home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ШЕСТАЯ

Август 1899 года. Горный маршрут сообщением Коджора — Батум.

Утром следующего дня, еще до рассвета, маленький караван из двух людей и трех лошадей покинул приветливое подворье Гогечиладзе и выехал за пределы Коджора, начав свой путь к побережью.

Как и предсказывал Туташхиа, быстрой езды не получилось. Почти весь путь пролегал по горам и по горным долинам, густо заросшим труднопроходимыми буково–каштановыми лесами и такими же кустарниками. Не раз и не два товарищам приходилось пробираться по заболоченным руслам рек с ольховниками, перевитыми зарослями колючих лиан, где никогда до них, казалось, не ступала нога человека, а то, напротив, идти совсем рядом с полотном железной дороги, вдыхая паровозный дым с кислым запахом мазута, которым щедро делились пробегающие поезда.

Троцкий, непривычный к южной природе с её зарослями рододендрона и тарантулами в палец величиной, большую часть пути раздраженно вертелся в седле и, проклиная бездорожье, возмущался, что видит вокруг лес, более привычный для какой–нибудь Африки или Бразилии, чем для Российской империи. Хотя, скорее всего, причина раздражения крылась не столько в окружающей флоре, сколько в уставшем от седла афедроне неумелого наездника.

Несколько раз им встречались небольшие группы людей — крестьян и ремесленников, стремящихся добраться до Батума в поисках лучшей жизни. Каждый раз Туташхиа, к неудовольствию Льва, делился с людьми съестными припасами. Заметив, что и в первый, и во второй раз Дато оставлял людям по десять рублей, молодой человек ревниво подумал, что, расставаясь с ним, абрек оделил его такой же суммой…и не говорит ли это о том, что для горца Троцкий значит не больше, чем первые встречные случайные попутчики? Назойливая мысль, возникая после каждой новой встречи, тревожила и упорно не желала покидать и без того измученный мозг.

И только вспомнив поведение абрека в последние дни, Лев, смирившись с его причудами — следствием личного кодекса чести разбойника и широты его натуры, — поставил на страхах жирный крест и больше подобной дурью не маялся. К тому же, какой смысл переживать попусту, если всё равно все деньги находились в распоряжении Туташхиа?

Ночевали, как правило, под открытым небом. И хотя перед отъездом из Коджора Лев взял у Самсона бурку, его собственные предчувствия на предмет сохранности собственной одежды понемногу сбывались — уже к середине пути пиджак сгодился бы разве только для не слишком привередливого пугала, потому что самый непритязательный бродяга мог посчитать такой подарок оскорблением. На каждом привале Туташхиа взял за привычку учить Льва стрельбе. И теперь прежде чем лечь спать Троцкому приходилось выстрелить несколько раз из винтовки и револьвера по мишени, а потом, под монотонное ворчание абрека, чистить оружие. Как бы там ни было, регулярные тренировки принесли хоть какую–то пользу: хорошим стрелком молодой человек стать не успел, но хотя бы уже уверенно держал оружие в руках.

Проехав примерно половину пути, приятели попали под проливной дождь. Однако незавидная доля промокнуть насквозь и устраиваться на ночлег на раскисшей земле их миновала: после пары часов путешествия под струями непрерывно моросящего дождя им попалась небольшая деревенька, названия которой товарищи так и не узнали. На счастье путешественников, в селенье находились аж два духана. Туташхиа, посчитав, что тамошние клопы все же менее вредны для здоровья, нежели ночевка под дождем и вероятная простуда, к вящей радости Троцкого, привел их отряд к стоящему на выезде из села трактиру. Ночь, проведенная на старом и пыльным ковре, в сравнении ночёвками под открытым небом показалась Льву просто сказочно–чудесной, и весь следующий день он предавался мечтаниям, желая, чтобы на пути им попалось еще какое–нибудь селенье.

