home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ПЯТАЯ

Август 1899 года. Окрестности Тифлисско–коджорской дороги, горный участок между Цавкиси и Коджора.

Август в этом году выдался просто на зависть. Сухой, теплый, без невыносимого зноя, когда каждый день радует глаз бирюзовой синью неба, а ночь не забывает напоить землю дождем. Причем к утру и проезжие тракты, и горные тропки просыхали, не затрудняя усталому путнику дневного перехода.

Тем более странно и удивительно услышать среди этого Эдемского сада чьи–то горькие стенания.

– Боже! За что караешь меня грешного! – на пустынной горной тропе как будто из ниоткуда раздался вопль, переполненный болью и искренней обидой, и из–за поворота, скрытого от глаз развесистыми кустами появился человек, прыгающий на одной ноге. После пары прыжков мужчина остановился, огляделся и, выбрав среди каменной крошки отрезок тропы, покрытый мягкой травой с опаской, утвердил на нем подогнутую ногу. Некоторое время человек постоял, отдыхая, будто давая рассмотреть себя постороннему наблюдателю, если бы таковой нашелся в этой безлюдной местности.

Мужчина, примерно двадцати – двадцати пяти лет отроду, относился к тому типу людей, глядя на которых бывает весьма затруднительно определить, к какой же национальности они принадлежат. Вроде бы глянешь с одной стороны – да русский он! Вон и уши чуть оттопыриваются! Посмотришь с другой и возникают сомнения, а не еврей ли? Уж больно нос такой, характерный… Из–под соломенной шляпы–канотье выбивается непослушный смоляной чуб. Обычное, в общем–то, круглое лицо, ярко–синие, то ли миндалевидные, то ли просто прищуренные глаза, спрятавшиеся под тонкими, выгоревшими на солнце бровями. Под тем самым «характерным» носом — тонкие и длинные усы, задорно раскинувшиеся в стороны над пухлыми губами и круглым подбородком.

При росте примерно два аршина и четыре вершка мужчина обладал худощавым, но на редкость пропорциональным телосложением и, глядя на него можно было предположить, что под одеждой скрывается не изнеженное сытостью тщедушное тельце, а упругие мышцы, похожие на тонкие, но крепкие канаты из манильской пеньки.

Наряд незнакомца состоял из когда–то белой, а ныне серого цвета сорочки с воротником–стойкой, стянутым широким клетчатым галстуком. Поверх сорочки — светло–коричневый жилет с костяными пуговицами, из бокового кармашка которого тускло поблескивала золотая цепочка. Черные брюки–дудочки подвернутые до колен, открывали тонкие босые ноги. На плече покоилась деревянная, лакированная трость, с которой свисали пара замшевых штиблет, связанных между собой шнурками да небольшой узелок, сооруженный из женского головного платка. Белый, в крупную черную клетку, пиджак, зажатый подмышкой, довершали образ незнакомца.

Мужчина в двухсотый, наверное, раз тяжко вздохнул, в две сотни первый раз взглянул на свои штиблеты, перевел взгляд на босые ноги, отрицательно покачал головой и вновь отправился в путь.

— А жрать–то как хочется, – размышлял вслух мужчина, уныло вышагивая по тропинке. – А ведь сейчас тетя Галит уже, наверное, всякой всячины наготовила… Сейчас бы к ней домой попасть, а на столе уже и айерцвибеле* (салат из яиц и лука) в мисочки покрошен, и пракес* (голубцы мясные) паром исходят, тут же чолит* (суп фасолевый) в кастрюльке булькает… Благодать… А на десерт муфлета* (многослойные блинчики) или имберлах* (сладкое, пряное блюдо из мацы и пряностей). А уж после сытного обеда с дядей Бен–Ционом за чинной беседой рюмку–другую изюмной водки пропустить… Так нет же! Потянул же меня нечистый с этими анархистами связаться!

Путешественник остановился, шумно сглотнул слюну, тоскливо глядел окрестности и продолжил путь.

Попутчиков у предавшегося гастрономическим воспоминаниям путника не прибавилось, птицы на него внимания не обращали и поэтому мужчина продолжил вести беседу с самим собой, благо такой собеседник всегда рядышком:

 - И нашел же с кем! Ладно бы там довелось с князем Кропоткиным* знакомство составить, или там с Менделем Дайновым*, да пусть даже Георгием Гогелия* (*- видные деятели анархистского движения)! Ан нет! Они, поди, с приличными людьми встречаются, а не с Гулбаати Давиташвили да Бакури Джаваховым, как я, сирый! Нашел, понимаешь, гениев террора и светочей анархии! Тоже мне – р–р–рымантики революции! От добра добра не ищут, и свободы от свободы — тоже. А теперь, после этой литературы злосчастной, на удачу в игре помноженной, меня не только полицмейстер, но и жандармы искать будут. Хорошо хоть сбежать успел, жаль только, что в карманах одни медяки да немного ветра — и еды ни крошки. Ну, ничего, через десяток верст к Коджора выйду, там люди, авось разживусь чем–нибудь, а нет, так брегет продам. А уж коли совсем швах — тогда мужайтесь, горцы. Ежели до края доведете, за карты возьмусь…

Примерно через полверсты справа от дороги сквозь шуршание листвы в кронах деревьев послышалось примечательный шум падающей с небольшой высоты воды. Рассудив, что подобный звук может издавать маленький водопад, а в отсутствие еды на некоторое время голод можно слегка обмануть, наполнив желудок водой, мужчина, свернув с тропы, направился в сторону шума.

Через некоторое время путник добрался до склона, откуда уже виднелись блекло–синяя гладь небольшого озера и нити сочащейся по скалам воды. Он уже собирался начать спуск, когда резкий гортанный оклик, раздавшийся с той стороны, заставил его насторожиться.

С места, где он находился, обзор практически отсутствовал, и молодой человек осторожно спустился на пару шагов. Уцепившись за ветку дерева, он чуть наклонился вперед и раздвинув рукой листву. Представшая перед взором картина заставила странника отпрянуть в сторону, но, осознав, что со стороны его заметить невозможно, через пару секунд он вновь осторожно выглянул из своего укрытия.

Ниже его укрытия, прямо перед озерцом, раскинулась небольшая поляна. На ней, спиной к ручью, стоял невысокий коренастый горец, одетый в чоху* (черкеска) черного цвета, в карманах которой блестели серебряные газыри. Из грудного разреза чохи выглядывала ахалухи* (сорочка с воротником–стойкой) из черного шелка. Талию перетягивал серебряный наборный пояс, на котором в отделанных серебром ножнах висел кинжал с богато украшенной рукоятью. Грудь незнакомца перекрещивал патронташ с винтовочными патронами, собранными в пачки. На правом бедре покоилась деревянная кобура маузера. Кожаные коричневые штаны, заправленные в кожаные же сапоги до колен, да черная кожаная шапочка поверх такой же черной полотняной накидки, завершали его наряд. Черная ткань, укрывая лицо мужчины, оставляла открытым для постороннего взгляда лишь аккуратно подстриженную черную бороду.

Спиной к тем деревьям, за которыми притаился незадачливый путешественник, направив оружие на горца в черной чохе, полукругом стояли трое людей весьма угрожающего вида.

Тот, что находился в центре, нарядился в красную атласную рубаху, поверх которой накинул кожаную безрукавку. Кожаные штаны он заправил в чувяки. Его голову венчала маленькая черная папаха, сдвинутая на затылок, а в руке он держал револьвер, направив оружие на мужчину в чохе.

Справа от него с винтовкой наперевес тоскливо переминался с ноги на ногу тощий грузин в старенькой чохе серого цвета. Видимо отсутствие достатка вынудило его вопреки обычаю, обойтись полотняными неопределенно–грязного цвета штанами, заправленными в русские солдатские сапоги. Но недостаток средств на одежду не делал его менее опасным противником, о чем свидетельствовал патронташ под одиночные патроны, переброшенный через плечо.

Воображаемый треугольник замыкал мужчина, находившийся почти под тем самым местом, где прятался путник, и потому рассмотреть его он почти не мог. Притаившийся в зарослях мужчина видел лишь бурку и папаху — притом, что, как уже было отмечено, погода на улице стояла замечательно теплая.

