том, что англичане от дивного зрелища моей тушки, болтающей в петле, откажутся, я сильно сомневаюсь.

— Каковы бы ни оказались причины, заставившие вас решиться на столь отчаянный поступок, — задумчиво произнес Кочетков после небольшой паузы, — мы, как и прежде, на одной стороне, что не может не радовать. Опустите руки и устраивайтесь поудобней. Да! Заодно прикажите вашему абреку прекратить в меня целиться. Право слово, лишние дырки в шкуре не нужны ни ему, ни мне.

Дождавшись, когда Всеслав поднимется, Кочетков, двигаясь стремительно и бесшумно, как–то неуловимо для постороннего глаза преодолел расстояние от укрытия до Арсенина и, дружелюбно улыбаясь, протянул капитану руку.

— Вы уж простите меня, голубчик, за столь холодный прием. Но не признал я в этом наряде, ни вас, ни матросов ваших…

— Да я и не обижаюсь вовсе, — чуть натянуто улыбнулся Арсенин. — Вот только, сдается мне, времени на разговоры у нас нет совершенно. И как бы мне ни хотелось узнать, почему вы именно здесь и сейчас обретаетесь, хочу напомнить, что в любой момент здесь могут появиться британские агенты.

— А они уже приходили, — равнодушно обронил Кочетков, устраиваясь в кресле. — Так что для спешки оснований нет…

— Как приходили? – оторопело застыл Арсенин. — Если они уже встретились с агентом, то нужно как–то помешать их встрече с бурами! Перехватить, что ли… В конце концов, они могут и вернуться…

— Ну, это вряд ли, — по–прежнему равнодушно пожал плечами Кочетков. — С того света не возвращаются. Не переживайте, Всеслав Романович, и связной британский, и агенты имперские, все здесь находятся. Лежат в соседней комнате. А помешать они никому не смогут, потому как неживые уже. Хотя в одном вы правы, предосторожность излишней не бывает. А потому отправьте–ка своего юношу в мансарду. Пусть за окрестностями понаблюдает, пока мы политесы разводить будем…

— Как мертвые? – так и не сдвинувшись с места, удивленно спросил капитан. — Кто ж это их?

— Я, – без тени эмоций обронил Кочетков. – Надо признаться, я тоже слегка припозднился, и бриты бурскую команду из Лоренсу–Маркиш уже перебили, оставив в живых только одного — раненого. Так что пришлось, как вы выражаетесь, отправить их в места богатые дичью. Очень уж удобно они в доме собрались, грех таким случаем не воспользоваться. Раненый бур, кстати, тоже здесь. Я ему морфий вколол, так что он спит и помехой не будет.

— Да кто же вы, черт возьми, такой!? – Арсенин, слегка наклонившись вперед, пристально уставился на рассказчика.

— Довелось мне как–то в Японии работать, — с отсутствующим видом произнес Кочетков. — И вот там один полицейский чин с таким же, как у вас, видом всё у меня допытывался: «Кто вы, доктор Зорге, да кто вы, доктор Зорге?!». Не допытался. А на вопрос о моей скромной персоне я уже как–то раз ответил. Я – офицер Российской империи. И здесь, как вы догадываетесь, нахожусь не по собственной прихоти, а по долгу службы. Теперь давайте отставим ненужную лирику в сторону и перейдем к делам насущным. Я, в силу некоторых обстоятельств, должен в глазах всех без исключения оставаться фигурой нейтральной. То есть факт моего присутствия и моя роль в событиях дня нынешнего для широкой общественности, да и вообще для кого бы то ни было, должна оставаться в тайне. Этот раненый бур, Барт Ван Бателаан, моего лица не видел, кто бриттов на тот свет отправил, не знает и коль вы сюда прибыли бурам помочь, значит, роль его избавителя на себя и примете. Историю, кою вы спасенному поведаете, мы сейчас вместе придумаем. Как бур в себя придет, вы вместе с Ван Бателааном, доставите клише в Трансвааль. Бур послужит проводником, да и как пропуск в тех местах совсем не лишним будет.

— А как же команда, которая из Республик должна за матрицами прийти? – озадаченно почесал затылок Арсенин. – Может, лучше их дождаться?

— К сожалению, сюда больше никто не придёт, – поморщился Кочетков. — Ту команду еще три дня назад взвод английских улан перехватил. Так что надеяться не на кого, привыкайте обходиться своими силами.

