home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Май 1983 года. Южно–Китайское море, неподалеку от мыса Камо.

«Натали» отошла от мыса Камо, что в Южно–Китайском море уже дальше, чем на сотню миль, море радовало спокойствием, отсутствием малейшего волнения и признаков приближающейся непогоды. На утреннюю вахту сменив второго штурмана Копытова, заступил первый штурман Силантьев, опытный моряк и человек во всех отношениях надежный. Арсенин со спокойной совестью находился в своей каюте, развалившись на койке и читая новую книгу англичанина Киплинга – «Наулака: История о Западе и Востоке».

Через час такого благолепия под мерное покачивание идущего судна Арсенин стал подрёмывать, когда вдруг из раструба переговорной трубы донесся голос Силантьева: «Вахтенный штурман просит капитана подняться в ходовую рубку». Так как голос звучал спокойно, Арсенин неспеша встал с койки, накинул на плечи белый тропический китель и вышел из каюты.

– И чем же вы хотите меня удивить, порадовать или вовсе, огорчить, любезный Алексей Степанович? – слегка ворчливо произнес Арсенин, входя в ходовую рубку.

– Может быть, я зря вас потревожил, Всеслав Романович, но очень уж странным кажется мне судно по левому борту, – Силантьев указал на бригантину, покачивающуюся на волнах на расстоянии примерно двух миль от борта «Натали». – Сдается мне, не все на этой посудине в порядке, вроде как бедствие терпят.

– Из чего вы сделали подобные выводы, Алексей Степанович? – Арсенин взял в руки бинокль, висевший до того момента на переборке и направил его в сторону бригантины.

– Я их уже минут пятнадцать наблюдаю. Судно лежит в дрейфе, паруса спущены. Якоря не отданы, оно и понятно, глубины здесь большие, штормовых якорей нет. Я распорядился поднять сигнальные флаги, ответа не последовало. Наблюдал за судном в бинокль, движения на палубе нет.

– Ну что ж, пойдем, посмотрим, что за кораблик и, что там стряслось, – Арсенин подошел к машинному телеграфу и отрепетовав рукоятями команду «Сбавить ход» наклонился к переговорной трубе. – Машине! Приготовиться к реверсу! – После чего повернулся к Силантьеву, – Алексей Степанович, измените курс, идем на сближение! Может, действительно, бригантине помощь нужна.

Проконтролировав действия штурмана, Арсенин довольно усмехнулся, вызвал старшего помощника на мостик и от вынужденного на ближайшую четверть часа безделья занялся решением головоломки: «Что ж это за судно и, что и с ним не так?». И хотя через некоторое время от мнимой тайны не останется и следа, все же приятно заключать пари… самому с собой. Выиграешь – здорово! Проиграешь – тоже не обидно.

Меньше чем через полчаса матросы палубной команды уже бросали концы с «Натали» на борт бригантины. Арсенин счел, что кораблик достаточно велик, чтобы к нему без лишнего риска мог пришвартоваться пароход.

На борту бригантины тускло зеленели медные буквы название судна — «Squaw» и данные порта приписки — Сан–Франциско. Вблизи стало заметно, что планширь судна испещрён выбоинами пулевых попаданий, а во многих местах и вовсе разбит в щепки. На верхней палубе среди многочисленных высохших бурых пятен, подозрительно напоминавших кровь, тускло поблескивали россыпи стреляных гильз. Из–за кабестана выглядывала чья–то скрюченная рука, а к противоположному борту привалился спиной мертвец в пробитой пулями голландке.

– Ну что, Всеслав Романович, – старший помощник Коротков подошел к Арсенину, курившему возле бакового бочонка. – Мне с досмотровой командой на бригантину идти прикажете или кого–то из штурманов пошлете?

– Пожалуй, что вас, Иван Федорович, – Арсенин развернулся лицом к первому помощнику. – ШтурманА у нас люди хорошие, надежные, но вы все ж, поопытней будете.

– Как скажете, Всеслав Романович, – с видимой неохотой Коротков развернулся в сторону кубриков. – Пойду револьвер на всякий случай возьму, да на лицо повязку хоть из шарфа сделаю. Уж больно сильно от бригантины разит. С наветренной стороны стоим, а все равно смрад доносится.

– Насчет маски, это вы, Иван Федорович, хорошо придумали, надо чтобы и досмотровая команда тоже лица прикрыла. Вахтенный! Боцмана сюда! Живо! – дожидаясь прибытия боцмана, Арсенин прикурил папиросу и вновь обратился к Короткову. – А чтоб вам, друг мой, не совсем обижать, пожалуй, и я с вами схожу, этот «летучий голландец» проведаю.

– А вам–то это зачем, Всеслав Романович? – удивился старпом, – я бы на вашем месте с «Натали» ни ногой.