Через неделю странствий, когда они взобрались на очередной, неведомо какой по счету, холм, Туташхиа придержал лошадь Троцкого за уздцы и показал рукой куда–то вниз:

— Село видишь? Это — Чадрах, а значит, до Батума верст тридцать осталось. Отсюда до города тракт проходит. Ехать теперь легче будет, глядишь, день–другой — и до Батума доберемся.

— Может, заедем?! — радостно встрепенулся Лев, разглядывая спичечные коробки домов, раскинувшихся у подножия холма. — В духан зайдем, горяченького поедим да переночуем по–людски? А?

Дато поглядел на начинающее темнеть небо, потом перевел взгляд на пыльную дорогу, что–то решил про себя и, кивнув Троцкому, направил коня в сторону деревни.

Как водится в поселках, расположенных вблизи крупных трактов, духан обосновался на въезде в селение. Фасад его массивного одноэтажного здания, срубленного из потемневших от времени стволов, украшали два широких квадратных окна, а над полукруглой аркой двери возвышалась вывеска с надписью по–грузински и по–русски, гласившей, впрочем, одно и то же: «Трактиръ». Оставив лошадей под присмотром слуги, товарищи прошли в дом.

За входной дверью располагался обширный зал, вмещавший около десятка больших столов из тесанных досок. Один из них, тот, что подле окна, занимала тихая компания из четырех мужчин, одетых скромно, но чисто, видимо, местных жителей, а вот за другим, тем, что стойки духанщика, вольготно расположилась троица из служащих конно–полицейской уездной стражи: два стражника и урядник. По всему видать, сидели они давно и на славу. Винтовки валялись на свободной скамье, поверх них лежали три шашки в ножнах да столько же темно–зеленых фуражек с оранжевым кантом. Воротнички белых коломенковых гимнастерок расстегнуты, красные лица блестят и лоснятся, голоса разносятся громко и задиристо. На столе громоздились тарелки с остатками еды, пара кувшинов — то ли пустых, то ли с вином — и несколько высоких глиняных стаканов.

Заметив стражников, Троцкий развернулся в сторону выхода, но Туташхиа, укоризненно взглянув на напарника, качнул головой и спокойно прошел к столу в углу зала. Заняв место на скамье, абрек, с видом преисполненным собственного достоинства, стал поджидать духанщика. Лев же, нервно поглядывая на веселящихся стражников, примостился рядом и постарался забиться подальше в угол.

Духанщик, невысокий мужчина лет пятидесяти с болезненным одутловатым лицом, не заставил себя ждать. Еще не выслушав заказа, он поставил на стол перед гостями пару тарелок с закуской и два крошечных персидских стаканчика, похожих на медицинские банки, и застыл у стола. В городских духанах из таких стаканчиков всегда давали пробовать вино. Вот только Лев узнал об этом позже. Значительно позже.

Троцкий, настороженно покосившись на расшумевшихся стражников, взял стаканчик и долго с презрением его рассматривал. С самой недовольной миной он заглянул в стакан одним глазом и попытался принюхаться к его содержимому.

— Хозяин, — оглядываясь на Туташхиа, словно проверяя на месте ли его защитник, наконец, буркнул Троцкий. — Дай–ка мне микроскоп, а то я рассмотреть не могу, стакан это или наперсток.

После этих слов лицо духанщика налилось кровью. Сверкая зловещим огнем в глазах, он медленно нагнулся к Троцкому и спросил вкрадчивым, но мрачным голосом.

— Как сказал? Микроскопий? Кто микроскопий?! Я микроскопий?!

Не дожидаясь ответа обидчика, духанщик вдруг заорал что–то вроде: «Нет для тебя вина! Нет, и не будет!», схватил за угол скатерть и сдернул ее широким жестом на пол.