— А про улан вы откуда знаете?

— Птичка на хвосте принесла. Здесь попадаются очень интересных экземпляры пернатых. Нужно только уметь их слушать. У вас карта есть? Отлично. Давайте её сюда, я отмечу маршрут, а то пока наш бур в себя придёт, пока вы с ним договориться сумеете, тут и состариться можно. Буры и так господа недоверчивые, а уж к чужакам, тем более… Да, вот еще что. Бумаги из портфеля Скотта вы тоже бурам передайте, глядишь, они найдут им применение, хотя в последнем я не совсем уверен. Очень уж недальновидная они нация.

Кочетков оказался прав. Ван Бателаан пришел в сознание лишь к вечеру, когда маленький отряд успел отъехать от злополучной деревеньки на пару десятков миль и остановился на привал. Очнувшись, неугомонный бур первым делом попытался скрыться из фургона, но из–за раны далеко уползти не смог и вскоре был обнаружен в кустах.

— Вам нет нужды беспокоиться за жизнь и безопасность, сударь, — тщательно выговаривая слова на подзабытом со школьных времен немецком начал Арсенин, глядя на принесенного к костру беглеца. — Вы среди друзей и вам ничего не угрожает.

— Отродясь у меня таких друзей не водилось, — по–немецки, но как–то непривычно для русского слуха коверкая слова, буркнул Ван Бателаан и обвел угрюмым взглядом окруживших его людей. — Для начала хотелось бы знать: кто вы такие и почему вам можно верить?

— Мы – русские моряки, — как можно дружелюбнее произнес капитан, — и мы вам не враги…

— Ага! Моряки! Вот только моря вокруг не наблюдается, — скривился в презрительной усмешке бур. — Да и не похожи вы на моряков–то. На охотников за головами — да, а на моряков – нет. Какого черта, прости Господи меня грешного, я должен верить, что вы мне не враги? На слово? Так дураков в Кейптауне ищите, тут их не водится…

— А чем это моё слово хуже других? – возмутился Арсенин. — Если вы, недоверчивый друг мой, не заметили, мы сейчас в буше на пути в республики обретаемся, а не в колониальной администрации чаи гоняем! Будь мы американскими индейцами, я бы вам показал кучу вражеских скальпов, но не по–христиански это, над мертвыми глумиться, и придётся вам на слово верить! Уж то, что бритты ваших друзей положили, вы помнить должны. А мы прикончили тех, кто чуть не похоронил вас. И теперь делаем всё, чтобы ваша миссия увенчалась успехом.

Услышав про скальпы, бур несколько оживился, еще раз внимательно взглянул на Арсенина и о чём–то задумался.

— А чего вы там про миссию бормотали? – чуть менее недоверчиво проворчал Ван Бателаан. – Я что, проповедник бродячий, чтоб по миссиям шляться? Может, я просто охотился не там где нужно, а вы миссия–миссия…

Тяжко вздохнув, Арсенин прикурил папиросу и принялся второй раз за сутки рассказывать историю своих злоключений, добавив к ним выдуманную Кочетковым историю, но скромно умолчав об участии в них последнего.

— Ну и чудны же замыслы твои, Господи! – удивленно пробормотал бюргер, выслушав капитана. — А вы точно тех англичашек в Сайлент–Хилл прибили? Побожись! – Глядя, на размашисто перекрестившегося Арсенина, он удовлетворенно кивнул головой и продолжил:

— Жаль, я в той драке не участвовал. Ну да будет на то воля Всевышнего, сил наберусь и сам с «томми» поквитаюсь. Сейчас–то чего делать будем?

— То, что должны были сделать ваши друзья, – пожал плечами капитан. – Клише в фургоне, осталось только их до места назначения доставить, – и грустно улыбнулся. – Почти что обычный фрахт получается…

— Мы сейчас где?

— Карту читать умеете? — Арсенин развернул перед буром трофейную трехверстку. — Мы – примерно здесь.