Человек в алой рубахе что–то произнес по–грузински. Ни самих слов, ни, тем более, их значения, странник не разобрал. Но, судя по тону, в котором явственно сквозили издевательски–презрительные ноты, в эти слова ряд ли могли обрадовать того кому предназначались.

Мужчина в черной чохе, немедленно окрещенный путешественником, «князем», абсолютно спокойным тоном что–то произнес в ответ, чем разом развеселил своих оппонентов. Человек с винтовкой прыснул от смеха, колыхнулась папаха того, кто стоял слева, а владелец револьвера побагровел, некоторое время хватал ртом воздух, а после разразился гневной тирадой.

«Князь», ответив негромкой и короткой фразой, замер, скрестив руки на груди. Разбойник в алой рубахе с минуту что–то выкрикивал, затем взвел курок револьвера и, судя по повелительной интонации, отдал какое–то приказание. «Князь» медленно снял с себя кобуру с маузером и бросил ее на траву в трех шагах перед собой. Его противник довольно рассмеялся и вновь что–то приказал.

Бородач в богатой одежде, не меняя позы, отрицательно мотнул головой. Прохожий, наблюдавший за всей этой сценой со стороны, отчетливо понял, что обезоруженный горец пристально следит за человеком в рубахе, шагнувшим вперед за его маузером.

Глядя на эту сцену, невольный свидетель в очередной раз вздохнул и тихо пробормотал:

— Абраги*(грузинский вариант слова абрек) сошлись да видно чего–то не поделили. Ничем хорошим это все не закончится, причем для меня — в любом случае. Поэтому позвольте–ка мне ретироваться, а не изображать из себя мушкетера.

Приняв решение, странник уцепился за ветку и, намереваясь отпрыгнуть в сторону, качнулся вперед. Вот только замыслам его сбыться не довелось: не желая выступать в роли романтического героя, путник угодил в амплуа героя трагикомического.

Стоило владельцу канотье ухватиться рукою за прочную на вид ветку, как та самым предательским образом переломилась пополам. Путник рухнул на самый гребень склона и попытался балансировать на его краю, но вновь без толку. Не желая выпускать добычу из своих цепких когтей, неудача подсунула под ногу человека камень, обвалившийся под его весом. Падение свершилось по всем правилам дурной оперетты — с шумом, треском, клубами пыли и неразборчивыми ругательствами.

Рассадив о камни локти, путешественник скатился с обрыва, сбил с ног горца в бурке и придавил его своим весом.

Появление на сцене нового персонажа разом переписало весь сценарий творившегося там действа и «князь» немедля воспользовался ситуацией. Одним прыжком он настиг абрага в алой рубахе, одновременно вынув из ножен кинжал. Соединив эти два движения, он единственным взмахом располосовал горло противника. Тот выронил свое оружие, схватился обеими руками за горло, однако остановить кровь не смог и она продолжала хлестать неслабыми фонтанчиками сквозь пальцы.

Его товарищ с винтовкой что–то громко крикнул. Горец–одиночка тут же метнул в его сторону кинжал, пытаясь не столько попасть во врага, сколько заставить его отшатнуться, — и его расчет оказался верным. Едва бандит с винтовкой отшатнулся от летящего в его сторону клинка, как «князь» упав на одно колено, подобрал с земли чужой револьвер и, не поднимаясь на ноги, выстрелил. Одного выстрела оказалось достаточно: попавшая в грудь противника с расстояния в несколько метров револьверная пуля отбросила его прямо в ручей, и в воде вниз по течению протянулась красная полоса.

Горец в черной чохе стремительно кинулся в сторону последнего из своих противников. И хотя тот не выпустил из рук оружия, никакого вмешательства не потребовалось: разбойник в бурке не шевелился. Видимо, само по себе падение оказалось неудачным, и, в сочетании с массой упавшего на него тела, все эти напасти напрочь выбило из горемыки дух.

Тем временем путешественник, кряхтя и охая, пытаясь подняться с земли. Победитель, не сводя с него револьвера, присел на корточки, выдернул винтовку из рук покойного врага, после чего встал и, не спуская взгляда ни с неожиданного спасителя, ни с жертвы его падения, пошел к лежащей на земле кобуре.

Путник встал на ноги, проводил взглядом ловкого абрага, после чего, не в силах стоять на ногах, рухнул на колени. Так он наблюдал, как горец осматривает трупы и собирает свои вещи с земли. Бежать он не пытался, да и вообще, судя по его отсутствующему виду, он не до конца понимал, на каком свете находится.

Минут через десять абраг сложил на бурку убитого все свои трофеи, подошел к невольному спасителю и что–то сказал по–грузински. Тот, показывая, что не понимает, о чем идет речь, замотал головой. «Князь» понимающе кивнул, видимо, подбирая нужные слова, помолчал несколько секунд, а потом протянул путешественнику руку.

— Спасибо тебе, добрый человек. Ты мне жизнь спас. Не только жизнь — честь мою спас. Нельзя мне умирать пока мой кровник живой. А если я живой — значит, кровник мой мертвый будет. Будь мне другом. Братом мне будь. Меня зовут Дато Туташхиа.

– А меня… – начал его невольный собеседник – и в замешательстве умолк. В его голове разом возникло несколько имен. Не понимая, какое же из них принадлежит ему, путник испуганно вздрогнул: он и в самом деле толком не помнил, кто он такой и как его зовут. Молодой человек инстинктивно попытался уцепиться за какое–нибудь воспоминание – но те рвались, как гнилые веревки. Странник зажмурился: перед глазами суматошной метелью неясных образов и видений мелькнула смутно знакомая картина: шаткая металлическая ограда под ногами, звезды над головой, какая–то странная музыка, которая бесит, просто до исступления доводит, но и зовет. Шаг – и падение… Нить оборвалась. Почти тотчас же удалось уцепиться за другую, но тоже очень зримую: на несколько мгновений перед глазами мелькнула виденье тюремной решетки и неправдоподобно яркого кусочка неба, а в голове отчетливо прозвучал грозный бас старшего тюремного надзирателя одесского тюремного замка. Уж эту–то фамилию нипочем не забыть!.. Вот только причем здесь надзиратель? Вопрос так и остался без ответа.

Недовольный затянувшимся молчанием, горец нахмурил брови и взглянул на собеседника с какой–то сострадательной подозрительностью, да так, что незадачливый путник, боясь потерять и то малое, что пока ему доступно, поспешно выдохнул:

– Троцкий…

– А имя? – мягко улыбнулся Туташхиа, даже не подозревая, что невинным вопросом вновь поверг товарища в замешательство. – Не бывает мужчины без имени.

– Знаете, Дато, я, наверное, когда падал, головой ударился, вот и забыл, как меня кличут…

– Кличут — собак, а джигита – зовут. Если ты не помнишь, как тебя нарекли твои родители, я сам дам тебе имя, – решительно проговорил Туташхиа и ненадолго задумался. – Ты с голыми руками бросился один на троих, как отважный лев. Я буду звать тебя Львом.

– Ну, Лев так Лев, – охотно согласился новонареченный. Ему было над чем поразмыслить кроме имени, и каждая последующая мысль была страшнее предыдущей. И все они сходились в одной точке: он никак не мог сообразить, кто он такой. Воспоминания превратились в клубки змей – жалили при каждой попытке вытащить на свет Божий хоть одну дельную мыслишку. Ясно было только одно: воспоминания эти не могут принадлежать одному человеку. И от этого стало по–настоящему страшно. А от понимания, что не знает как поступить, как сжиться с осознанием этого факта – вдвойне.

– Я смотрю на тебя, брат, и вижу, что у тебя и самого не все хорошо, – проницательно заметил абрек и продолжил свою речь, преисполненную горделивым – кстати, совершенно искренним – пафосом: – Если у тебя беда – скажи, какая, я помогу. Денег нет – я дам тебе денег. Скажешь: отдай винтовку – отдам винтовку! Скажешь: отдай коня! Я тебе коня…

— «Ха! Нехорошо у меня! Да хреново у меня в превосходной степени! Где абреку разобраться, если я и сам понять не могу, что со мной творится!» – с тоской, перетекающей в черную меланхолию, подумал тот, кого теперь звали Львом.

Прерывая его внутренние стенания, вдруг настойчиво заурчал голодный желудок и парень неожиданно для самого себя, жалобно протянул:

– А пожрать, у тебя ничего нет? Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не держал.

Сначала сказал, а потом сообразил, что в этом оба сидящих в его сознании человека единодушны.