– Понимаете, Иван Федорович, – усмехнулся Арсенин, выдыхая папиросный дым, – я еще в детстве про тайну «Марии Целесты» читал, да гипотезы строил, что ж там случилось–то на самом деле, а тут мы на такую вот «Целесту» наткнулись, а я в стороне останусь и тайну даже рукой не потрогаю? Да и вдвоем мы быстрей разберемся, что нам с этой посудиной делать.

– Воля ваша, вы капитан, вам и решать, – махнул рукой Коротков. – Пойду на двоих платки захвачу. Вы моим шарфом обойдетесь или… – Договорить он не успел, так как к Арсенину подбежал судовой боцман Ховрин Артемий Кузьмич, служака старый и опытный, к которому по имени–отчеству обращались не только матросы, но и офицеры.

– Слушаю, ваше благородие! – принял несколько вальяжное подобие строевой стойки коренастый и кривоногий боцман, тускло поблескивая на солнце золотом серьги в ухе и наголо выбритым затылком под приплюснутой бескозыркой.

– Вот, что, Артемий Кузьмич, тут Иван Федорович дельную мысль высказал, – Арсенин затушил в бачке папиросу. – С бригантины смрадом трупным тянет, и чтобы наши матросы заразы всякой не нахватались, понаделайте на всю досмотровую команду масок на лица. Хоть из простыни их нарежьте, что ли.

– Есть! Разрешите сполнять?

– Выполняйте. Думаю, четверти час вам с лихвой хватит, а по истечении указанного срока строй досмотровую команду на баке, – отдав приказание, Арсенин развернулся к Короткову. – Пойдемте и мы, Иван Федорович, тоже масками озаботимся.

Тщательно проинструктировав команду, Арсенин распределил матросов на группы, указав каждой цели для осмотра и как можно серьезней наказал беречься, а при обнаружении чего–то опасного или просто непонятного сразу же звать офицеров. Закончив, он выдохнул: «С Богом!», перекрестился и, опершись левой рукой на планширь «Натали», упруго перепрыгнул на борт «Скво». Следом за ним по палубе бригантины застучали подошвы двинувшихся за капитаном матросов, надевших ради такого случая сапоги.

На палубе парусника, стараясь не обращать внимания на незамеченные ранее с борта «Натали» обезображенные птицами, трупы со следами пулевых ранений, матросы разбились на три группы. Две партии по четыре человека ушли осматривать нижние палубы и трюмы, а двое матросов, возглавляемых Арсениным и Коротковым, отправились на ют.

По–видимому, бригантину спустили со стапелей лет десять–пятнадцать назад, так как перед бизань–мачтой громоздилась ходовая рубка, оснащенная стеклами, а на юте топорщилась вторая надстройка жилых помещений. Правда, на момент досмотра вместо откидных стекол в рамах ходовой рубки торчали только многочисленные осколки. Мельком заглянув в сарайчик рубки, Арсенин увидел, что штурвал судна, буквально, заклинен телом мертвого рулевого. Рядом с ним, зажав в предсмертной агонии рану на груди, к переборке прислонился еще один труп. По палубе от ходовой до жилой надстройки тянулся широкий след засохшей крови, словно кто–то полз, изнемогая от ранений.

– Иван Федорович! Вы с Хворостиным здесь осмотритесь. Может карты, или какие другие документы найдете, – Арсенин махнул рукой в сторону бака, – а я Павлюка с собой возьму, да по каютам с ним пройдусь.

Оставив старпома и одного из матросов обыскивать верхнюю палубу, Арсенин скорым шагом дошел до надстройки на юте, безосновательно надеясь, что внутри жуткий запах будет осязаем чуть меньше. Павлюку приходилось еще хуже — маска из простыни спасала от запаха еще меньше, чем, свернутый вчетверо платок капитана, и матрос командира не обгонял только из субординации.

По правой стороне надстройки находился вход в матросский кубрик. Возле трехъярусных коек стояли рундуки, большей частью запертые на маленькие навесные замки. Озадачив Павлюка наказом собрать все возможные документы, ценности или что иное, необходимое в хозяйстве, Арсенин оставил Павлюка взламывать сундуки, а сам перешел на другой борт.

В левой стороне надстройки размещались две каюты. Одна на три места, скорее всего для судовых офицеров, вторая, ближняя к корме, наверняка принадлежала капитану.

Не собираясь мучиться выбором, Арсенин шагнул в капитанскую каюту. Обстановка кубрика представлялась скудной, и в этом смысле он ничуть не отличался от каюты самого Всеслава Романовича. Узкая койка, застеленная серым шерстяным одеялом, прикрепленная к переборке левого борта, да этажерка на стенке. На полке вкривь и вкось стояли несколько книг с заглавьями на английском языке. Единственным украшением каюты с большой натяжкой мог считаться старенький, потрепанный индийский ковер, прибитый к переборке над койкой. Посреди каюты лежал труп мужчины с зажатыми в руке бинтами. Судя по кожаному реглану — капитана, и к украшениям каюты он не мог быть отнесен, даже с позиций самого что ни на есть черного морского юмора.