Заглушая звон осколков, разлетевшихся по всему духану, за перегородкой вскрикнула испуганная женщина, а на улице заржали лошади. Посетители вскочили, зашумели, но, завидев, что Туташхиа поднялся из–за стола и смотрит на них, положив руку на кобуру маузера, тут же сели на место. Троцкий испугано прижался к стене и заплетающимся языком принялся объяснять хозяину, что же он имел в виду. Видимо, его слова показались духанщику убедительными, так как он улыбнулся и примирительно сказал, обращаясь ко Льву:

— Зачем ругаешься, да? Еще ничего не пил, не кушал, уже слова обидные говоришь. И даже если ругаешься — скажи по–человечески, да! А то придумал тоже — микроскопий! Русской язык не знаешь, да?

Троцкий, сообразив, что инцидент исчерпан, успокоено вздохнул. Туташхиа, собираясь сделать заказ, сел на место, однако радоваться было рано: к их столу, спотыкаясь и покачиваясь из стороны в сторону, подошел урядник и навис над товарищами непоколебимой глыбой.

— Этта хто тут беспорядки наводить удумал?! — гневно выдохнул стражник, оперевшись о столешницу обеими руками. — Вы оба–двое не местные, а потому — докУменты покажьте!

— Нет у нас паспортов, уважаемый, — поморщившись от густого алкогольного запаха, флегматично пожал плечами Туташхиа. — Наш царь знает, что горцы — вольные люди. Ты большой человек, ты должен об этом знать лучше, чем я. Мы мирные путешественники, поужинаем и поедем себе дальше.

— Да хто тебя знает, мирный ты али вовсе себе абрек какой! — не пожелал успокаиваться урядник. — Это ты на словах мирный, а на самом деле может ты Буба Икринский, а то и вовсе Мамиа Саакашвили!

При последних словах урядника Туташхиа резко поднялся, и, горделиво подбоченясь, произнес четко и раздельно дрожащим от ярости голосом:

— Ес укве метисметиа! (это уж слишком) Ты зачем меня с этим иудой сравнил, а? Запомни сам и детям своим скажи: я не шакал Саакашвили, меня зовут Дато Туташхиа!

Услышав имя известного всей Грузии абрека, урядник, моментально протрезвев, испуганно икнул и, пытаясь нащупать клапан кобуры, попятился к своему столу. Внезапно раздался хлесткий звук револьверного выстрела, и служака, вскрикнув от боли, схватился за простреленное бедро и повалился на пол. Его сослуживцы метнулись было к лавке с винтовками, но, услышав щелчок взводимого курка, замерли на месте, не сводя взгляда с черного зрачка дула маузера, застывшего в руках Туташхиа, и дымящегося ствола нагана в руке Троцкого.

— Перевяжите его! — обращаясь к стражникам, абрек качнул стволом в сторону раненого урядника. — Не бойтесь. Мы никого не хотим убивать.

Дождавшись, пока рядовые бросятся к своему командиру, он повернулся к Троцкому:

— Ты и впрямь Лев! Не побоялся за друга вступиться. Молодец, — Туташхиа улыбнулся и убрал пистолет в кобуру. — Только стрелял зачем? Я бы ему пять рублей дал, и он бы про нас и думать забыл.

— И–и–испугался, — простучал зубами Троцкий.

Переместив взгляд с урядника на Туташхиа, а с Туташхиа — на револьвер в своей руке, он тут же поспешил уточнить: — За тебя испугался. У него вон, оружие при себе есть… Было. Да и не думал я, что попасть смогу. Так, напугать хотел…

— Оружие у него! – абрек, словно сомневаясь в словах товарища, недовольно качнул головой. — А у меня скалка бабская что ли? Эй, хозяин, собери нам с собою поесть. Мы уезжаем. Ночевать оставаться не будем, неуютно здесь.

Через несколько минут, когда духанщик, руками, нетвердыми от страха, положил перед Туташхиа плотно набитую сумку, источающую ароматные запахи, Дато подтолкнул Троцкого к дверям. Смерив трактирщика взглядом, абрек бросил на стол мятую рублевую ассигнацию, подхватил сумку и направился на улицу, не забывая, впрочем, посматривать в сторону стражников.