Понимающе кивнув головой, Туташхиа развернулся, сделал несколько быстрых, но в то же время на удивление плавных шагов и бесшумно исчез в зарослях. Через несколько минут он вернулся на поляну, ведя с собой коня. Остановившись, абрек отвязал от задней луки седла бурку и переметную суму, раскинул накидку на земле и, выложив на нее кожаную флягу и несколько лепешек, подозвал нового знакомого.

— Я, конечно, очень извиняюсь, — еле слышно пробормотал Троцкий, нервно оглядываясь на валяющиеся неподалеку трупы, — но не могли бы вы объяснить, что же здесь произошло?

Однако пустой живот вновь громко напомнил о терзающем его голоде, и молодой человек, так и не дождавшись ответа, быстро схватил лепешку.

— Это люди Гогуа Чантурия, он хотел Нодари Цхададзе подарок на именины сделать, — равнодушно пожал плечами Туташхиа. — Я сюда на встречу с одним человеком приехал, а встретил этих шакалов.

— Я чего–то не понял, а причем здесь бандиты, подарки на именины и вы? — Троцкий от удивления на время забыл собственные страхи и даже привстал с бурки. — Я так понял, они вас убить хотели.

Абрек уже с интересом взглянул на товарища, и пока тот сосредоточенно жевал, принялся объяснять:

— Цхададзе – мой кровник. Он с моим братом Николози, торговые дела вел, а как не поделили они что–то между собой, Нодари моего брата убил и теперь прячется где–то. Чантурия – кунак Цхададзе. Он этих шакалов нанял, чтобы они меня к нему, к Гогуа, доставили. А если живым не дамся, чтоб убили и голову мою ему привезли. А уж мою голову Чантурия хотел Цхададзе на именины подарить, – все это Туташхиа рассказывал таким тоном, как если бы речь шла о простых и будничных делах, наподобие окота овец. – А ты, Лев, как тут оказался? Куда путь держишь?

Вопрос пришелся как нельзя некстати. А может, наоборот, потому как из туманного клубка воспоминаний удалось судорожно выхватить то, которое определенно относилось к этому моменту:

– Из Тифлиса иду. Я там… ну, с властями немного повздорил, пришлось, в чем одет был, в том и уходить. Так что сейчас до Батума, потом на пароход и в Одессу. У меня денег там немного в дело вложено, да и знакомые хорошие есть. На первую пору на помощь друзей полагаюсь, а там что–нибудь да придумаю. Только до Батума еще далеко, я устал да и есть хочется. Так что я пока до Коджора хочу дойти, там брегет свой продам, авось хватит денег, чтоб едой на дорогу разжиться.

— Я сейчас с тобой пойти не могу, дела закончить надо, — с некоторым сожалением протянул Туташхиа. — Но ты не бойся, я добро помню и тебя без помощи не оставлю. Как до Коджора доберешься, иди на улицу Гончарников, там Самсона Гогечиладзе спроси. Его дом тебе любой покажет. Самсону скажешь, что от меня и вот эту монету отдашь

Абрек протянул Троцкому серебряную монету с затейливой арабской вязью на аверсе.

— Самсон кунак мой, он тебя приютит, накормит, если надо спрятать — спрячет.

— Зачем мне прятаться? Я не хочу, — Троцкий отрицательно помотал головой и замахал руками. Как и в вопросе с едой обе сущности солидарно воспротивились необходимости застрять в здешних местах на сколько–нибудь долгое время. И одному и второму внутреннему голосу казалось, что спасение только в движении и чем быстрее они уберутся из Картвели, тем будет лучше.

— Отдохнуть–поесть, с силами в дорогу собраться, это да, лишним не будет, — радуясь, что хотя бы ненадолго оба внутренних спорщика пришли к единому мнению, выдохнул Троцкий. — Но прятаться в глухой деревеньке? Не–е–т. Так не пойдет, мне в Батум надо.

— Не переживай, мегобаро*(друг). Поедешь ты в свой Батум, Богом клянусь, поедешь, — усмехнулся абрек. — День–другой у Самсона поживешь, отдохнешь, а там и я подъеду, до Батума тебя провожу. Прослежу, чтоб по дороге не обидел никто, да. Не спорь! Сам не пройдешь. От Коджора тебе по дороге дальше идти нельзя — там Манглис, в нем солдаты Эриванского полка квартируют, да. От Коджора надо на север сворачивать, по тропам идти. Ты хороший человек, но сразу видно — по горам ходить не умеешь. А я помогу.

- Ну, если день–другой, тогда ладно, — неохотно, по–прежнему внутренне протестуя против вынужденной задержки да и, чего греха таить, побаиваясь своего спасителя, согласился молодой человек. Продолжая монотонно пережевывать лепешку, он вдруг встрепенулся и, даже внешне не желая оставаться безучастным к судьбе своего нежданного благодетеля, спросил.

— А вы что делать будете? В полицию заявите?

— Я? В полицию? — рассмеялся Туташхиа, — Шеудзлебелиа!* (это невозможно) Ну, Лев! Ну, рассмешил! Первый абраг по эту сторону хребта идет заявлять в полицию, что его другие абраги чуть не пристрелили?! Нет, друг, я поеду, поговорю с тем адамиани (человеком), что возле водопада мне встречу назначил, да Гогуа Чантурия навещу. Давно я к нему в гости не ходил. — Абрек коротко усмехнулся, на треть вынул свой кинжал из ножен и жестким толчком ладони загнал его обратно.

От взгляда на исказившееся в гневной гримасе лицо Туташхиа, Троцкому стало не по себе, и он внутренне даже посочувствовал незнакомому ему Чантурия и вовсе уж незнакомому «адамиани». Однако, не желая вмешиваться в чужую ему жизнь, вслух ничего не сказал.

Туташхиа недолго помолчал, потом кинул Троцкому револьвер одного из убитых абреков и продолжил абсолютно спокойным и неизменно дружелюбным тоном:

— Лев! Я вижу, оружия у тебя нет. Так нехорошо. Возьми этот револьвер — и сам защититься сможешь, и другу в трудную минуту помочь.

— Да я с военным оружием никогда дела не имел, — сконфуженно пробормотал Троцкий, поймав брошенный ему револьвер возле самой земли двумя руками. — Вот из двустволки палить, это у меня славно получается, а наган я и в руках–то никогда не держал.

— Раз из ружья стрелять можешь, то из револьвера сумеешь, — не терпящим возражения тоном человека, хорошо знающего предмет разговора, произнес Туташхиа, приторачивая к седлу трофеи.

Закончив работу, он протянул Троцкому пару кожаных сапог, снятых с убитого абрека. — Вот на еще, ичиги надень. Все лучше, чем босиком по камням бегать. Я с тобой до развилки доеду. От ее до Коджора по прямой и десяти верст десять не наберется, не заблудишься. Ну, и чтоб совсем на нищего не походить, вот тебе десять рублей ассигнацией, больше, извини, нет с собой.

Спустя несколько часов после этого разговора Троцкий, стоя на перевале, смотрел на раскинувшееся поперек маленькой долины село и тщетно пытался понять, как же он воспринимает увиденное – как привычный пейзаж или как экзотическую картинку. С одной стороны вроде бы привычная убогость: единственная прямая улица, разветвляющаяся на лабиринт бесконечных переулков, серые от пыли стены одноэтажных деревянных домов, чередующихся с такими же одноэтажными домиками, но сложенными из грубых булыжников. Над заборами, а точнее, завалами из скрепленных раствором булыжников, кое–где одиноко возвышаются стволы деревьев. Но как–будто чего–то не хватает. Из глубины подсознания всплыла удивленная мысль, вызванная тотальным отсутствием опор электропередач: «как же они здесь без света живут?», вызвавшая не менее удивленный ответ самому себе: «Какой без света–то, олух? Посмотри, солнце эвона где стоит!». Устав от непрекращающегося внутреннего противостояния, Лев с силой потер виски и пошел вниз, туда, где примерно в десяти аршинах от дорожного указателя, рядом со въездом в деревню, прилепился к обочине деревянный сруб духана.