Напротив переборки справа разместились стол и приколоченный к полу стул. На поверхности стола из кучи пепла виднелся край обгоревшей карты. Какой именно район отображался на ней, определить не представлялось возможным.

Арсенин тщательнейшим образом обыскал ящики стола. Результатом обыска стали: увесистая пачка банкнот примерно на двести фунтов стерлингов, кортик без ножен, в довольно приличном состоянии, три пачки вирджинского табака, пара трубок, горсть патронов, на вид сорок четвертого калибра, оловянная кружка и полупустая бутылка без этикетки, наполненная желтоватой жидкостью, отдающей спиртом плохой очистки. Ни судовых или личных документов, ни судового журнала Арсенин не обнаружил.

Он уже собрался выйти из каюты, захватив с собой деньги, табак и кортик, как вдруг краем глаза заметил, что из–под койки выглядывает уголок какого–то сундучка или несгораемого ящика. Арсенин извлек его наружу, поставил ящик на стол и удивленно присвистнул. Находка действительно оказалась сундуком. Вот только выглядел он очень старым и долгое время пролежавшим в воде. Дубовые стенки и крышка сундука стали мореными, железные полосы, оковывающие его поверхность, и железные же петли частью проржавели, а частью и вовсе превратились в труху. Замок отсутствовал. Кто–то взломал его, или, может быть, даже отстрелил в упор из чего–то крупнокалиберного.

Затаив дыхание Арсенин с трудом приподнял крышку и увидел, что внутри сундука лежат несколько кожаных мешочков. От пребывания в воде кожа в устьях мешков слиплась и, поэтому кто–то разрезал их боковины. Доставая мешки из сундука один за другим, Арсенин разглядывал находки. В одном из кошельков обнаружились золотые монеты. Некоторые из них удосужились очистить, но большая часть так и осталась покрыта темным налетом. Разглядывая монеты, Арсенин обнаружил среди них и английские гинеи, и испанские дублоны с реалами, и французские луидоры. Сортировать и пересчитывать их не хотелось, и капитан высыпал на стол содержимое следующего кошеля. В нем оказались драгоценные камни. Всеслав не слишком разбирался в драгоценностях, но ему показалось, что среди прочего в груде самоцветов блеснули бриллианты с красным и синим оттенками, несколько крупных изумрудов и необычайно синие сапфиры. В третьем по счету мешке находились не ограненные камни и, не надеясь на свои скудные познания в геммологии, капитан стал складывать найденный клад назад в сундук, решив разобраться с находкой уже на своем корабле. Не желая привлекать к находке преждевременное внимание, Арсенин сорвал с койки одеяло и уложил сундук с сокровищами в импровизированный мешок.

– Павлюк! – окликнул он матроса, который, судя по доносящимся из соседней каюты звукам, до сих пор занимался взломом матросских рундуков, – бери, что нашел и иди сюда.

– Тута я, вашбродь! – Павлюк вышел из матросского кубрика, прижимая одной рукой к груди сверток с какими–то предметами, а второй удерживая массивный корабельный топор.

– Возьми мешок, а я последний кубрик осмотрю! – Арсенин с видимым облегчением поставил одеяло с сундуком на палубу и шагнул в офицерскую каюту.

Каюта отличалась от матросской только обеденным столом, принайтованным посередине, да наличием всего двух двухъярусных коек. Бегло осмотрев рундуки, которые никто не удосужился запереть, Арсенин обнаружил кучу различной одежды да необходимых в быту моряка вещей, но на какие–либо документы не было и намека. Закончив досмотр, так и не давший ответов на вопросы, Арсенин крикнул Павлюка и вышел на палубу.

Возле ходовой рубки его поджидали Коротков и двое матросов из двух других партий. Увидев Арсенина, Коротков явно обрадовался.

— Вот и капитан! Теперь давай, Самсонов, сам все капитану и расскажи!

– Так что, ваше благородие, в форпике нашли мы еще одного мертвяка с ружжом. Он, видать, пулю в горло получил, да не сразу померши. В форпик залез, да там Богу душу и отдал. На нижней палубе да в трюме ящики какие–то стоят. Чего в тех ящиках, что на палубе, мы ишо не смотрели, а в тех, что в трюме положеты, там ружья лежат. Сколь точно – врать не буду, однова – много их, таких ящиков–то.

