home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



11

Проснувшись, я тут же пожалел о том, что сделал это. Причиной моих страданий были не только раны. Минувшим вечером, надеясь заглушить боль и уснуть, я осушил здоровенный кувшин дешевого вина и теперь испытывал жесточайшие муки похмелья.

— Хороша награда за верную службу, — проворчал вошедший в комнату Гермес. — При первой же опасности ты бросил меня на произвол судьбы, оставив мне свою тогу, а сам бросился наутек, точно горный козел.

— Видел бы ты, как я бегаю по ровной дороге! — простонал я. — Ни одна скаковая лошадь за мной не угонится. А если и угонится, то лишь самая быстрая.

— Эти люди могли меня убить, — гнул свою линию Гермес.

Как видно, этот наглый раб считал свою жизнь великой ценностью.

— Да на что ты им сдался? — отрезал я. — Им нужен был я. Хорошо еще, никому из этих мерзавцев не пришло в голову отнять у тебя мою тогу. А тебе не пришло в голову ее продать.

— Высокого же ты обо мне мнения, — надулся Гермес.

— Возможно, я несправедлив. Но сейчас мне так паршиво, что хочется наплевать и на справедливость и человеколюбие. Дай мне только волю и я, пожалуй, вылил бы на какую-нибудь весталку свой ночной горшок.

После завтрака мое самочувствие и настроение несколько улучшились. Я принял своих клиентов и уже собирался отправиться с визитом к Целеру, когда мне сообщили, что какой-то человек желает передать мне послание. Посланником оказался беззубый галл, которого я видел на складе Милона.

— Мой господин хочет встретиться с тобой сегодня в банях, сенатор, — безо всяких предисловий сообщил он.

— В банях? В какое время?

— Прямо сейчас.

Пожалуй, если я хорошенько отмокну в горячей воде, это пойдет мне на пользу, решил я. Приказав Гермесу собрать необходимые вещи, я вслед за посыльным вышел на улицу. Утренним визитом к Целеру пришлось пожертвовать, но я наделся, что он просто-напросто не заметит моего отсутствия.

Бани, в которые привел меня галл, были построены совсем недавно. Они примыкали к дому Милона, также служившему и местом сбора банды.

Оставив Гермеса сторожить вещи, я вслед за беззубым галлом отправился в парную, где в окружении своих людей восседал Милон. Увидев меня, он расплылся в улыбке.

— Теперь я и сам вижу, что это правда! — воскликнул он. — Весь Рим судачит о том, что ты один держал оборону против Клодия и его шайки и завершил драку прямо на заседании суда, под носом у Октавия!

Милон разразился хохотом, таким заразительным, что я непременно присоединился бы к нему, если бы не ноющие швы.

— Что за ирония судьбы — вернуться с военной службы без единой царапины и заработать боевые шрамы на улицах Рима! — провозгласил Милон.

— Если верно служишь сенату и народу Рима, без шрамов не обойтись, — заметил я, осторожно опускаясь на каменную скамью.

Оглядевшись по сторонам, я понял, что мои скромные шрамы вряд ли могли служить поводом для гордости в подобном обществе. В прошлом люди Милона выдержали множество боев на арене, и тела их покрывала такая густая сеть шрамов, словно из их кожи нарезали полосы. Один из бывших гладиаторов наклонился, чтобы рассмотреть мое плечо.

— Аккуратные стежки, — заметил он. — Узнаю руку Асклепиода.

Я подтвердил, что его догадка верна.

— А я так считаю, настоящий мужчина никогда не будет заниматься штопкой, как этот грек, — проворчал другой ветеран гладиаторских боев. Он указал на широкую багровую полосу сморщенной кожи, которая тянулась от его правого плеча к левому бедру. — Прижигание каленым железом — вот самый надежный способ остановить кровь. Самнит по имени Атлас едва не разрубил меня на две половины. Кстати, он был левшой.

— Хуже нет, как сражаться с левшой, — подал голос еще один громила.