Пройдя половину пути до духана, Троцкий, словно опасаясь, что Туташхиа, с которым он давно уже расстался, все еще оценивающе смотрит ему в спину, нервно оглянулся. Убедившись, что того рядом нет, он поспешно переобулся в штиблеты, спрятал ичиги в узелок, горестно вздохнул и неспешно направился к харчевне. В конце концов, местный трактирщик если и не знает ответов на все мучающие Льва вопросы, то хотя бы дорогу к таинственному Самсону подскажет.

Внутри духан представлял собой довольно большую комнату с четырьмя столами вдоль стен и маленькой стойкой духанщика в левом углу. Две двери в одном конце зала вели куда–то вглубь помещения. Дверей как таковых, собственно не имелось — одни проемы. В другом конце виднелся вход в круглую комнату, из которой ароматно пахнуло чем–то вкусным, и две, выложенные коврами, видимо, хозяйские, комнаты.

Едва Троцкий переступил порог, как духанщик, пожилой мужчина с повязанной красным платком головой, вышел из–за стойки, подошел совсем близко к нему и с легким поклоном произнес:

— Сагамо мшвидобиса*! (добрый вечер) Добро пожаловать, уважаемый. Чего изволите: кушать, пить, ночевать или все сразу? Только скажите — сразу же угощение готовить станем.

— Я бы, пожалуй, попил бы чего–нибудь холодного, — утирая пот, выдохнул Троцкий. – Жарко тут у вас. Вечер уже, а солнце все печет и печет.

— Не извольте беспокоиться, уважаемый господин, есть белые вина: Кахетинское, Картлинское, Имертинское, Рачинское. Какое подать прикажете?

— А русского кваса нет? — спросил Троцкий, подозревая, что, при всем богатстве наименований, выбирать, в конечном итоге, придется между красным и белым вином, чуть поморщился. Вина после вчерашнего не хотелось совсем. Вновь некстати прорезалось удивление, какое, мол, вчерашнее, если он последнюю неделю ничего крепче чая не пил, но тут же пропало.

— Нет, уважаемый, не держим такого, — развел руками духанщик. — Не берет его никто. Вино — берут, квас — не хотят. А разрешите спросить, на каком дилижансе вы приехали? Я почему–то не слышал, чтобы карета останавливалась…

— Пешком пришел, — опасаясь вдаваться в подробности, решительно отрезал Троцкий и, меняя тему разговора, протянул духанщику свою единственную ассигнацию. — Вы, любезнейший, мне Кахетинского пока налейте и подскажите, где Самсон Гогечиладзе живет?

— Боюсь, я не смогу дать вам сдачу, уважаемый, — угрюмо пробормотал духанщик, с тоскою поглядывающий, как Троцкий убирает в карман его несостоявшуюся прибыль. Мгновением позже, что–то обдумав, он достал из–под стойки глиняный кувшин, налил в высокий резной бокал вино и, улыбаясь, протянул его Троцкому:

— Вы пейте вино, господин, а как выпьете, мой сынок — Дзоба, вас до дома Самсона отведет, а по дороге вы ассигнацию в лавке Анзора разменять сможете. И вам хорошо будет и мне.

Спустя полчаса Троцкий, сопровождаемый сыном духанщика, подошел к одному из деревянных домов, расположившихся на окраине села.

— Дядя Самсон! К вам гость пришел! — изо всех сил проорал мальчонка, перегибаясь через ограду из булыжников. Учитывая, что на звук голоса из–за дома серой тенью выскользнул громадный пес, совсем нелишняя предосторожность. Дождавшись, когда на крытой веранде скрипнет дверь, юный проводник убежал.

Из недр дома на крыльцо, придерживая одной рукой круглую войлочную шапку, выкатился невысокий круглый человечек средних лет, одетый в старый, но добротный кафтан. Оглядевшись по сторонам, человек выдохнул столб дыма из короткой вересковой трубки и вопросительно посмотрел на Троцкого.

— Мне нужен Самсон Гогечиладзе! — опасливо косясь на собаку, крикнул Троцкий.

— Самсон Гогечиладзе – это я, — буркнул мужчина, спускаясь с крыльца. – Чиво хател, э? Я тэбя нэ знаю.

Не желая надрывать горло и, в тоже время не испытывая желания самовольно заходить за ограду, Троцкий вынул из кармана монетку, полученную от Туташхиа. Зажав ее между указательным и большим пальцами, показал хозяину дома.

Близоруко прищурившись, мужчина подошел к ограде, внимательно рассмотрел монету, перевел взгляд на Троцкого и произнес ворчливым тоном:

— Знак у тэбя ест — значыт ти свой, но я тэбя нэ знаю и раньше нэ видэл. Чего надо, скажи?

— Меня Львом зовут, — внутренне ожидая, что, несмотря на условный знак, хозяин вытурит его взашей, натянуто улыбнулся Троцкий. — Меня Дато Туташхиа прислал, сказал, что я могу у вас денек–другой пожить.

Услышав имя абрека, Гогечиладзе расцвел в улыбке, быстро сменяя кривыми ножками, подбежал к собаке и утащил ее куда–то вглубь двора. Через пару минут он вернулся к ограде и с легким поклоном распахнул перед Троцким калитку в высоких воротах:

— Коль ти от Дато батоно, прахады, нэ стэсняйса, гостэм будишь. Друзья Датико — мои друзья. Давай, захады скорей. Сичас угощение гатовить начнём, а пока оно гатовится, ми с табой вина будем пить, с–а–а–всэм немножко пить будем. А ти мнэ расскажишь, как там Дато пажывает…

Самсон подхватил Троцкого под локоть и провел его на веранду. Усадив гостя на круглый табурет, хозяин приоткрыл дверь в дом, отдавая распоряжения домашним, произнес несколько гортанных фраз, а после и сам скрылся в доме. Через несколько минут, натужно пыхтя и что–то бормоча под нос, он вернулся на веранду, волоча низкий прямоугольный стол. Поставив его перед гостем, Гогечиладзе утер пот и снова скрылся в доме. Вскоре на столе, в окружении деревянных мисок с зеленью и бастурмой, уже стоял пузатый полуведерный* (6.1 литра) глиняный кувшин с вином. Сняв со стены веранды желто–молочный костяной рог, оправленный в почерневшее от времени серебро, Самсон с подозрением оглядел его, зачем–то несколько раз дунул внутрь, вернул на место и, недовольно покачав головой, в очередной раз ушел в дом. Вернувшись на крыльцо, он со стуком поставил на стол глиняный стаканы, окинул взглядом натюрморт, выясняя, достаточно ли закусок для того, чтобы скоротать время до ужина, а после устало плюхнулся на свободный табурет, словно удрученный тем фактом, что стол уже накрыт.

Через несколько секунд хозяин вышел из прострации, с досадой хлопнул себя по лбу, разлил вино по стаканам и, скороговоркой произнеся по–грузински непонятную гостю здравицу, в два глотка выпил содержимое своего стакана. Благодушно крякнув, Самсон отломил половину лепешки и, водрузив на нее бастурму и зелень, протянул угощение Троцкому. Приняв лепешку, Лев благодарно кивнул, отпил из своего стакана и, стараясь не ляпнуть чего–нибудь лишнего, начал неторопливый рассказ о событиях сегодняшнего утра.

Слушая гостя, хозяин восхищенно цокал языком, хлопал в ладоши, в общем, всячески выражал свое восхищение действиями и гостя, и своего старого друга.

— Ай, маладэц! Ти и в самом дэле Лэв! — Гогечиладзе всплеснул руками в очередном приступе восторга. — Одын, бэз оружья и на траих абрагов бросилса! И как нэ забаялса?!

Троцкий в свою очередь вежливо улыбнулся и развел руками, мол, вот я такой, по–прежнему скромно умолчав, что будь его воля, скрылся бы от водопада тихой сапой, а весь подвиг, по сути, досадная череда нелепых случайностей.

Спустя полкувшина и десяток тостов, две женщины в длинных серых домотканых платьях, по самые брови укутанные в черные, с блеклым орнаментом, платки, вынесли на веранду деревянные чашки с огненно–красным чанахи, кукурузной кашей и еще каким–то, незнакомым Троцкому, мясным блюдом. Не проронив ни слова, женщины расставили угощение на столе и скрылись в доме.