– Благодарю за службу, – Арсенин кивком поблагодарил матроса. – Боцману скажи, что я распорядился на вечерней чарке всем, кто в досмотровые партии ходил, двойную порцию выдать. А сейчас собирай людей и на «Натали» возвращайтесь. Павлюк! Стой! Тебя эта команда не касается, ты со мной пойдешь. Ну а у вас какие успехи, Иван Федорович?

– Да ничем особенным похвалиться не могу, – Коротков скромно пожал плечами, – помимо тех мертвецов, что вы уже видели, мы еще двоих в шлюпке нашли, оттуда отстреливались… От кого – не ясно… Ни карт, ни коносаментов, ни каких иных бумаг мы не нашли, только в ящике флагов стран разных, поди, десятка с два. Чье судно, куда шло, с кем воевало и почему, один Господь ведает. Хотя, исходя из того, что сейчас во французском Сиаме вовсю война идет, можно сделать некоторые предположения. Только зачем? Мы ж не полиция, в конце–то концов. А с судном, грузом да с мертвым экипажем, что делать–то будем, а, Всеслав Романович?

– Мертвецов отпеть да по морскому обряду схоронить… – начал отвечать на вопросы старпома Арсенин, но закончить фразу не успел.

– А по какому обряду отпевать–то будем? Вдруг они католики или вовсе лютеране, не приведи Господи? – озабоченно произнес Коротков. – Мы–то все православные, не нехристи какие…

— Вот по православному обычаю и отпоем, — отмахнулся Арсенин. — Я сам молитву прочитаю. Вера у нас, быть может, и разная, но кровь одна — соленая. По добру или по худу они жизнь прожили, того нам не ведомо, а без молитвы хоронить не хорошо будет. Теперь дальше. Груз весь перенести на «Натали», во Владивосток прибудем — продадим. По призовому праву груз наш, а винтовочки, они не копейки стоят, так что хороший приварок к жалованию для всего экипажа выйдет. Да и не только от винтовок.

Пресекая еще незаданный вопрос Короткова, Арсенин указал на одеяло в руках у Павлюка.

— В мешочке этом приварка как бы ни больше, чем от груза найденного будет, но об этом на родном борту поговорим. А сейчас возвращаемся. Как переберемся, вы, Иван Федорович, боцману распорядитесь, чтобы находки на наш борт живенько перенесли. Как мертвых схороним — отходить будем, домой пора.

— А с самим судном чего? С собой поведем или так оставим? Все ж за посудину сию неплохие деньги выручить можно, — озабоченно протянул Коротков.

— Нет, Иван Федорович, бригантину мы с собой не потащим. Палубной команды у нас маловато, да и потом, что с ней делать? До ближайшего порта тащить? Так потом на ней команду оставлять придется, пока все формальности соблюдут, хозяев отыскивая… Коли не найдут, забирать эту скорлупку надо. А там то ли домой вести, то ли на месте продавать, муторное это занятие, да и время на него сколь уйдет. Бросаем дамочку в море и точка. Не стоит она хлопот таких. Визгу много — шерсти мало.

Последующие несколько часов вся палубная команда и часть кочегаров из отдыхающей смены, перетаскивали ящики с бригантины на «Натали», обливаясь потом и задыхаясь от тлетворного запаха разлагающейся плоти. Несмотря на усталость и категорическую нехватку воздуха, а может и сугубо по этим двум причинам, мат сыпался в несколько раз чаще, чем при обычных погрузках или бункеровках. После того, как последний ящик оказался на борту парохода, быстро отшвартовались. Проведя несколько маневров машиной и отойдя на кабельтов от борта бригантины, вахтенный штурман дал в машинное отделение команду: «Полный ход». По пароходу волной пронесся солидарный выдох облегчения.

Весь день до вечера Арсенин провел в своей каюте, сортируя содержимое найденных в сундуке мешках, а вечером, пользуясь тем, что на торговых судах не прижилась военная традиция капитану трапезничать отдельно от остальных членов экипажа, он первым пришел в кают–компанию, спрятав под столом мешок с найденным кладом. В течение всего ужина главной темой застольных разговоров являлась бригантина с мертвым экипажем, с обязательным высказыванием предположений о судьбе команды и их последующим обсуждением.

Коротков, чуть ли не приплясывая от возбуждения, доложил офицерскому собранию, что на «Натали» перегрузили чуть больше трех тысяч американских винтовок системы «Винчестер» и полторы сотни тысяч патронов к ним.

– А я по справочникам смотрел, господа, это на тридцать тысяч фунтов мы себе подарочек нашли! – восхищенно всплескивал руками старпом. – Три или четыре фрахта отработать надо, чтоб такие деньжищи огрести! А если их еще и на черном рынке продать… – Иван Федорович пододвинул к себе салфетку, вынул из кармана кителя карандаш и под добродушные усмешки офицерского состава погрузился в расчеты.