Отъехав подальше от села, Туташхиа свернул в сторону от дороги, проехал еще с полверсты и скомандовал привал.

— Так зачем ты в урядника стрелял, а, Лев? — стреноживая лошадей, вновь обратился абрек к Троцкому.

— Это у тебя паспорта нет и отродясь не водилось, — угрюмо буркнул тот, не поднимая глаз. – Меня же, как ни старайся, за грузина не выдашь, и документов никаких не имеется. А полицейских трое и каждый с оружием. – Лев, словно собираясь с духом, немного помолчал, и наконец, решившись, неохотно добавил. — Ну, а по чести сказать — просто страшно вдруг стало.

— Значит, ты и вправду смелый человек, — задумчиво протянул Дато, выкладывая провизию из захваченной в духане сумки. — Только по–настоящему смелый мужчина может сказать, что он испугался. Это хорошо. Плохо только, что опять под открытым небом ночевать придется. Хотя и это не беда.

На следующее утро компаньоны выехали на тракт, и покуда светило солнце двигались по широкой и хорошо утрамбованной дороге. Несколько раз им навстречу попадались небольшие обозы, дважды их обгоняли одиночные всадники, но каких–либо признаков погони или иного беспокойства на тракте не замечалось.

Какое–то время Троцкий ломал голову, пытаясь представить, что же происходило в духане после их отбытия и почему их никто не ищет. Не найдя вразумительного ответа, он утешился мыслью, мол, рана у урядника нетяжелая и служивый, резонно опасаясь, что ему не поверят, рапорт о встрече со знаменитым разбойником подавать не стал. Так ли всё обстояло на самом деле, Лев не знал, а Туташхиа этот вопрос не волновал вовсе: нет погони и, слава Богу!

К исходу второго, после стычки в Чадрахе, дня путешественники въехали в Орта–Бутум. Деревенька настолько походила на оставленный приятелями неделю назад Коджора, что Троцкий, посчитав, что они сделали круг и вернулись к начальной точке маршрута, даже слегка испугался. Однако вывеска дорожного указателя, обилие садов и наличие иных примет цивилизации убедили Льва в бредовости своего предположения.

Не желая плутать в незнакомом селении, Туташхиа подозвал к себе босоного мальчишку, кувыркающегося в пыли в компании таких же чумазых и оборванных пострелят, и тот за медный пятак отвел путешественников к дому Сандро Ниношвили.

По сравнению с внушительной, пусть и одноэтажной усадьбой Гогечиладзе, дом Ниношвили казался более чем скромным: приземистый, сложенный из серых булыжников различной формы, с подслеповатыми глазницами маленьких окошек и крытой соломой крышей.

Хозяин выглядел под стать своему дому: невысокий, худой, он сильно сутулился и при ходьбе опирался на длинную палку. Короткая седая борода в сочетании с надвинутой на глаза папахой сильно старили его, и со стороны Сандро больше напоминал аксакала, чем пятидесятилетнего мужчину. Говорил он по–русски почти без акцента, манерой речи напомнив молодому путешественнику Туташхиа: Ниношвили так же четко выговаривал слова в редких, коротких фразах, не забывая при этом гордо поглаживать старенький солдатский Георгий, ярко блестевший на сером бешмете.

Узнав, что его дом выбран благодаря отзывам Гогечиладзе, Сандро без тени эмоций запустил друзей во двор, помог распрячь лошадей и пригласил в дом, где уже накрыли стол.

Бросив беглый взгляд на скудное угощение, Туташхиа, разразился непривычно длинной для него речью, рассказывая о том, как он счастлив побывать в гостях у такого уважаемого человека, как Ниношвили, и как бы ему хотелось проявить ответное уважение и самому угостить хозяина дома. С разрешения Сандро, он пригласил его дочь в обеденную комнату и, дав той пару рублей, попросил сходить в лавку, купить вина и еды.