Ужин затянулся до позднего вечера. Гостеприимный хозяин еще дважды приносил кувшины с вином, правда, уже не такие огромные, как первый, открывавший застолье. Под вино и аппетитную домашнюю снедь тянулись неспешные разговоры о житье–бытье. Троцкий, осоловев от выпитого, неожиданно для себя поведал Гогечиладзе о своем знакомстве с анархистами, посетовав, что теперь из–за этого необдуманного приятельства он вынужден скрываться от властей. Вторая половинка сознания полупьяно удивилась таким подробностям о самом себе, но, придавленная страхом выболтать непонятно откуда взявшиеся размышления об учительских буднях, примолкла, залитая очередным глотком вина.

Самсон, в свою очередь, тоже выказал недовольство новомодным (слава Богу, что поглощенный своим рассказом хозяин не заметил, как при определении «новомодный» удивленно взмыли вверх брови гостя) политическим течением и рассказал историю о том, как Туташхиа с год назад тоже общался с анархистами. Поддавшись на уговоры «революционеров», абрек пошел грабить ростовщика Каxабери Зурабиани, что в селе Кикети живет, и какая из этого ограбления паршивая история вышла.

После того, как Туташхиа без стрельбы, на одном авторитете, получил от Зурабиани деньги, анархисты, клятвенно заверив Датико, что все средства пойдут на святое дело борьбы за свободу, забрали всю добычу себе. Обещания своего они не сдержали и деньги впоследствии пропили и прогуляли, а главарь их Котэ Чинчариули еще и имел глупость в ресторации рассказывать собутыльникам о том, как ловко он провел Туташхиа. Впрочем, для главаря банды анархистов бравада закончилась плачевно. Через полгода после этих событий Котэ случайно повстречался с Дато подле села Тонети. Теперь у анархистов другой атаман, а с Туташхиа они больше не общаются. Не каждому понравится, как за какую–то мелочь в пять тысяч рублей тебя сначала прилюдно выпорют на площади нагайкой, а потом все равно пристрелят. Хотя с другой стороны оно и правильно — кому нужен опозоренный главарь?

Весь следующий день Троцкий провел, наслаждаясь бездельем. Самсон дал ему свою старую одежду, которая, не подходя Льву по росту, отличалась изрядным объемом, а платье гостя забрали и выстирали женщины. Проспав в гамаке на заднем дворе почти весь день, Троцкий, радуясь, что расспросы про его личную жизнь закончились, приговорил с хозяином за ужином небольшой кувшин вина и вновь завалился спать на широкий и длинный топчан в гостевой комнате.

Ночью он проснулся от неясного приглушенного шума: на дворе ржали чьи–то кони, кто–то, позвякивая железом, с кем–то разговаривал вполголоса. Троцкий вынул из–под подушки подаренный Туташхиа револьвер, и переполз в дальний от топчана угол. Найдя укрытие, Лев осторожно взвёл курок и, ловя каждый звук, доносившийся со двора, прижался спиной к стене и застыл. Вздрагивая едва ли не от каждого шороха доносящегося со двора, Лев пытался понять, что заставило его поступить именно так, а не иначе, но ответа так и не находил.

Половицы веранды, прогибаясь под весом дородного хозяина, жалобно взвизгнули. Следом за половицами надсадно проскрипела входная дверь, и в жилую половину дома, сгибаясь под тяжестью мешка, вошел Гогечиладзе. Следом за ним, двигаясь по тем же половицам, но при этом абсолютно бесшумно, в комнату прошел Туташхиа. Выглядел он так же, как и два дня назад, и единственное, что дополняло его облик, это связка из четырех коротких винтовок, которые абрек без усилия удерживал за ремни одной рукой.

Понимая, что тревога напрасна, Троцкий облегченно вздохнул и спустил курок с боевого взвода. Он вышел из угла, по–прежнему сжимая в потной ладони револьвер и, намереваясь поздороваться, сделал пару шагов навстречу Туташхиа.

Разбойник окинул метнувшуюся навстречу ему тень беглым взглядом и расплылся в улыбке, переросшей в раскатистый смех. Да и было отчего: в широченной исподней рубашке и коротких кальсонах, растрепанный, с торчащими вразлет волосами и взлохмаченными усами, но с револьвером в руке, Троцкий выглядел крайне комично.

Самсон, настороженно выглянув из–под мешка, на пару мгновений остановил взгляд на Троцком, солидарно с Туташхиа фыркнул и посеменил дальше, унося тяжелый груз в недра домовых кладовых.

Отсмеявшись, Дато пожал приятелю руку, после чего подошел к столу, стоявшему возле окна и сел спиной к стене, положив коробку маузера себе на колени. Заметив, что крышка кобуры открыта, Троцкий подивился звериной осторожности абрека, который, даже находясь в доме друга, садится так, чтобы видеть вход в дом, и держит оружие под рукой.

Через пару минут в комнате появился Самсон в компании женщин, споро заставивших стол едой. Проводив удаляющихся женщин задумчивым взглядом, хозяин разлил вино по стаканам, возвещая начало позднего ужина. За исключением нескольких обязательных здравиц, ужин прошел в молчании. Туташхиа ничего не говорил, а Гогечиладзе и Троцкий не решались самостоятельно начать разговор о делах.

Насытившись, абрек вынул из–за пазухи чохи короткую трубку с тонким чубуком и кисет с табаком. Тщательно раскурив ее, он выдохнул струйку дыма, блаженно прикрыл глаза и расслабленно откинулся на стену. Сделав пару затяжек, он открыл глаза и сказал в никуда, как бы продолжая свой мысленный с кем–то разговор.

— На Саргиси Гонгадзе я зря грешил, убили его третьего дня. Да не просто убили — пытали перед смертью. Видно те шакалы это сделали, которых я вместе со Львом у водопада положил, они на встречу вместо Саргиси пришли, больше некому… А Гогуа Чантурия я навестил…навестил, да… Оплакивают теперь и его, и четверых его нукеров. Нукеры, те хоть как мужчины умерли, с оружием в руках, а этот… — Туташхиа презрительно фыркнул, подбирая оскорбительный эпитет, но не найдя подходящего сравнения, продолжил.

— На коленях ползал, выл как баба, про кунака своего, почти что брата, всё, что знал, рассказал. Кинжал об такого паскудника марать не стал. Жалко хорошую сталь пачкать. Застрелил я его. Одно хорошо – знаю теперь, где кровника искать.

— Так ведь у вас, грузин, вроде бы нет кровной мести? — судорожно сглатывая, выдавил Троцкий, впечатленный, спокойствием и бесстрастностью рассказа Туташхиа о убийстве пяти человек.

— У картвелов нет, — равнодушно пожал плечами абрек, — а я хевсур, мы мстим. Закон у нас такой. Да, Лев! В Одессу вместе теперь поедем. Чантурия сказал, что Цхададзе нынче там обретается. Дело свое держит.

— Дато батоно! Ти хоть расскажы, как там, в усадьбе Чантурия дэло прошло? — умоляюще протянул Самсон. — Завтра луды прыдут, расспрашывать станут, а я и не знаю ничего.

— Как прошло, говоришь? Спокойно прошло, как в городе говорят, без эмоций… От водопада я к Саргиси поехал, как раз на похороны успел. Мне его отец рассказал, как он сына растерзанного нашел. Ему пятки на костре поджаривали. Соболезнование я сделал, про смерть шакалов у водопада рассказал. Утешил старика немного. Старик Гонгадзе плакал и в ноги мне кланялся… — Туташхиа смущенно замолчал на мгновение, но, затянувшись табачным дымом, справился с собой и продолжил. — Как похороны закончились, я к дому Чантурия поехал.