— Угу, – задумался Ван Бателаан, — это дня через два, мы до Тугела* (река в Южной Африке) доберемся. Река не проблема — броды я знаю. Еще через полсотни миль Ледисмит. Вот где повертеться придется. Там сейчас такая каша из англичан и наших, что лучше туда не соваться, а идти вверх к Фрейхеду* (Городок в Трансваале), а уж оттуда наши враз до Претории доставят…

До Тугела они добирались почти трое суток. Можно было бы и быстрее, но вступать в объяснения с каждым встречным патрулем не хотелось, и большую часть пути они проехали по едва различимым тропам, проторенным то ли контрабандистами, то ли просто любителями экстремальных путешествий. Еще полдня ушло на разъезды вдоль берега реки в поисках обещанного буром брода и, когда команда с большим трудом пересекла водную преграду, сил на продолжение пути уже не оставалось. Устройство походного лагеря почти подошло к концу, когда примерно в полумиле от них раздался пронзительный свист паровозного гудка.

— Странно, — озабоченно пробормотал Арсенин, рассматривая карту, — здесь, вроде, железная дорога не обозначена…

— Проклятый буш, будь он неладен! Ошибся я! –Ван Бателаан с силой хлопнул себя по лбу. — Надо было вчера возле брошенной фермы сворачивать, а не сегодня… То–то я брод найти не смог. Это мы, хеер капитан, на десяток миль выше нужного места вышли, почти что к англичанам в лапы. Там, — он махнул рукой в направлении донесшегося гудка, — станция. На ней гарнизон. Мелкий, дай Бог, чтоб взвод набрался, может, меньше, но нам сейчас и этого много. Ну да не беда! Сразу нас не увидели, а ночью, милостью Божьей, тем более не заметят. Хотя надо бы выведать, сколько вояк на станции обитает и прикинуть, сунутся ли они за нами следом, если что, или побоятся. Потому как кроме как через станцию здесь других путей нет. Ночью мы тишком проберемся, да один черт, прости Господи, утром по следам кто–нибудь следом увязаться может…

Понимая, что бур прав, Арсенин отправил Туташхиа к станции разведать обстановку, и всё время, пока абрек отсутствовал, просидел у фургона, внимательно вглядываясь в темноту и прислушиваясь к доносящимся звукам.

— Там и впрямь англичане, батоно капитан, — откуда–то из–за спины капитана раздался голос Туташхиа, словно по волшебству материализовавшегося перед костром. – Я шестьдесят семь голов насчитал. Все пешие, в красных мундирах. А еще с десяток в одежде, какую моряки в Дурбане носят. Непонятно – чего здесь матросы делают? Еще на станции поезд стоит, только странный он какой–то.

— Чего в нём странного, Дато? – переводя дух, выдавил Арсенин, с трудом подавив желание разразиться большим боцманским загибом. — Ты что, поездов никогда не видел?

— Он железный весь, — хмуро буркнул абрек, подыскивая подходящие слова, — и в стенках дырки…

— Я удивляюсь с вас, Дато! – встрял в разговор, выглянувший из фургона Корено. — Не буду лязгать языком за Африку, но таки те паровозы, шо в Одессе до вокзалу приходят, точно из железа и никак иначе!

— А–а–атставить балаган! — резко оборвал говоруна Арсенин. — Продолжай Дато! Расскажи, чем тебе тот состав не понравился.

— Сам паровоз с тем вагоном, где уголь возят, почему–то в середине стоит, — Туташхиа ожег Корено недовольным взглядом, но вступать в перепалку не стал. — А перед паровозом и позади по два вагона прицеплены. Странные вагоны. Все из железа, крыши нет, в стенках узкие дырки прорезаны, восемь вверху, семь внизу. У первого вагона передней стенки нет. А пушка есть. Не видел я раньше таких поездов, батоно капитан. Вокруг четверо солдат караулом ходят. Два с одной стороны и с другой тоже двое. Да в самом паровозе кто–то сидит. Но кто и сколько не видел.

— Это бронепоезд, — огорченно вздохнул Ван Бателаан, выслушав перевод рассказа абрека. — Значит, британцы их и сюда притащили. А это для наших, что под Ледисмитом стоят, не в радость будет.

— Я не думаю, что один, пусть и бронированный, поезд сможет оказать значительное влияние на осаду Ледисмита, — недовольно проворчал Арсенин. — Тем более, что у осаждающих свои пушки имеются. А вот нам он жизнь осложняет изрядно. Идея затаиться и сидеть, пока этот паровой монстр уберётся со станции, лично у меня восторга не вызывает, а мысль проехать незаметно под носом у караулов не столько оптимистична, сколько отдает идиотизмом… Пат, однако.