Милон повернулся ко мне, а все прочие, напротив, отвели взгляды. В присутствии этих вышколенных бандитов мы могли говорить без утайки, словно были наедине.

— Как прошла твоя встреча с Фаустой? — без обиняков спросил Милон.

— Превосходно, — заверил я. — Я передал ей твое предложение, и она отнеслась к нему весьма благосклонно. Насколько я понял, мужчины ее круга нагоняют на нее скуку, а ты сумел произвести на нее впечатление человека неординарного. Думаю, когда ты отправишься ее навестить, тебя ожидает теплый прием.

— Рад слышать, — кивнул Милон.

— А я был рад оказать тебе услугу, — откликнулся я.

— Можешь не сомневаться, я в долгу не останусь. Подонкам Клодия уже известно — всякого, кто поднимет на тебя руку, ожидает немедленная смерть. Мои люди будут охранять тебя на улицах. Разумеется, до тех пор, пока ты будешь оставаться на виду. Если же, по своей привычке, начнешь петлять по темным закоулкам, вынюхивая, где пахнет жареным, то я не гарантирую тебе безопасности.

— Я способен и сам о себе позаботиться, — слегка задетый, ответил я.

Милон придвинулся ближе.

— По-моему, на лице у тебя отметины зубов, — усмехнулся он. — Неужели у тебя завелись враги и среди обитателей бестиария?

— Я высоко ценю твою помощь, Тит, — изрек я, не отвечая на бессмысленный вопрос. — Но я не понимаю, что происходит вокруг, и на сегодняшний день в этом состоит моя главная проблема. Иногда мне кажется, что ключ к разгадке уже у меня в руках, но потом выясняется, что ключ этот не подходит к замку.

— Прежде всего, расскажи, что тебе удалось узнать за последнее время, — потребовал Милон.

Рассказывая, я не мог умолчать о Юлии, так как часть сведений получил именно от нее. Стоило мне упомянуть ее имя, Милон многозначительно ухмыльнулся и вскинул бровь. Усмешка сползла с его лица, когда я сообщил, что женщины окончательно сбили меня с толку, ибо показания их расходятся. Юлия утверждает, что в ночь ритуала Фауста находилась в доме Цезаря, в то время как последняя отрицает это.

— Надеюсь, Фауста не имеет к этому никакого отношения, — процедил он, всем своим видом показывая, что возражения не принимаются.

Если, кроме Клодии, мне придется выгораживать еще одну женщину, это вряд ли пойдет на пользу расследованию, отметил я про себя.

— Как это ни странно, мне кажется, они обе, и Юлия, и Фауста, говорят правду, — сказал я вслух. — Но пока я ничего не могу объяснить.

— А я припас еще один факт, над которым ты сможешь поломать голову, — сообщил Милон. — На следующий день после совершения святотатства Красс поручился, что все долги Цезаря будут выплачены. Теперь тот может покинуть Рим. Единственное, что удерживает его в городе, — грядущий триумф Помпея.

— Все это очень любопытно, — кивнул я. — Почему Цезарь так хочет присутствовать на триумфе Помпея, находится за пределами моего понимания. Спору нет, зрелище обещает быть грандиозным, но за свою жизнь Цезарь перевидал много подобных зрелищ. Мне казалось, единственный триумф, способный вызвать интерес Цезаря, — тот, на котором почести будут воздаваться ему самому. Правда, вероятность того, что он дождется подобного счастливого дня, весьма мала.

— Доживет ли Цезарь до своего триумфа — еще один вопрос, пока что не имеющий ответа, — важно изрек Милон.

— Если доживет, значит, мир сошел с ума. Что творится в Риме, Тит? — вопросил я, ощущая, что более не могу сдерживать своего негодования. — Впервые в истории человечества нам удалось создать жизнеспособную республику. Но ныне сами основы ее находятся под угрозой, и причина тому — подлые козни низких людей. А ведь до поры до времени наша государственная система работала безупречно. Народные собрания, собрание центурий, сенат и консулы решали абсолютно все проблемы, и мы прекрасно обходились и без царей. Время от времени, когда того требовали обстоятельства, у нас появлялись диктаторы. Но власть их была ограничена шестимесячным сроком, и когда тревожный период проходил, диктатор возвращал свои полномочия сенату и народу. А теперь делами в Риме заправляют военные авантюристы, подобные Помпею, плутократы, подобные Крассу, и демагоги, подобные Клодию. Как мы могли такое допустить?