— Господа! Пока милейший Иван Федорович подсчитывает наши выгоды от оружейной торговли, я имею ко всем присутствующим дело весьма деликатного свойства, — сказал тем временем Арсенин, выкладывая на стол свои находки. — Даже с учетом моих более чем скудных познаний в области ювелирного дела и неизбывной ненависти к ростовщикам и ломбардам, полагаю, что вот эта оказия составляет сумму, значительно превышающую стоимость найденного нами оружия. И сверх того, как я потрачу свою долю от приза, меня беспокоит сейчас лишь один вопрос: можем ли мы в полной мере доверять команде?

— Матерь Божья, вседержительница–всезаступница! Это ж откеля такое богатейство–то взялось? – вестовой, пытаясь одновременно и перекреститься и удержать разнос с бутылками вина, озвучил витавший в воздухе общий вопрос.

— Сразу хочу пояснить уважаемому собранию и его вольнослушателям! Всё, что вы сейчас видите на столе, принадлежит не только нам, но и экипажу!

— Арсенин, вдоволь налюбовавшись на ошарашенную физиономию вестового, обратился к матросу напрямую.

— Ты, голубчик, когда команде об увиденном рассказывать будешь, преувеличивай хотя бы не больше чем в два раза. А то дойдет дело до дележа, так скажут, что офицеры себе все загребли…

Матрос, совершенно ошалев от увиденного, закивал головой словно китайский болванчик, перекрестился и долго божился, что кроме как правду никто от него другого и не услышит.

— Считайте мой вопрос риторическим, — улыбнулся Арсенин, как только вестовой удалился. — Хотя некоторые меры предосторожности принять, безусловно, следует. Природу найденного нами клада я объяснить не могу, а потому ограничимся предположением, что оно попало к нам в наследство от контрабандистов, вероятнее всего американского происхождения. Посему предлагаю помянуть покойных, каким бы худыми людьми они не являлись, и, соответственно, выпить за наш успех, благо, что вино уже принесли.

Арсенин попытался вывести своих офицеров из ступора, но, не дождавшись более или менее вразумительной реакции, взял со стола серебряный колокольчик и несколько раз резко взмахнул рукой. Раздавшийся звон заставил людей прийти в себя и вот уже один за другим офицера стали отводить взгляд от усыпанной золотом и драгоценностями столешницы.

Утром следующего дня Арсенин вызвал к себе боцмана, поручил тому отобрать из экипажа дюжину наиболее благонадежных и рассудительных матросов и привести к нему. После прибытия старослужащих, по новому распоряжению капитана верных матросов вооружили. Двоих поставили на пост возле трюма с оружием, одного матроса с винтовкой Арсенин оставил охранять свою каюту. И лишь предприняв данные меры предосторожности, Всеслав отдал команду построить весь свободный экипаж.

— Господа матросы! Не далее как вчера, действуя сообразно международному призовому праву, мы сняли с брошенной в море бригантины груз оружия, который будет продан во Владивостоке. Далее вырученные за груз средства будут поделены между ВСЕМ экипажем, согласно все тому же закону!

Арсенин, прислушиваясь с радостному ропоту матросов, прошелся вдоль строя.

— Но это еще не все! На том же корабле, о чем вам, вероятно, уже исчерпывающе вестовой Сенька Ожегов поведал, я нашел небольшой сундучок с золотыми монетами и самоцветными камнями. Выручка от продаж этой находки также будет поделена на весь экипаж.

Над строем моряков пронесся радостный гул.

— Чтобы вы там себе не напридумывали, сундучок и впрямь небольшой! — пытался остудить охватившую строй эйфорию капитан. — Кто мне не верит, пусть у Павлюка спросит, он вчера этот сундук на своем горбу таскал. А чтоб не возникло ни у кого лишнего соблазна, до прихода во Владивосток сей сундук с кладом будет храниться в моей каюте, возле которой отныне и до родного порта выставлен вооруженный караул. Как домой придем я на борт оценщика приглашу, он при всей команде оценку сделает. До каждого желающего будет доведена сумма клада и выручки от продажи. Слово чести, что лично прослежу за тем, чтобы каждый свое получил сполна. А сейчас команде: разойтись по заведованиям!

Над палубой парохода разнеслось громогласное, наполненное нечаянной радостью троекратное «Ур–р–ра–а!!!», сменившийся слаженным топотом двух сотен матросских ног возвестившем о том, что авторитет капитана на судне непререкаем.