Увидев немыслимые для нее деньги — подлинное богатство в краях, где крестьянин, зарабатывающий два рубля в месяц, считался зажиточным, девочка скромно пролепетала, что ей одной будет не под силу унести такую гору еды и питья. Сандро отрядил ей в помощь свою жену, и полчаса спустя стол в гостиной буквально ломился от всяческой снеди.

За ужином Туташхиа договорился с Сандро о том, что оставит ему на сохранение лошадей и часть оружия и положил на край стола десятирублёвую ассигнацию. Увидев деньги, хозяин гордо встопорщил бороду и заявил, что в деньгах не нуждается, на что Троцкий лишь скептично, хотя и молча, улыбнулся.

Не желая спорить, Дато напомнил Ниношвили, что животным нужен овес, а хозяину нужны силы, чтобы ухаживать за лошадьми, одну из которых он, Сандро, может сдавать внаем. После этой фразы Ниношвили больше разговор о деньгах не заводил, однако время от времени, уставившись в угол комнаты и, видимо подсчитывая будущие прибыли, загибал пальцы и беззвучно шевелил губами.

На следующее утро Сандро отвел гостей к своему соседу, на чьей телеге те без происшествий доехали до Батума.

Всю дорогу до города Туташхиа напряженно молчал. То, что мысль о прощании, с любимым оружием, а так же дальнейшая перспектива остаться только с револьвером и кинжалом, абреку не нравится, Лев понимал и без слов. Представив, каково будет Дато, если он останется с голыми руками, Троцкий про себя хихикнул, но вслух свои мысли высказывать не стал. Человеку и без того хреново, зачем обострять ситуацию?

На пригорке, с которого открывалась панорама города, возница ненадолго остановил повозку, и молодой человек некоторое время мог рассматривать незнакомый, ранее не виданный им пейзаж.

На севере виднелась безграничная гладь моря, украшенная оживленным рейдом и пристанями с множеством судов всякого рода и под различными флагами. С востока гавань окаймлялась цепочкой гор, из–за которых от горизонта и до самого моря тянулся Кавказский хребет.

У подножия Аджарских гор раскинулась выделяющаяся своим восточным характером старая часть Батума: куда ни бросишь взор, повсюду были видны и множество зданий с плоскими крышами, и своеобразные куполовидные крыши бань, и шпили двух минаретов.

Взглянув левее, можно было увидеть и новую часть города со зданиями в европейском стиле. По сравнению со старинным центром новострой, словно сдерживаемый границами молодого сада, пока не разросся.

За этой вымышленной чертой находилась остальная часть Батума, тоже преимущественно европейского вида, в которую, однако, гармонично вписывались и белый минарет главной мечети, и откосы форта Бурун–Табия, и батумский маяк, и неширокие посадки различных деревьев, и местная достопримечательность – Николаевский бульвар, славящийся своими аллеями.

Расставшись с хозяином повозки возле рынка, Троцкий, предоставив личности Лопатина почти полную свободу действий, уверенно взял на себя руководство их маленькой командой. Внутренне содрогаясь от своего внешнего вида, он остановил извозчика на крытой двуколке и приказал следовать к магазину готового платья.

Получасом позже он буквально втащил Туташхиа в двери магазина с вывеской: «Английский». Приказчик первоначально встретил их угрюмым молчанием, но после того, как Троцкий, вывернув карманы Туташхиа, высыпал на прилавок блёклую груду смятых купюр и звонкую кучку золотых десяток, разом изменил свое поведение, превратившись в саму любезность. Часа через полтора, задержавшись у магазинного портного, моментально подогнавшего одежду по фигуре, путешественники, обзавелись костюмами, шляпами и ботинками, в общем, всем, что отличает буржуа от простонародья и, вышли на улицу. Туташхиа хотел облачиться в обновки тут же, в магазине, но Троцкий, заявив, что переоденутся они лишь после того, как он, Лев, устроит ему, Дато, маленький сюрприз, этого не позволил.