— Про солдат не думайте, батоно капитан, — спокойным тоном обронил Туташхиа. — Их всего две пары, и одни других не видят. Никто и не заметит, как я их уберу.

— Ну, если часовых не будет, то остальных нам бояться нечего, они, к нашей радости, мирно почивать изволят, — повеселел капитан. – Снимаемся со стоянки и берем курс на станцию!

— А шо вы скажете за такую идэю, господин капитан? – Корено, перестав затаптывать остатки кострища, уставился на Арсенина. — Дато без второго слова слабает лимонникам Шопена, а мы со всем почтением одалживаем до себе паровоз и рвём на ём когти, кудой нам надо?

— Некая доля авантюризма здесь, конечно, присутствует, — заинтересованно взглянул на одессита Арсенин, — но, в общем и целом, мысль мне нравится. Искусством вождения паровозов никто из нас не обладает, но мы можем вежливо помахать револьвером перед носом машиниста и попросить прокатить нас до Трансвааля. Слушай мою команду! Дато! Берешь с собой Николая и снимаешь часовых, затем я вместе с Троцким поговорю с машинистом. Пока мы улаживаем вопрос с транспортом, наш бурский друг караулит фургон.

— Опять я не у дел, — огорченно проворчал Ван Бателаан, после того, как Арсенин перевел ему разговор. — Все приличные люди будут резать глотки англичанам, а я — крутить хвосты лошадкам…

— Не переживайте, дружище, — улыбнулся Арсенин, — сдается мне, эта война закончится не завтра. А сейчас, рекомендую помнить, что вы не в тылу отсиживаетесь, а охраняете ценный груз.

Натянув на лошадиные морды торбы с овсом и обмотав копыта и обода колес тряпками, команде удалось почти бесшумно довести фургон чуть ли не до станционного разъезда. Вся территория станции была окутана ночным мраком, а несколько костров, разложенных вдоль импровизированного перрона, если что и освещали, то пару футов земли вокруг себя да двоих солдат, неторопливо вышагивающих вдоль состава.

Туташхиа, отказавшись от помощи Корено, растворился в ночной тьме, а Арсенин вместе с оставшимися матросами приник к земле, готовясь в любой момент прикрыть друга огнем. Но как он не вглядывался, рассмотреть передвижения абрека капитан так и не смог. Внезапно один из часовых, схватившись за пробитую кинжалом грудь, свалился на землю. Пока его напарник вникал, что же произошло, ремень кнута обвило горло часового. Задыхающийся солдат попытался избавиться от удушающего захвата, но все попытки были тщетны, и через пару секунд мертвое тело рухнуло на перрон. Стараясь двигаться бесшумно, моряки добежали до мертвых часовых. Дождавшись, когда Арсенин и Троцкий, накинув поверх своей одежды мундиры убитых, выйдут на перрон, абрек на пару с Корено вновь скрылся из вида. Несколько последующих минут прошли в томительном ожидании, но все волнения оказались напрасными. Туташхиа, появившись из темноты так же внезапно, как и исчез, знаками показал, что часовые более не помеха. Ни в караулке, ни в казарме каких–либо признаков тревоги не наблюдалось, и Арсенин, позвав с собой Троцкого, подошел к будке паровоза и постучал по стальной дверце рукоятью револьвера:

— Эй, засони! Кончай дрыхнуть, комендант старшего к себе немедля требует!

После двух ударов верхняя половина дверцы с легким скрипом отъехала в сторону, и в образовавшийся проем, выглянул человек с крайне недовольным лицом.

— И чего старому хрычу от меня надо? – не дождавшись ответа, машинист полностью отворил дверцу и спрыгнул на землю. — Ночь на дворе, все добрые христиане спят, а он… — железнодорожник поперхнулся на полуслове, увидев револьвер, направленный ему в лоб.

— Отвечайте тихо и быстро. – Арсенин, освобождая Троцкому путь в будку, отпихнул машиниста в сторону. — Как далеко отсюда можно на паровозе уехать?

— Это смотря в какую сторону собрались, — пролепетал англичанин, не сводя глаз с револьверного ствола. — Можно и до Дурбана добраться, а можно и к португальцам в гости прокатиться…

— Мне в Трансвааль нужно. Доедем?