Милон потянулся и склонил голову на сложенные руки.

— Времена меняются, Деций, и прошлого не вернуть, — неспешно произнес он. — Система управления, которую ты считаешь безупречной, идеально подходила для маленького государства, только что сбросившего власть чужеземных царей. Она продолжала работать и в могущественном городе-государстве, подчинившем себе почти всю Италию. Но нынешний Рим — уже не город-государство. Он превратился в огромную державу, которая простирается от Геркулесовых столпов до Азии. Испания, львиная доля Галлии, Греция, острова, южное Средиземноморье — Африка, Намибия, Мавритания. Все это владения Рима. И кто управляет всем этим? Сенат!

И Милон громко расхохотался.

— Человечество не знало более успешного органа управления, чем сенат, — изрек я с гордостью, вполне приставшей новоиспеченному сенатору.

— Чушь, — пренебрежительно отмахнулся Милон. — Ты знаешь не хуже меня, что в большинстве своем сенаторы — корыстолюбивые ничтожества, озабоченные лишь собственными интересами. Они стали сенаторами лишь на том основании, что их предки тоже были сенаторами. Подумай сам, Деций, разве эти люди достойны управлять колоссальным государством? Их единственная заслуга в том, что их прапрадеды были богатыми землевладельцами. По крайней мере, авантюристы, которых ты так презираешь, ставят перед собой хоть какие-то цели и из кожи вон лезут, чтобы их достичь. Да, они строят козни, но, по-моему, строить козни лучше, чем почивать на лаврах.

— Значит, ты согласен отдать власть в Риме Клодию? — саркастически осведомился я.

— Нет, не согласен. Но вовсе не потому, что это противоречит конституции. Я ненавижу Клодия и намерен в ближайшее время избавить мир от его присутствия. А ты, как ты собираешься от него обороняться? Помимо моей дружбы, есть у тебя хоть сколько-нибудь надежная защита?

— Далеко не все люди в Риме покупаются на демагогию Клодия, — заявил я. — Если его приспешники сунутся в мой дом в Субуре, мои соседи дадут им достойный отпор.

— Прости меня, Деций, твои соседи ценят твое бесстрашие и отвагу, а на твои республиканские убеждения им ровным счетом наплевать. Если Клодий достигнет желаемого, перейдет в плебейское сословие и получит должность трибуна, то вряд ли тебе стоит рассчитывать на лояльность живущих рядом простолюдинов. Всем гражданам Рима Клодий обещает бесплатное зерновое пособие. Вряд ли кто-то устоит против этого, друг мой.

— Не думаю, что свободные граждане падки на подобные обещания, — процедил я, сознавая, что говорю в точности, как мой отец.

— Свобода бедняков — всего лишь пустой звук, потому что бедность — одна из разновидностей рабства, — возразил Милон. — Времена, когда граждане Рима гордились своей свободой, остались в прошлом и не вернутся уже никогда. Ныне свободные граждане объединяются в банды и действуют соответствующим образом.

— А ты, будучи главарем одной из самых крупных банд, намерен управлять Римом.

Эту фразу я произнес скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Лучше я, чем Клодий.

— С этим я не спорю.

Аргументы были исчерпаны. Я оглядел бани, убранство которых, несмотря на свою аскетическую простоту, отличалось большим вкусом.

— Очень удобно, когда бани находятся под боком, — заметил я.

— Они принадлежат мне, — сообщил Милон. — Как, впрочем, и весь квартал.

— О, значит, речь идет не просто об удобстве, а о политической стратегии, — усмехнулся я.