Оставшиеся две недели плавания Арсенин, опасаясь, что золотая лихорадка застит кому–нибудь разум, спал только урывками, держа под подушкой пару заряженных револьверов. Однако худшие его ожидания не сбылись. Большая часть экипажа состояла из уравновешенных взрослых людей, ходивших в море не первый год и прекрасно осознававших, что бунт до добра не доведет. Если и зарождались среди команды дурные мысли, то они на корню пресекались боцманом и самими матросами. И все же, когда на горизонте показался Владивостокский порт, Всеслав испытал нешуточное облегчение – половина дела сделана. И потому, когда Арсенин, отчитываясь о проделанном рейде, в разговоре с Бринером небрежно выложил на стол горсть золотых монет в россыпи драгоценных камней, никаких чувств к сокровищам, помимо скуки совмещенной с полным равнодушием, он не испытывал.

Бринер же, в свою очередь, приятно удивился находке. Нет, деньги его, одного из богатейших людей Владивостока, волновали мало. Скорее, в душе старого авантюриста шевельнулось нечто, напоминающее о бурной пиратской молодости… и еще пришло ясное осознание того факта, что стоящему перед ним молодому капитану можно доверять в полной мере. Впрочем, семь процентов, причитавшихся ему как владельцу судна, Бринер также дарить никому не собирался.

Утром следующего дня на борт «Натали» прибыл ювелир–оценщик. Перед сходнями выставили вооруженный караул, на палубе расстелили брезент, на который перед глазами восхищенной команды и высыпали найденные сокровища. Ювелир восхищался не менее простых матросов и, пока он ползал два часа кряду по брезенту, рассматривая то камни, то монеты, регулярно издавал восторженные возгласы.

Через неделю, с помощью Бринера и при его непосредственном участии, привезенные Арсениным винтовки продали купцам торгующим с Камчаткой. Еще через какое–то время по частям реализовали монеты и камни, и после дележа оказалось, что Арсенин стал обладателем шестнадцати тысяч фунтов стерлингов, моментально перейдя в полусвете Владивостока в категорию выгодных женихов. Что делать с такой кучей денег он не знал; жениться не хотел, устраивать загул не умел да и считал подобное прожигание средств и жизни безумным расточительством. Он уже стал всерьез задумываться над предложением Бринера приобрести небольшой пай в Морской Компании, как в газетах появилось сообщение, что судовладельческая компания «Бернгстрем» прекращает свое существование и распродает свое имущество, в том числе и свой флот.

Арсенин помнил, что в дальнем углу Золотого Рога стоят несколько посудин, принадлежащих разорившемуся предприятию, причем пара из них – морские пароходы и решил из любопытства нанести визит на продаваемые суда.

Узнав о цели вояжа сопровождать капитана напросился штурман Силантьев, чему Арсенин, обрадовался.

Офицеры начали осмотр с речных пароходов, проведенный, впрочем, достаточно бегло. Придя к совместному выводу о том, что по реке судно иной раз бывает провести труднее, чем по морю, капитан и штурман, совпав во мнении о том, что горше участи речных моряков разве что судьба нерчинских каторжан, перешли к стоянке морских судов.

Арсенин остановился возле парусно–винтового трехтысячника с ржавыми бортами, надломленной стеньгой на фок–мачте и жутко закопченной трубой, но тем не менее носившее претенциозное название «Премиум». Первое впечатление от увиденного им судна оказалось не то чтобы отвратительным, но и от хорошего находилось очень далеко. Однако чем–то необъяснимым пароход все же привлек капитана. Так умудренный опытом конезаводчик способен разглядеть в неуклюжем еще жеребенке будущего фаворита.

Пока Арсенин и Силантьев рассматривали ржавое корыто, к ним подбежал торговый агент, который за несколько минут успел напесть столько дифирамбов осматриваемому моряками пароходу, что иному восточному акыну, воспевающему сатрапа, при разумной экономии хватило бы на полгода. Если верить словам агента, то «Премиум» являлся едва ли не лучшим произведением немецких верфей за последние десять лет. А цена в двадцать тысяч фунтов стерлингов просто смехотворна и, является, чуть ли не десятой частью настоящей стоимости.

Вполне закономерно не поверив агенту на слово, Арсенин и Силантьев решили полностью осмотреть пароход.

Опустевшее судно напоминало собой разоренное гнездо в старом заброшенном парке, уныло взирая на посетителей пустыми квадратными глазницами ходовой рубки. Тоскливо скрипели стеньги, мачта грустно покачивала реями с убранными парусами, звук шагов Арсенина и Силантьева гулким эхом разносился по внутренним помещениям парохода, отскакивая от переборок и теряясь в лабиринте переходов.

Осматривая машинное отделение, Арсенин отметил про себя, что, не смотря на запущенный вид и явно небрежную эксплуатацию в последнее время, паровая машина все же новая и установлена на пароходе совсем недавно.