— По рельсам–то до самой границы докатить не сложно, — явственно сглотнул слюну машинист. — А есть они дальше или нет, того не знаю. Не катался я туда никогда.

— Тогда у вас есть отменный шанс расширить свой кругозор и погостить у буров. Ну и нас заодно прокатить.

— Э–э–э, нет, ребята, — покрываясь бисеринками пота, прошептал железнодорожник, — я в такие игры не играю. Вот вам паровоз, берите его и катите куда надо.

— Я так думаю, машиной и на одной ноге управлять можно? – зло ощерился Арсенин, взводя курок, — да и помощничек твой, увидев, что у старшего нога прострелена, покладистей будет …

— Вы не будете стрелять, — проблеял донельзя испуганный механик. – Выстрел всю округу перебудит…

— А мы сейчас пар стравим, и пока он гудит–свистит, я тебе лапку–то и отстрелю. Лезь в будку и вези куда скажут, а если, не дай Бог, не туда завезешь, первую пулю я тебе в брюхо пущу. Подыхать будешь долго и мучительно.

Понимая, что дальнейшие препирательства до добра не доведут, машинист поднялся в паровоз, где его уже ждали Троцкий с револьвером на перевес и самым злобным выражением на лице и трясущийся от страха кочегар с унылой физиономией и задранными вверх руками.

— А поведайте–ка мне, любезнейший, с чего это вы даже ночью паровоз готовым к отходу держите? – спросил Арсенин, коротая время в ожидании, пока его друзья перегрузят матрицы и раненого бура из фургона в бронепоезд.

— Да мы, почитай уже третий день так стоим, — буркнул машинист, осматривая манометры. — Как из Ледисмита телеграмма придет, так мы должны пехтуру загрузить и к городу спешно выдвигаться. И неважно, день белый за бортом или ночь темная, будь она неладна…

— Всё, батоно капитан, — устало перевалился через комингс будки Туташхиа. — Ящики, что для буров везем, погрузили, припасы на несколько дней тоже. Раненого в первом вагоне уложили, Лев и Нико там же сидят.

— Отлично. Давай, машинист, потихонечку трогай! – довольно улыбнулся Арсенин. — Да! Гудок при отходе давать не надо. Уходить будем согласно традиции вашей нации, то есть не прощаясь.

Железнодорожник через плечо злобно зыркнул в сторону капитана, и ничего не сказав в ответ, потянул за какой–то рычаг. Состав дернулся, лязгнул металлическими сочленениями, окутался паром и под перестук колес неторопливо покатился вперед, постепенно набирая скорость.

— Дато! Ты за машинной командой присмотри, а я пока по вагонам пройдусь, — сказал Арсенин, когда бронепоезд проехал пару миль. — Может, чего хорошего найду, а нет — так просто гляну, как чего у англичан устроено.

— Я присмотрю, батоно капитан, – кивнул Туташхиа. — Только нет там ничего интересного. И ходите осторожно. Особого перехода нет, только дырки в бортах, где вагоны друг на друга смотрят, прорезаны. Не ходили бы вы до утра. В темноте упасть можно.

— Не волнуйся, Дато! – улыбнулся Арсенин. — Меня в шторм и при пяти баллах с ног не валило, а тут не качка, так, покачивание.

Не обращая внимания на тихое, сказанное еле слышным шепотом пожелание машиниста свалиться и свернуть себе шею, капитан перебрался в соседний вагон.

Как и говорил абрек, ничего интересного собой вагон представлял. Обшитая сталью коробка с прорезями бойниц в металлических стенах, патронные ящики вдоль бортов – вот, собственно, и всё. Арсенин собрался вернуться, но, для очистки совести, решил заглянуть в последний вагон. Тот ничем не отличался от своего собрата, только в дальнем углу валялась куча какого–то тряпья. Капитан уже занёс ногу, чтобы перешагнуть обратно, как вдруг куча зашевелилась, что–то всхрапнула по–английски и вновь застыла. Вынув револьвер, Арсенин осторожно подобрался к тряпью и ткнул её сапогом, уперевшись во что–то мягкое и податливое. Видя, что куча на его прикосновение не реагирует, капитан пнул её еще раз, но уже сильнее. Тряпки, оказавшиеся на поверку несколькими солдатскими шинелями, отлетели в сторону, и с металлического пола с трудом поднялся молодой парень в помятом офицерском кителе.