Приезжаю, день еще вроде, а ворота в усадьбу закрыты. У ворот нукер стоит, оружием обвешанный, как на войну собрался. Я ему вежливо так говорю, проводи, мол, к хозяину, поговорить нужно. Тут Чантурия меня с балкона заметил, и визжит, как свинья: «Убейте его! Убейте!». Нукер за винтовку, я за маузер. Умер нукер. Захожу во двор, коня я у ворот оставил, вдруг убьют — жалко, смотрю, там еще двое. Один в меня из винтовки палит, второй из револьвера. Хорошо стреляли джигиты, даже чоху мне пулей порвали, но я лучше умею. Как умерли они, я маузер перезарядил и в дом пошел. Слугу поймал, спрашиваю — где хозяин? Он мне проблеял, как баран, что Чантурия на втором этаже с охранником в кабинете закрылся. Пришлось подниматься. Там дверь, белая с золотом, как в господском доме, ну, думаю, — кабинет. К двери подошел, стучу вежливо, правда, к стене прижался, а из–за двери из нагана стреляют. Я стою, выстрелы считаю. Как семь штук насчитал, дверь ногой выбил, а сам заходить не стал. Правильно сделал, нукер там умный стоял. Как дверь открылась, он из второго револьвера выстрелил. А я не захожу. Дверь пну, она откроется — нукер выстрелит. А меня — не видит. Вот так стою, дверь пинаю, а как стрелка увидел — сам выстрелил. Упал нукер. Зашел я в кабинет, там он на полу лежит. Стонет, за живот держится. Жалко его стало — дострелил. А Чантурия, как только меня увидел, маузер свой на пол бросил, сам на колени упал, давай ползать и скулить, как собака побитая. Как он всё мне рассказал — убил я его. Руку правую ему резать не стал, не воин он — торгаш, да трус вдобавок. Как сдох он, я все деньги да все ценное в кабинете собрал, оружие все поднял. Коль и мне в Батум ехать нужно, я для Льва лошадь в конюшне прихватил, потом еще одну взял — вьючную. На нее хабар да оружие погрузил и к тебе поехал. Перед отъездом слугам сказал, кто их хозяина убил. Мне стыдиться–прятаться нечего.

Закончив рассказ, Туташхиа очередной раз пыхнул трубочкой и замолчал. Когда трубка погасла, он, решая, стоит ли раскурить еще одну, посмотрел на кисет. Видимо, усталость взяла своё и, абрек, убрав курительные принадлежности, повернулся к хозяину дома:

— Самсон! Принеси еще одно одеяло, я рядом со Львом лягу. Завтра все нужное в дорогу соберем, как–никак, а до Батума полтораста верст, а послезавтра, помолясь, в путь отправимся. А может, в Тифлис вернемся да на поезд сядем, а, Лев?

— Не выйдет ничего из этой затеи, Дато батоно, — вздрогнул Троцкий, уже не первый раз обдумывавший проблему легализации. Что было обидней всего, ни одна из двух сущностей решения данного вопроса так и не придумала.

— У меня документов нет, — брякнул он первое, что пришло в голову и ту же осознал, что говорит правду: паспорта не было даже у хозяина тела, а про гостя и говорить нечего. К счастью, правдивый ответ оказался верным. Не успел Лев толком порадоваться своей находчивости, как тут же сам себя удивил неожиданным познаниям в вопросе всеобщей паспортизации, но все же сказал то, что само собой вертелось на языке: — Это у вас, горцев, паспортов не водится, а у тех, кто не горец, какой–никакой, а документ спрашивают.

— Не выйдет, так не выйдет, — флегматично пожал плечами Туташхиа, пряча маузер под валик подушки. — Значит, по горным тропам на конях пойдем. Свернем к северу, там возле железной дороги троп много. Думаю, дней через восемь–девять в Батуме будем.

Весь следующий день прошел в подготовке к походу. Утром, после обильного завтрака, Туташхиа отвел Троцкого в конюшню, где показал приведенных им лошадей и предложил выбрать, на какой из них Лев поедет сам, а какую они возьмут с собой, как вьючную.

— А может, бричку какую–нибудь в селе приобретем? — промямлил Троцкий после долгого раздумья. — А то я верхом–то и не ездил никогда, все больше пешком или там на телегах… А тут столько верст, да по горам, да на коняшке, боюсь, не выдюжу.

— Там где мы пойдем, бричка не проедет, — ответил Туташхиа, с жалостью поглядывая на Троцкого, мол, чего от городского–то ожидать. — Ты не переживай, мы не быстро поедем. Успеешь научиться.

После чего всучил Троцкому ведро и щетку, решив за оставшееся время преподать неумехе азы обращения с лошадью. Провозившись в конюшне почти до обеда, Лев пошел забрать у женщин свои вещи да попытаться подобрать более удобную для поездки по горам одежду.

Выяснилось, что в доме Гогечиладзе подходящей по размеру одежды для Троцкого нет, и он, надев свой щегольский некогда пиджак и брюки–дудочки, с тоскою представлял, в какие лохмотья превратится его костюм к концу путешествия.

Отобедав, Туташхиа вынес на задний двор привезенные им из дома Чантурия винтовки и револьверы, разложил их на куске полотна и, запасшись большой бутылью с маслом, приступил к чистке. Иногда горец прерывал работу и бросал задумчивые взгляды на развалившегося на веранде Троцкого. Приведя в порядок пару стволов, абрек жестом подозвал к себе Льва. Усадив товарища напротив себя, Дато тяжко вздохнул и начал объяснять устройство оружия и правила обращения с ним. К вечеру Троцкий уже мог самостоятельно разобрать–собрать затвор винтовки и достаточно быстро снаряжал каморы револьверного барабана патронами. Туташхиа даже хотел немного потренировать его в стрельбе, но, решив, что выстрелы могут привлечь лишнее и ненужное внимание, до поры от этой затеи отказался.

Ужинать сели затемно. Неторопливо поглощая пищу, Троцкий и Туташхиа молчали, погруженные каждый в свои мысли, Самсон пытался было завести разговор, но увидев, что на его болтовню никто внимания не обращает, тоже замолк. Трапеза уже подходила к концу, когда Троцкий встрепенулся от пришедшей ему в голову мысли:

— Слушай, Дато батоно, вот мы с собой целый арсенал берем: винтовок пару, маузер твой, револьверы всякие. А как мы с такой грудой оружия по Батуму ходить будем? Нас ведь первый же встречный городовой остановит да в участок сведет. Лошадей, опять же, куда–то пристроить нужно будет… Да и нам с тобой, прежде чем на пароход садится, нужно будет цивильное платье купить.

— А одежду менять зачем? У меня чоха новенькая, а дыру от пули женщины Самсона заштопали так, что даже не видно. Да и у тебя одежка еще хорошая.

— Так мы пока по горам да по долам ехать будем, поистреплемся все, уж я так точно. А когда приплывем в Одессу, так сразу же слух по городу пойдет, что приехал какой–то грузин с ножом в пол–аршина на поясе. Вдруг до твоего кровника слух такой дойдет, он сразу же поопасется и спрячется.

Туташхиа немного помолчал, обдумывая слова Троцкого, после чего повернулся к Гогечиладзе:

— Самсон! У тебя возле Батума знакомый кто живет ли?

— А как же, Дато батоно! — затараторил хозяин, обрадованный возможности прервать тягостное для него молчание. — Как ни быть! Ест, канечна, ест! Ти как к Батуму падъизжать будишь, тибе обязателно деревенька попадетса, Орта–Батум называетса. Там найди Сандро Ниношвили. У него все свое добро оставит можна, да за и лошадками он приглядыт.

— Что за человек? Надёжный или так же как ты, языком трепать любит? — Туташхиа раскурил трубку и, выпустив струю дыма, задумчиво посмотрел на хозяина.

— Обижаешь, Дато батоно! — Самсон огорченно всплеснул руками. — Разве я когда кому чего лишнее рассказал, э?! Толко о том, что ты сам сказать разрешишь. А Сандро — чилавек надёжный, да и молчун известный. Ти ему на бедност его подкинь рублевик–другой, а лучше пятерочку, а как тибе оружье и кони понадобятса, ты их у Сандро заберешь.

Туташхиа, удовлетворенный рекомендациями Самсона, благосклонно улыбнулся, докурил трубку и, напомнив Троцкому, что завтра предстоит тяжелый день, отправился спать.

Из дневника Олега Строкина * (Лев Троцкий).

Август 1899 года. Село Коджора Тифлисской губернии.