— Я всегда смотрю вперед. Кстати, раз уж ты здесь, не хочешь ли опробовать на себе искусство моего массажиста? — Милон указал на низкую дверь. — После того как хорошенько разогреешься, он может тобой заняться.

— Меньше всего на свете мне хочется, чтобы кто-то мял мое многострадальное тело, — невольно поморщившись, пробурчал я.

— И все же попробуй, — не отставал Милон. — Мой массажист привык иметь дело с ранеными бойцами.

Отказать в чем-нибудь Милону не представлялось возможным, и я покорно отправился к массажисту. К моему удивлению, он не причинил мне ни малейшей боли. Этот здоровенный кретонец оказался в своем деле таким же мастером, как Асклепиод — в своем. Его огромные ручищи были сильными и грубыми, касаясь здоровой плоти, но, доходя до пораженных участков тела, моментально становились осторожными и мягкими. Когда он закончил массаж, я чувствовал себя почти здоровым. Мои мускулы и суставы вновь стали гибкими и подвижными, и раны беспокоили уже намного меньше. Пожалуй, я даже смог бы принять участие в новом сражении, хотя вряд ли проявил бы чудеса ловкости.

В голове моей упорно вертелся один неразрешенный вопрос. Я знал, что ответ на этот вопрос существует, и сейчас настало время отыскать его. По дороге из бань Милона на Авентин я с удовольствием ощущал, насколько легче двигаться моим оживленным массажем мышцам. Легкий свежий ветерок приятно овевал мое лицо, облегчая подъем на холм.

Вскоре я оказался у ступеней величественного храма Цереры. Отсюда открывался вид, на редкость красивый даже для Рима, где они сплошь и рядом. Помимо своего религиозного назначения, храм, посвященный могущественной богине земледелия, служил также местом, где находились приемные эдилов. Здесь находились не только плебейские эдилы, в ведении которых находился зерновой рынок, но и курульные эдилы, принадлежавшие к патрицианскому сословию.

На лестнице храма царило оживление, поскольку вскоре должен был начаться обряд, посвященный пахоте и севу. Так как храм был посвящен богине, вокруг меня сновали почти исключительно женщины, а также одетые в белоснежные туники дети, которым предстояло участвовать в церемонии. Они шествовали тихо и торжественно, явно сознавая важность порученной им миссии, и несмотря на то что меня тоже ожидало важное дело, я замедлил шаг, чтобы ими полюбоваться.

В глубине я сознавал, что циничные слова Милона соответствуют истине. Тем не менее сознание того, что я гражданин Рима, по-прежнему наполняло меня гордостью. Глядя на знатных римлянок и их невинных отпрысков, благоговейно готовящихся к священному ритуалу, я не мог поверить, что среди почтенных римских мужей есть низкие души, способные использовать в корыстных целях древний и священный институт сената.

В полуподвале я не без труда отыскал помещение, где располагались курульные эдилы. Тесная комната, освещенная тусклым светом свечей, была сплошь заставлена столами и завалена свитками папируса. Именно здесь я увидел того, кто был мне нужен — Лиция Домиция Агенобарба. Заметив меня, он поспешно отодвинул кипу документов, которые просматривал, встал и протянул мне руку.

— Не могу выразить, как я рад твоему приходу, Метелл, — произнес он. — Помимо удовольствия тебя видеть, твой визит позволяет мне отвлечься от этих скучных счетов и описей. К тому же мне есть что тебе сообщить. Я даже собирался послать к тебе раба. Мне удалось кое-что узнать об убитой женщине.

— Отлично! — воскликнул я. — И что же ты узнал?

— Она жила в поместье неподалеку от Рима. По рождению рабыня, но шесть лет назад получила свободу.

— И кому принадлежит поместье? — нетерпеливо вопросил я. — Кто дал ей свободу?

— Гай Юлий Цезарь, — последовал ответ.