— Кто вы такой?! – взвел курок Арсенин. — Что здесь делаете?

— Я–й–а?! – переспросил англичанин, мотая головой в попытке окончательно проснуться. – Я ч–ч–чел–л–ловек и я здесь сплю! А вы, собственно, кто такой и какого черта в меня этой железкой тычете?!

— Я — волонтер бурской армии, — чуть приврал Арсенин, морщась от запаха перегара. — Вы, соответственно, военнопленный и обязаны отвечать на мои вопросы!

— Я в плену? – удивился офицер, прикладывая неимоверные усилия, чтобы удержаться на ногах. — Вот так фокус… Съездил, называется, за легкими деньжатами…

— Мне еще долго ждать ответа?! – зарычал Арсенин, с трудом подавляя желание хорошенько встряхнуть пьяницу за шкирку. — Или чтобы иметь возможность нормально говорить вам надо еще галлон–другой виски в себя влить?

— А есть? – оживился офицер, но увидев отрицательный жест Арсенин, вновь погрустнел и попытался принять строевую стойку:

— Меня зовут Уинстон. Уинстон Леонард Спенсер Черчилль. Военный корреспондент газеты «Дейли Мейл», к вашим услугам, — с трудом сфокусировав взгляд разбегающихся глаз на капитане, офицер переспросил:

— Я в плену, говорите? Ну тогда я еще посплю, с вашего позволения или без такового, – сочтя свой долг выполненным, Черчилль аккуратно опустился на кучку шинелей и через пару секунд захрапел.

Арсенин, размышляя, что же делать дальше, некоторое время оторопело смотрел на нежданного пленника. Не придумав ничего путного, он с чувством сплюнул на пол и пошел за Троцким, намереваясь приставить того в качестве часового, а самому вздремнуть часок–другой.

— Просыпайтесь, батоно капитан, — тряхнул его за плечо Туташхиа, — англичане вокруг.

Разлепив глаза, Арсенин взглянул на брегет, с удивлением констатировал, что проспал не менее пяти часов, и перевел вопросительный взгляд на абрека.

— Мы два поста спокойно проехали, – невозмутимо продолжал тот, не сводя дуло маузера с напряженных спин машиниста и кочегара, — а эти явно остановить нас хотят.

Выглянув в прорезь щита, Арсенин увидел, цепь солдат в красных мундирах, растянувшуюся вдоль насыпи, и корнета, усиленно размахивающего руками.

— Тормозите, — буркнул капитан, сдирая с себя куртку. — Тормозите, кому сказал! – открыв верхнюю половину створки, он высунулся в проем, сверкая нательной рубахой, перекрещенной ремнями подтяжек, и заорал хриплым спросонья голосом:

— Какого черта вам нужно, корнет?!

— Это я вас хочу спросить, каким чертом вас занесло на наши позиции?! – англичанин, пытаясь рассмотреть Арсенина, задрал голову, отчего его и так юное лицо, приняло выражение как у удивленного ребенка. — У меня на счет вас распоряжений не имеется!

— А такое слово: «приказ» доводилось слышать?! – Арсенин, состроив как можно более свирепую физиономию, судорожно соображал, как ему выкрутиться из создавшегося положения. – И вообще! Как вы обращаетесь к старшему по званию, наглец?!

— Простите, сэр! – побледнел корнет. — Но вы без мундира, и я не знал вашего звания, сэр… Я просто хотел узнать, кто вы такие, сэр.

— Свои, кто же еще, — примирительно буркнул Арсенин, — чужие здесь не ходят. Что вы там про позиции говорили, корнет? Карта с разметками есть?

— Есть, сэр, — кивнул юный офицер, — только она в блиндаже, сэр. Разрешите, я пошлю за ней рядового?

— Ждать его еще, — недовольно проворчал капитан, передавая корнету собственную карту. — Я надеюсь, у вас память хорошая, так что нанесите наши и известные вам вражеские позиции, да побыстрее.

— Отлично, – удовлетворенно фыркнул Арсенин, забирая карту у корнета. — Теперь можете быть свободны. Прикажите своим людям не вертеться под ногами, мы начинаем работу! – захлопнув бронеплиту, капитан развернулся к машинисту, — а теперь заставь свою машину нестись во всю прыть, нам нужно поскорее отсюда убраться.