У–у–у, как голова–то болит, просто невыносимо. Всегда вот воздерживался от глупых поступков! Даже слишком старательно. Настолько, что приударить за симпатичной девчонкой или просто так пойти погулять по ночному городу, было для меня сродни подвигу… Для меня – то есть для Алика Строкина, представителя самой благородной из профессий, самой гуманной и так далее, читай – беззащитного раздолбая. Помнится, где–то, когда–то слышал, что от настоящего грузинского вина, какое бы количество оного не было выпито накануне, похмелья не бывает. Угу, аж два раза. Сюда и сейчас бы этого умника, на моё место, вот бы я похохотал. Нет, я бы состроил сочувствующую физиономию и эдак сострадательно поинтересовался его самочувствием. Странные люди эти человеки, им почему–то зачастую становится легче, когда кому–то хуже, чем им самим. Оказывается, и я не исключение. Вот только гипотетического бедолаги, которому хуже, чем мне, в наличии нет и из крайне паскудной ситуации приходится выбираться самостоятельно. И в списке свалившихся на меня неприятностей, похмелье — наименьшая беда. Правда это еще вопрос, кто на кого свалился, проблемы на меня или я на них. Но как бы там ни было, фактическая ситуация такова, что меня здесь нет. Меня, Олега Строкина, двадцати трех лет от роду, гражданина Российской Федерации, преподавателя литературы средней школы номер пять города Н–ска et cetera, et cetera, здесь нет. И даже где и когда это «здесь» я пока толком не разобрался. Такая вот печальная действительность.

С одной стороны, я осознаю себя как личность, воспоминания сохранены в полном объеме, я все вижу, слышу, осязаю и чувствую, так же как и раньше (хотя без последствия интоксикации и общей энтропии организма именуемых попросту – похмелье, я предпочел бы обойтись), а с другой – всё, что вокруг меня, даже тело — не моё. А что еще хуже, тело – одно, голова – одна, а нас в ней двое. Да–да, я не оговорился. Я, любимый, неповторимый и единственный, делю власть над местом обитания с предыдущим его владельцем. Он отзывается на имя Александр Лопатин. Слава Богу, что не на Шурочка Лопатина, только всё равно мне такое соседство ой, как не нравится. Помнится, бабушка рассказывала, что когда Россия еще называлась СССР, практиковалось распределение жилья с подселением. Вот и тут та же картина, один в один. До прямых конфликтов, как на кухне в коммуналке, еще не дошло, но лиха беда начало. А самое обидное, что винить в таком соседстве, кроме себя самого, некого.

Потому что позавчера, в пятницу вечером, я прыгнул с крыши сам. И даже за то недолгое время пока парил в воздухе, успел слегка погордиться собой. Как же! Я – прыгнул! Сам! Придурок.

Вот только нескольких секунд полета от крыши до земли обернулись невыносимо долгим барахтаньем в каком–то беспросветно черном колодце без конца и края, а вместо ожидаемого (пусть даже и болезненного) столкновения с асфальтом школьного двора, вывалившись из «колодца» я воткнулся башкою во что–то теплое и мягкое. А там уже и на землю окончательно рухнул, как каскадер на воздушную подушку.

Приземлившись, я даже успел обрадоваться, что моя бездумная эскапада завершилась так благополучно и, не открывая глаз, радовался секунды три, пока где–то слева не раздался грохот. Помню, мысленно успел усмехнуться и по–саидовски небрежно бросить: «Стреляли…», вот только тут до меня вдруг дошло, что это действительно – стреляли, и в голове моей почему–то два голоса одномоментно и с одинаковой интонацией протянули: «ой, мамочка…» И тут начался кошмар.

Сначала в ноздри ударил прогорклый запах давно немытого тела пополам с прокисшей вонью грязной одежды. Я открыл глаза и обнаружил, что валяюсь поверх какого–то мужика, а перед моими глазами застыла скрюченная ладонь. Вся в мелких трещинках на грубой, обветренной коже, с неровными, обкусанными грязными ногтями на корявых пальцах. И почему–то именно эта рука мгновенно убедила меня, что всё — взаправду. В кино таких рук не бывает, в книжках тоже. Мужик, послуживший мне демпфером, не шевелился и даже, по–моему, не дышал, в общем, производил полное впечатление покойника. И хотя до этого мертвецов я видел только в кино, сразу так и подумалось, что дядька – мертвый, и это не самая лучшая лежанка. И тут же поспешил с него слезть, точнее, сползти, словно краб. И какого, спрашивается, черта меня на приключения потянуло–то? На сомнительные такие приключения. И добро, если бы дело окончилось вытрезвителем или койкой в травматологии, ну и постыдной оглаской, это само собой разумеется. Но очутиться в незнакомом месте черт знает где, понять, что рядом с тобой происходит форменное смертоубийство, и сообразить, что ты сам в это смертоубийство вовлечен – это вообще… ну полный… полный попандос, как говорят мои подопечные.

Пока я, пытаясь утвердиться на подгибающихся ногах, корячился над покойником, рядом из ниоткуда материализовался еще один мужик, одетый, словно танцор из «Ханджурули» * (танец с кинжалами). И вот что странно: я абсолютно точно знал, что до этой минуты его ни разу не видел, как вдруг кто–то внутри меня удивленно присвистнул: «Господи! Никак князь всех абрагов порешил!» — и это точно говорил не я. Из живых на поляне были только я и князь. В результате я, едва встав на ноги, снова сполз на землю. Мне было так хреново, как, наверное, никогда в жизни. Говоря «мне», я имею в виду – обоим чувакам, уютно устроившимся в моей (правда я уже не совсем уверен, что это утверждение абсолютно верно) черепушке. Хорошо хоть оставшийся в живых горец настроен ко мне, вроде бы, дружелюбно. Вот, кстати, тоже еще одна загадка: прыгал я осенним вечером в городе, а приземлился летним днем на полянку перед водопадом.

Пока я с этими непонятками разобрался, князь протянул мне руку и что–то сказал. По–грузински, вроде бы. Да хоть бы и по–узбекски, один фиг, не понимаю. Тот, видимо, уяснив, что смысл его слов для меня недоступен, повторил, но уже по–русски, а напоследок огорошил: меня, говорит, Дато Туташхиа зовут. И в усы улыбается. Однако, здравствуйте… Я про этого Туташхию еще в детстве книжку читал. И в том романе он еще до революции на Кавказе бандитствовал, но благородно, вроде грузинского Робин Гуда. Это что, я в книжку попал? И словно этого открытия мне было мало, второй голос вновь удивился: какие, мол, книжки, какое детство, если про подвиги знаменитого абрага газеты, почитай, каждую неделю пишут! А грузин по–прежнему лыбится, фамилию спрашивает! Толком не соображая, что происходит, я ляпнул, что паспортные данные свои не помню. Ляпнул и понял, что действительно не помню, кто я такой и как меня звать. А тут еще и второй голос, заявив, что он тоже ничего не помнит, паники добавил. И сразу после этого хлынули воспоминания. Волнами. Сначала мой сумасшедший прыжок с крыши, потом какая–то тюрьма… Вот тут меня проняло основательно, хлеще, чем раньше.

Я понимал, что во мне еще кто–то есть, потому что в голове крутились воспоминания о вещах и событиях, которые не то, что никогда не видел, а даже и не подозревал о их существовании… Я помнил очень многое, гораздо больше, чем знал, вот только при этом осознавал, что это не только моя память, а чья–то еще. И этот, кто–то, сказал абреку, что фамилия моя – Троцкий. А я, смутно припоминая эту фамилию, точно знаю, что и меня и моего «соседа» зовут не так, но ничего не могу сказать против. Словно язык отнялся. А Туташхиа не унимается, мало ему фамилии, еще и имя подавай. Правда, здесь он обломался не по–детски. Потому что я не помнил ни одного имени ассоциирующегося со мной! Вот и получил имя – Лев. Это абрек меня так окрестил, и даже обоснование такому имени привел. Вполне, надо сказать, хорошее, греющее самолюбие. Моё нелепое кувыркание из двадцать первого века неизвестно куда, Туташхиа за вполне осознанный подвиг принял. А убеждать его в обратном у меня, честно говоря, духу не хватило. Никогда прежде никто меня героем не считал. Даже в шутку. Да и сам я, учитывая, что даже с крыши сигануть решился, только водкой накачавшись, в своей способности на подвиг очень сомневаюсь. И «сосед» мой, то ли из солидарности, то ли по жизни правдолюб, поддакнул, что и он к подвигам не стремился и вообще смыться хотел, а не в бандитские разборки встревать. Ну, не герои мы оба–двое, не герои.

И Бог его ведает, до чего бы эти расспросы докатились, если бы мне вдруг жрать не захотелось. Не чинно так перекусить, а именно сожрать. Хоть что–нибудь. Моё второе «я», перебив абрека, обещающего мне (или ему, второму мне?) всяческую помощь, слезно стеная, что со вчерашнего дня голодное, попросило еды. Странно, с чего такой голод? Хорошо, вроде бы, закусывал, плотно… Хотя на фоне других странностей – эта еще не самая странная.