Через несколько часов хождения по «Примиуму», Арсенин и его штурман вновь поднялись на палубу, где на складном стульчике мирно посапывал дожидающийся их агент. Не тревожа его сон, моряки перешли на бак, где закурили и начали обмен впечатлениями. По общему мнению, пароходик показался достаточно приличным и, если не лениться и вложить в его оснащение достаточные средства, то судно могло бы еще долгие годы верой и правдой служить владельцу.

Быть капитаном и одновременно арматором собственного судна! Кто из судоводителей не мечтал об этом? Наверное, многие, и Арсенин тоже, чего скрывать, относился к их числу. Он с радостью бы приобрел сей кораблик, но цена… Двадцати тысяч у него не имелось, и поэтому следовало, для начала, насколько возможно сбить цену. Наскоро распределив роли, моряки потушили папиросы, и пошли будить агента.

После почти что часового торга, в ходе которого Арсенин и Силантьев, меняя тон с унылого и безразличного, на делано–возмущенный перечисляли сугубые недостатки выставленного на продажу парохода, не приводя при этом ни одного достоинства, агент понемногу начал сбавлять цену. Но и сумма в восемнадцать тысяч фунтов стерлингов представлялась для покупателя запредельной, и всё началось сначала. К вечеру, измученные, но довольные друг другом, Арсенин и агент расстались, сойдясь на сумме в пятнадцать тысяч фунтов стерлингов.

Тем же вечером свежеиспеченный судовладелец посетил Бринера, которому сообщил, что приобретает свой пароход и хотел бы продолжить совместную работу, но уже на несколько других условиях, как самостоятельный капитан.

Немного подумав, Бринер предложение Арсенина одобрил, поинтересовавшись при этом, как Всеславу удалось приобрести пароход за имевшуюся у него, прямо говоря, невеликую сумму и хватает ли ему средств для оснастки судна.

Обрадовавшись, что разговор свернул в нужное русло, Арсенин в лицах изобразил сцену торга с агентом и тут же попросил Бринера одолжить ему три тысячи фунтов стерлингов сроком на один год, для того, чтобы привести судно в порядок и подготовить пароход к походу. Подумав, Бринер согласился, но с условием займа в одиннадцать процентов годовых, что являлось очень неплохим предложением, так как в банке получить такую сумму меньше чем под пятнадцать процентов представлялось крайне затруднительной затеей.

Через полтора месяца Всеслав стал уже полноценным собственником парохода названного им «Одиссей». Следом за своим капитаном на новое судно перевелись штурман Силантьев и боцман Ховрин. К удивлению капитана Силантьев отказался от должности старшего помощника, пожелав остаться на должности первого штурмана. Свой отказ Силантьев мотивировал тем, что забот–хлопот у старпома не в пример больше, чем у штурмана, а вот вероятность стать когда–либо номером первым на этом судне равна нулю.

В один из дней, когда Арсенин в очередной навестил доки, контролируя ремонт «Одиссея» он обратил внимание на высокого, сутулого, но при этом довольно полного мужчину в потертой рабочей тужурке с нашивками старшего помощника. Мужчина пытался что–то доказать своему собеседнику в цивильном платье внешне похожему на вальяжного барчука с таким чувством, что его отвисшие «польские» усы приподнимались к пухлым щекам при особо энергичных выражениях. Остановившись и прислушавшись, Всеслав выяснил, что человек с нашивками старпома доказывает визави необходимость проведения ряда ремонтных работ. Причем усач вносит предложения дельные и правильно аргументированные, а «барчук», напирая на то, что если до сей поры его всё устраивало, значит, перемены не потребуются и впредь, на все доводы отвечает отказом. Дождавшись пока вальяжный господин удалится, старпом сплюнул ему вслед, расправил фуражку до этого зажатую в кулаке и, вынув папиросу, стал с силой хлопать по карману тужурки в поисках спичек. Арсенин, сделав несколько шагов, приблизился к старпому, поджег спичку и аккуратно поднес ей мужчине.

— Я вижу, вы в затруднительном положении, сударь. Позвольте вам помочь.

«Поляк» удивленно посмотрел на неслышно подошедшего Арсенина, оценил его капитанские нашивки и, улыбнувшись в ответ, благодарно кивнул:

— Премного меня обяжете. Рад буду составить знакомство с паном.

— В таком случае разрешите представиться: Арсенин Всеслав Романович, капитан трехтысячетонника «Одиссей» — Всеслав, дождавшись пока мужчина прикурит папиросу, склонил голову в коротком поклоне.

— Политковский Викентий Павлович, старший помощник капитана с речного парохода «Кострома», — в свою очередь поклонился «поляк».

— Вы меня извините, Викентий Павлович, я невольно оказался свидетелем вашей, так сказать, беседы и премного удивился. Не каждый день встретишь человека, дающего столь дельные советы; и уж, слава Богу, мне очень редко встречались люди, не желающие относиться к подобным советам серьезно.