Развернувшись к абреку, Всеслав нахмурил лоб:

— Пока едем, придумать что–то такое, чтобы буры на подходе нас не расстреляли. Дато! Пока я думать буду, отправь Корено, чтоб тот Троцкого сменил. Как сменит, Льва сюда отправь, может, на пару чего путное придумаем.

— А чего голову ломать, Всеслав Романович, — удивленно приподнял брови Троцкий, когда Арсенин разъяснил ему суть проблемы. – Высунем в окно белый флаг — и вся недолга! Буры – люди незлобивые, авось по белому флагу стрелять не будут.

— Мне бы вашу уверенность, юноша, — проворчал Арсенин. — Однако, других идей все равно нет, так что последуем вашему совету. Только где б нам флаг раздобыть?

— Может, из моей нательной рубахи сделаем? – чуть смущенно произнес Троцкий. — Она, правда, уже не совсем белая, но и до черной ей еще далеко…

Привязав рубаху за рукава к стволу винтовки, Арсенин просунул импровизированный флаг в прорезь бойницы и истово перекрестился:

— Помогай нам Богородица, чтоб буры всё как надо поняли… А–а–а!!! Да что ж это такое, чёрт возьми! – заорал он, когда снаряд, прилетевший с британской стороны, грохнул по борту одного из вагонов. — Не те, так эти пришибут. Механик! Ходу давай, ходу!

Через десять минут и еще три попадания бронепоезд въехал в ложбинку между холмами, но уже на позициях буров, и, сбавив ход, постепенно остановился. Арсенин сдвинул дверцу в сторону и устало вздохнул – вокруг паровоза стояло не менее полусотни человек, держащих его под прицелом винтовок.

— Не стреляйте! – изо всех сил выкрикнул Арсенин. – Мы друзья! В первом вагоне один из ваших лежит, он вам всё объяснит.

Дожидавшись, когда несколько человек осторожно вынесут шипящего от боли, но довольно скалящегося Ван Бателаана, капитан устало присел на пол будки. По крайней мере, одно дело сделано и теперь можно и отдохнуть.

Из дневника Олега Строкина* (Лев Троцкий)

Декабрь 1899 года. Претория.

Мне снятся собаки, мне снятся звери,

Мне снится, что твари, с глазами как лампы,

Вцепились мне в крылья у самого неба,

И я рухнул нелепо, как падший ангел…

Вот только не похож я на ангела, и никто не похож: ни Дато, ни Арсенин, ни Коля. Никто. Даже на падшего ангела. Одно хорошо – до демонов тоже не опустились. По крайней мере, пока. Последнее время я живу как в тумане, на автомате: ем, сплю, куда–то иду, что–то говорю. Создаю видимость адекватного восприятия реальности и никто (даже Дато) не подозревает, как мне хреново. Сломалось во мне что–то.

Всё началось той жуткой ночью, когда мы вызволяли Арсенина из полицейского участка. Нет, идя следом за Туташхиа и Корено, я четко осознавал, что охрану придется перебить, но как–то это неповзаправдашему представлялось, как в кино или компьютерной игрушке, что ли: зашли, постреляли, ушли. Можно даже без спецэффектов. А в участке нас встретили не нарисованные вороги, а живые люди. От них пахло пивом, табаком, потом, страхом – жизнью. А потом Дато попросил Корено застрелить полицейского. И тот застрелил. Буднично. Равнодушно. Походя. И завоняло смертью. Мне и до этого доводилось видеть, как убивают: вспомнить хотя бы нашу первую встречу с Туташхиа, но там всё воспринималось по–другому. Суровая необходимость и точка. Здесь вроде бы тоже без убийства не обойтись, но вот эта обыденность… Трах–бах — и нету человека, а убийца задорно ухмыляется над трупом. И я сам трясусь и радуюсь, что не меня попросили выстрелить… Ох, до чего же паскудно–то… И не понятно от чего хреново — от собственного страха или от презрения. К себе.