То, что со мной происходит, вообще вне всяких категорий, где–то в глубине подсознания теплится мыслишка, что такого быть просто не может, но глаза, нос и все остальные органы чувств упрямо твердят, что не только может, а есть! Потому что в самом реальном сне кровь на траве так не пахнет смертью! Я вообще до сегодняшнего дня не знал, как они пахнут, что кровь, что смерть. И предпочел бы и дальше не знать. Да черт со мной! И пусть второе «я» испуганно верещит, что нельзя поминать Врага Господня к ночи и всуе, все равно – черт с нами обоими! Я здесь, меня – двое и от этой реальности, данной нам в ощущениях никуда ни деться, ни ему, ни мне. Так что со всеми несуразностями разбираться будем позже, а сейчас я хочу есть! И хрен с тем, что на поляне валяются трое мертвецов! Хотя еще вчера я, наверное, так бы не думал. Только кто его знает, что бы я думал вчера? В той жизни вокруг меня трупы не валялись, если и были — только на экране телевизора. Но там – понарошку. А здесь – всё настоящее, а все равно – никаких эмоций. Наверное, мозг и душа, перегруженные одновременным двойным восприятием, просто не хотят и не могут расходовать эмоции еще и на что–то постороннее.

Чтобы хоть немного обособиться от лезущих изо всех щелей тягостных мыслей, я уставился на абрека. Не помню, каким его описывали в книжке, но здесь он производит сильное впечатление. Спокойный, уверенный в себе, цельный такой, мужик. Раньше подобных ему я никогда не встречал. А еще глаза. Казалось бы, у человека, убивающего легко и непринужденно, глаза должны быть если не пустыми, то какими–то холодными, отстраненными, что ли. Про то, что его голову какому–то Цхададзе подарок на именины преподнести хотели, он так равнодушно рассказал, словно не о нем речь шла. Хотя лично мне от этого равнодушия стало страшно. Но нет! Взгляд у абрека добрый и мягкий. И говорит как–то непривычно, даже с пафосом, но искренне. Когда он назвал меня другом и братом, я ему сразу поверил. Безоговорочно. Может, потому что раньше у меня не было ни друзей, ни братьев? А так хотелось…

Когда мое второе «я» вдруг поведало, что направляется в Одессу через Батум (оно, оказывается, анархист и с властями у него проблемы! Вот если не везет, так во всем!) Туташхиа нам помощь обещал. И хотя «тот, который во мне сидит» почему–то напрягся, мне вдруг стало почти хорошо: в первый раз в моей сознательной, взрослой жизни кто–то обо мне заботится! В результате этой заботы я оказался в селе Коджор, в гостях у милого толстячка с крайне недоверчивым взглядом – Самсона Гогечиладзе.

От водопада, где я познакомился со знаменитым разбойником, до деревушки несколько километров, и пройти их пришлось пешком. Но это время я провел не зря и, наконец–то, выяснил, в каком месте и времени оказался. А главное – с кем вынужден соседствовать. Не скажу, чтоб результаты расследования меня обрадовали, но с другой стороны могло быть и хуже. Но обо всем по порядку.

Нравится мне это или нет, но занесло меня в век девятнадцатый, точнее, в предпоследний его год – 1899–й. И угодил в тело парня по имени Александр Лопатин. Странное дело: хотя мы дети разных эпох и судьба у нас разная, мы очень похожи, что внешне, что внутренне. Лопатин тоже никому не нужный одиночка. У него, как и у меня есть родители, но у нас обоих они сами по себе, а мы сами по себе. Выживаем в меру сил и способностей. Как и у меня у него это не очень хорошо получается. По крайней мере, за последний год он успел две недели провести в тюрьме, благо, хоть не уголовник. Официально — за политику, фактически – по глупости. Дважды сменил место жительства, а теперь снова в бегах. И вновь не от большого ума. Не самый плохой, надо сказать, вариант, вот только у меня, как всегда, всё не так, как положено.

Не являясь большим поклонником альтернативной фантастики, пару–тройку книг на тему провалов во времени я все же прочитал. И в них, если кто–то куда–то и попадал или вселялся в чьё–то тело, то такой «попаданец» сразу обретал кучу всяких «бонусов», начиная с круто тренированного тела, заканчивая почти что всезнанием. А я? Какие у меня появились плюсы кроме минусов? Посчитал, негусто вышло.

Физически Лопатин развит чуть лучше меня (однако ж, далеко не Геркулес), знает три или четыре иностранных языка (но не считает себя полиглотом), гениально играет в карты (в отличие от моего – гуманитарного, у него математический склад ума) и имеет некоторый опыт стрельбы из охотничьего дробовика. Прямо скажем, не Вильгельм Телль, но я и этого не умею. Точнее – не умел. Теперь–то я вместе с Лопатинским телом и воспоминаниями и умениями его обзавелся. Добытчи–и–к… В чем Саша имеет абсолютное превосходство – это в знании местных реалий. Сей бонус — несомненный плюс. Потому как самостоятельно я не то, что с местным людом толком поговорить не смогу, а о том, сколько пресловутая французская булка стоит, даже не подозреваю.

То ли с перепоя, то ли от врожденной лени (а реципиент, при всех его достоинствах, все ж ленивее меня! Или он такой же неторопливый как и его век?) Лопатин, словно признав мою доминанту, в последнее время себя почти не проявляет. По крайней мере, пока его вмешательство реально не потребуется. Теперь бы еще разобраться, что мне со всем этим «счастьем» делать и куда применить.

Что я знаю об этом времени? Да ни фига. Помню только, что в четырнадцатом году Первая Мировая начнется, а в семнадцатом – революция. А–а! Еще русско–японская война была! Если покопаюсь в памяти, даже даты начала и конца оной вспомню. Только чего мне с этих знаний? В читанных мной аишках герои то к Сталину, то к царю (не важно, какой у того идентификационный номер) на прием попадали и те, моментально проникнувшись к «попаданцам» любовью и доверием, совместными усилиями, то есть Самый Главный + главгерой, разом всех плохишей побивали и устраивали если не рай на земле, то один из его филиалов. И чего? Мне теперь, следуя канонам и заветам, тоже пытаться прорваться к царю и поведать, чем для России эти вехи обернутся? Ага, щаз–з–з. Крайне сомнительно, что у меня это получится. Представил картинку: юноша бледный со взором горящим вещует царю… о чем? О новейших способах преподавания и превосходстве системы ЕГЭ над стандартными экзаменами? Большего–то я не знаю. А еще нельзя не учитывать вероятность, что по пути к их величеству я раз пять успею в местный дурдом загреметь. Так что пробиться в мессии даже пытаться не буду. Не мое.

Вывод прост, не имея возможностей спасти Россию в целом, буду спасать себя любимого. Этот путь представляется мне более простым, а главное, можно обойтись без самопожертвования. Может, такой образ мышления и не правильный, но желания класть живот на алтарь я за собой чегой–то не наблюдаю. Некомфортно это и больно. Так что, пойдем по пути наименьшего сопротивления: как хотел Лопатин, доберемся до Одессы, с помощью его компаньонов разживемся деньгою, а после устроимся где–нибудь, где его, (меня, нас?) никто не знает, и дело свое откроем. А году, эдак, в тринадцатом смоемся за границу. В ту же Аргентину, к примеру, там, вроде бы никаких войн и потрясений на ближайшие полвека не ожидается. Решено, дожидаюсь абрека и с ним на пару отправляюсь в Батуми. Такой попутчик очень полезен. Вот только интересно, что он во мне нашел, что вызвался помочь? Ладно, не пропадем… но горя хватим.

Это я в полной мере понял, когда до меня дошло, что без документов мое путешествие в Одессу обещает обернуться еще одним приключением. Только не это! Не надо мне никаких приключений! Услышав о столь удручающей перспективе, мы оба (я и Лопатин) дружно взвыли, наперебой обещая не пить ничего крепче кофе, не связываться с темными личностями, не ругаться с Алевтиной, не читать запрещенной литературы… Только пусть все обойдется! Пусть хотя бы все снова станет так, как было до злосчастного падения… то есть – до падений.

Но что–то мне подсказывало – никакого «как прежде» уже не будет. И – не обойдется.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | «Попаданец» против Британской Империи | ГЛАВА ШЕСТАЯ