— Да вы просто счастливец, Всеслав Романович! — всплеснул руками Политковский, — а я вот вынужден регулярно общаться с этим… представителем директората. Нех ме ясны пёрун тшасьне!* (разрази его гром. Польск.) Да будь мне куда идти, давно бы ушел, чем вот так как дурень, перед ослом скакать!

— Если я не ошибаюсь, вы не только старпом, но и поляк? — улыбнулся собеседнику Арсенин.

— Как вы догадались? Неужели следили, матка боска? — широко улыбнулся в ответ Политковский. — Если же всерьез, то я действительно поляк и весьма этим горжусь! И не просто поляк, а шляхтич древнего рода, — гордо вскинул голову старпом, однако тут же снова улыбнулся. — Хотя, впрочем, если главным признаком шляхтича почитается спесь, то вот этим шляхетским достоинством я обделен начисто. Моего отца сослали в Сибирь за участие в восстании. Моя мама русская. Отец женился в Сибири, и, представьте себе, будучи поляком, умудрился воспитать меня как русского! Хотя… а вам, кстати, какое дело до того, что я поляк?! — вновь нахохлился Политковский.

— Конечно, если вы согласитесь на меня работать, я не смогу вам предложить компанию в соблюдении католического обряда, — Арсенин примирительно поднял ладони вверх. — То есть, чтобы вы меня правильно поняли, до того, что вы поляк, мне дело ровно такое же, как если вы родились бы якутом. А вот до того, что вы отличный знаток своего дела, которому новая работа необходима почти так же, как мне — старший помощник, очень даже есть.

Так на «Одиссее» появился старший помощник, и за последующие несколько лет Арсенин ни разу не пожалел о сделанном им в девяносто третьем году выборе.

Политковский не только взвалил на себя огромную часть работы, пока Арсенин и Силантьев рыскали по городу в поисках еще двух штурманов, старпом также привел на судно отличных специалистов Кожемякина Никиту Степановича, который занял должность старшего механика и судового врача Карпухина Петра Семеновича. И это не считая того, что на пару с Ховриным он занимался набором судовой команды, умудрившись при этом переманить на судно в должность кока повара–японца из уважаемой в порту ресторации. Какие посулы пустил в ход расторопный поляк осталось неизвестно, однако с известных пор кухня «Одиссея» стала не просто предметом зависти, но и диковиной, повидать которую стремились многие портовые начальники и члены городской управы.

Всеобщими усилиями к началу сентября 1893 года «Одиссей» ничуть не напоминал то унылое судно, купленное Арсениным за полцены. Заново выкрашенный, уверенно сияя обновлёнными рангоутом и такелажем, пароход, легонько попыхивая трубой, словно бездумный гуляка папиросой на бульваре, подошел к грузовому причалу морской компании Бринера, чтобы уйти в первый самостоятельный рейс к берегам Японии.

До наступления зимы Арсенин успел сделать еще два рейса в Нагасаки, после чего был вынужден поставить судно на якорную стоянку и распустить на зиму практически весь экипаж, кроме двух смен кочегаров. Однако к началу новой навигации команда собралась практически в том же составе, а нескольких недостающих матросов наняли в считанные дни. С Бринером Арсенин расплатился в срок, но еще почти два года работал в тесном сотрудничестве с его компанией, переходя на зиму на Индийскую линию.

Дальнейшее же их сотрудничество прервалось по воле владельца компании. Причиной тому послужило вовсе не недовольство действиями контрагента, как могло бы показаться, а склонность Бриннера к авантюрам, в том числе и политическим. Старый швейцарец принял участие в рискованной политической игре, связанной с корейским престолонаследником, и на фоне возникших дипломатических осложнений с Японией, сам посоветовал Арсенину на некоторое время воздержаться от сотрудничества, дабы не дискредитировать себя в глазах некоторых восточных партнеров.

А в 1896 году Арсенин получил ряд предложений от немецких торговых фирм и сменил Японское море на Средиземное и Чёрное.

Вот так в конце января 1899 года «Одиссей» под командой Арсенина принял фрахт от Стамбула до Мариуполя. Однако шторм на широте Ялты внес в судьбу капитана и его экипажа свои коррективы и вместо точки назначения пароход с хозяином и командой попал в Одессу.

Кабы знать, к чему, в конце концов, это приведет, он наверняка постарался бы дотянуть своего «Одиссея» до Мариуполя… Но! Выбор был сделан и всем давно известно, что прежде чем попасть домой Одиссей, то самый, что у Гомера, пережил множество различных приключений, назвать которые веселыми и беззаботными вряд ли у кого язык повернется.


ГЛАВА ВТОРАЯ | «Попаданец» против Британской Империи | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