Помню, как в школе и в институте мы дружно кляли моральные терзания Раскольникова: «Тварь я дрожащая или право имею?» Осуждали и презирали. А теперь я этого студента с топором ой, как понимаю. Вроде бы, всё предельно ясно: встав на тропу войны, я получил вполне законную, точнее узаконенную, лицензию на убийство, вот только на деле я до сих пор не признаю за собой права распоряжаться чужой, пусть даже вражеской, жизнью. А сваливать ответственность за происходящее на друзей — не могу и не хочу. Странно, а раньше мог и особых угрызений совести при этом не испытывал… Определенно – меняюсь. Вот только в какую сторону? Еще недавно мне казалось, что в лучшую: меня заслуженно уважал экипаж – сотня видавших виды мужиков, и когда на «Одиссей» напали пираты, Галактион, не раздумывая и не опасаясь, что подведу, потянул меня за собой — драться. Одному и впрямь здорово досталось: мы с коком его кипятком окатили. Правда, потом на палубу с кнутом в руках вышел Дато и выпорол корсаров, как учитель нерадивых учеников (несбыточная мечта любого преподавателя). Когда мы экватор перешли, так со мной вообще чуть не полкоманды побраталась! И даже когда англичане арестовали наш пароходик (еще один черный день), люди шли ко мне (ко мне!) за поддержкой. А теперь я смотрю на себя и уже не знаю, кто я и что, решаю извечную дилемму: тварь я дрожащая или?..

Над этим вопросом я ломаю голову давно, все время пока мы пробирались от Дурбана в Трансвааль, и до сих пор, но так и не нашел ответа. Я вспоминаю, как вел себя во время странствия, и не помню. Единственно, что врезалось в память – это с каким равнодушием я смотрел, как Дато и Коля убивают английских часовых, когда мы угоняли бронепоезд. Так, может, это то, чего я боюсь, – равнодушия?

Это мы уже проходили. И пусть я был равнодушен к самому себе и своей судьбе, это ничуть не лучше равнодушия к чужим судьбам. Радует только то, что этого пока нет. Пусть даже через призму убийства, но я вижу людей, а не безжизненные манекены. Вот только я хорошо понимаю, что однажды какой–нибудь Не манекен, воспользовавшись моей толерантностью, может убить Дато, Колю, да вообще – кого угодно. И в такие моменты мне жутко хочется научиться видеть сквозь прорезь прицела не врагов, не абстрактные людские фигуры, а черные круги мишени. Но надеюсь, мне удастся этого избежать. Завтра нас ждет Пауль Крюгер, и даст Бог, он поможет покончить с серией злосчастий, которые кто–нибудь по недоумию назовет приключениями. Так хочется отсюда убраться – сил нет. Но станет ли мне от этого легче, не знаю. Ведь с завершением африканской опупеи жизнь не закончится и проблема выбора встанет предо мною снова. Пусть мне придется выбирать между чем–то другим, но придется. И что я выберу? Не знаю. Уверен в одном: стоит, исключив старушку–процентщицу, решить дилемму Раскольникова, всё встанет на свои места. Когда я решу её – неизвестно, но решу обязательно. Потому что по–другому уже нельзя, да и сам я не могу – по–другому, даже если рухну нелепо, как падший ангел.

Вот только ангелы здесь не водятся.

15 декабря 1899 года. Претория. Двор резиденции Президента Южно–Африканской республики

— А все же как их президент на обезьяну похож! – удивленно всплеснул руками Троцкий. — Я в книжке картинку видел, написано «орангутанг», ну вылитый дядюшка Поль!

— А вы не считаете, Лев, — улыбнулся Арсенин, — что называть первое лицо хоть небольшой, но все же страны, дядюшкой чересчур либерально?

— Да что вы, Всеслав Романович! – продолжал восторженно вопить Троцкий. — После того, как он пообещал нас до Каира доставить, а там и до Одессы помочь добраться, я его и батюшкой величать готов! Это ж сколько мытарств мы вынесли, ума не приложить! Но ничего! Еще неделька–другая, ну, месяц от силы, и мы дома будем!

— Боюсь, мне придется слегка остудить ваши восторги, юноша, — проворчал Арсенин, настороженно вглядываясь в фигуру Кочеткова, целенаправленно двигающегося в сторону компании русских моряков. – Сдается мне, что ничего еще не закончилось, и всё, что мы пережили, это только первый из рассказов о Маугли…

Конец первой книги


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ | «Попаданец» против Британской Империи |