Подозвав очередного извозчика, Лев распорядился отвезти их в старый город, к лучшей турецкой бане.

Выйдя из бани, Троцкий достал брегет и самодовольно улыбнулся. Последние четыре часа он считал лучшими за все время с тех пор, как он покинул Тифлис, а если брать во внимание и воспоминания второй сущности, то и того более. После парной, чередовавшейся с умелыми руками массажиста, тело, сбросив двухнедельную усталость и напряжение, наполнилось необычайной легкостью. Оглянувшись на абрека, он еще раз улыбнулся, уверенный, что теперь–то уж точно ни один служитель закона, а тем паче абрек (об Алевтине и «любимом» коллективе он даже и не вспомнил), не сможет опознать ни его самого, ни приятеля.

Обновки из «Английского» магазина и многочасовая помывка существенно изменили облик грузина. Облаченный в короткий черный пиджак, такого же цвета жилет и белоснежную сорочку, повязанную изящным галстуком, Туташхиа осторожно проводил по стрелкам отглаженных черных же брюк, ниспадающих на лакированные туфли. Цирюльник из бани подстриг его усы и бороду и даже сумел сделать из стандартной горской «под горшок» стрижки, нечто напоминающее прическу. Мягкая шляпа с круглыми полями, которую Дато надвинул на лоб, и вовсе делала его похожим на городского обывателя, а не на отважного разбойника. Вот только пиджак несколько портил облик: застегнутый на все пуговицы, он топорщился из–за оружия, спрятанного за поясом. Одежда самого Троцкого от вещей Туташхиа, отличалась только цветом: его костюм имел преимущественно коричневые оттенки. Сочтя внешний вид небольшой команды достаточно приличным, Лев шагнул на мостовую.

— Извозчик! — остановил он взмахом руки проезжавшую мимо коляску. — В порт вези, к билетным кассам.

В порту, подле белоснежного двухэтажного здания, где находились портовые службы и управления, на набережной приютился невысокий и невзрачный бело–зеленый домик билетной кассы на пароходы всех направлений.

Выяснив, что билеты на ближайший по времени отправки пароход есть, но только третьего класса, то есть «стоячие» или «лежачие», Туташхиа заупрямился:

— Я как баран не поеду! Стоя, лежа! Еще бы разрешили рядом с пароходом плыть и за это деньги брали! Я джигит, значит, и на пароходе поеду как господин, со всем почтением! На другой пароход билеты бери!

— Мало того, что в первом классе за билеты по тридцать два целковых берут, так и корабль другой, где билеты первого класса есть, только завтра вечером будет, — заартачился Троцкий. — Что ж нам, до завтра в Батуме торчать? А ну как про наши дела в Чадрахе полиция проведает?

— Ну, узнает полиция, и что? — пожал плечами Туташхиа. — Тебя теперь не только урядник, даже друзья–анархисты не узнают. В первый класс билеты бери, а сегодня в каком–нибудь гостином доме переночуем.

Троцкий горестно вздохнул, но от дальнейшего спора воздержался и понуро побрел за билетами. И хотя городовой, стоящий на улице неподалеку от входа в портовую гостиницу, лишь мельком скользнул по ним взглядом и равнодушно отвернулся, весь следующий день Лев провел как на иголках: оглядываясь без нужды, и завидуя спокойствию Туташхиа. Его наихудшие опасения в который раз не оправдались. Следующим утром на судно крымско–кавказской линии «Великий князь Алексей», они вошли без всяких препятствий и приключений.


ГЛАВА ПЯТАЯ | «Попаданец» против Британской Империи | ГЛАВА СЕДЬМАЯ