Откровенно говоря, я был не слишком удивлен. Все нити в этом деле вели к Цезарю. Дом Цезаря, долги Цезаря, амбиции Цезаря… Теперь ко всему этому прибавилась вольноотпущенница Цезаря. Да, я совсем позабыл о несчастной жене Цезаря, которой не удалось быть выше подозрений. Как ни странно, до сих пор все это прекрасно удавалось ее супругу. Я был так увлечен Помпеем и Клодием, что не уделял Цезарю должного внимания. Впрочем, надо признаться откровенно — я не хотел считать его главным подозреваемым, поскольку он был связан родством с Юлией.

Сказать, что Юлия вскружила мне голову столь же сильно, как когда-то Клодия, было бы несправедливо. Но я ощущал в ней родственную душу, разделявшую мои увлечения и склонности. Я давно заметил, что порядочность и великодушие становятся редкостью среди римских женщин, по крайней мере среди представительниц высшего сословия. А теперь я встретил девушку, которую в своем воображении наделил этими добродетелями, получил от ее дяди брачное предложение, и розовая пелена лишила мой взор остроты. Нет, твердо сказал я себе, больше я не допущу, чтобы мои чувства одержали верх над разумом.

Тот, кто намерен верно служить сенату и народу Рима, должен обладать железной волей и держать свои желания в узде. Я не раз совершал досадные просчеты, оказываясь во власти женского очарования. Когда же я научусь делать выводы из собственных ошибок? Кстати, ведь Юлия упоминала, что ее дядя проявляет настойчивый интерес к моей персоне и моим занятиям. Но даже это не заставило меня насторожиться.

На обратном пути из храма Цереры я чувствовал, что голова у меня идет кругом. События и обстоятельства так причудливо переплелись и перепутались, что я не представлял, как в этой путанице разобраться. И хуже всего, я понимал, что мое расследование зашло в тупик. Я уже разговаривал со всеми, кто имел отношение к порученному мне делу. Исключение составлял лишь Помпей, но на то, что он снизойдет до беседы со мной, не стоило и рассчитывать.

Но помимо этой важной персоны я упустил еще одну, ничтожную, но все же имеющую прямое отношение к случившемуся, пронеслось у меня в голове. Надо немедленно исправить это упущение. Тем более разговор вряд ли будет долгим и утомительным. В моем нынешнем состоянии телесного и духовного упадка мне не вынести напряженного умственного противостояния. Размышляя подобным образом, я свернул к дому Лукулла.

В атрии меня встретил дворецкий:

— Чем я могу тебе служить, сенатор? Господина и госпожи нет дома.

— Не важно. Я занимаюсь расследованием прискорбного события, недавно произошедшего в доме великого понтифика.

— Да, сенатор, господин сообщил нам об этом и приказал оказывать тебе всяческое содействие, — кивнул дворецкий.

Очень любезно со стороны Лукулла, отметил я про себя.

— Тем лучше. Мне известно, что среди здешних рабов есть некая женщина, играющая на арфе. Именно она обнаружила злоумышленника, проникшего на ритуал. Я бы хотел задать ей несколько вопросов.

— Я немедленно приведу ее, сенатор.

Дворецкий проводил меня в маленькую приемную и поспешил прочь. Меня несколько удивило, что дворецкий огромного дома, позабыв о своем высоком положении, взял на себя труд лично выполнить подобное поручение, в то время как вокруг слонялось без дела множество рабов. Но когда он вернулся, я все понял. Его сопровождала не одна, как я ожидал, а две женщины — красивая юная гречанка в простом и скромном платье и почтенная матрона средних лет. Эта, напротив, была одета богато и пышно, а чертами лица напоминала Лукулла.

— Я — Лициния, старшая сестра Лукулла, — произнесла она. — Мой брат сказал, что все мы должны по мере возможностей помогать тебе. Ты можешь поговорить с этой девушкой. Но я буду присутствовать при разговоре, дабы удостовериться, что она не сказала ничего запретного.

— Я все понимаю, благородная Лициния, — молвил я.

Попробуй тут заниматься расследованием, когда вокруг одни запреты, вздохнул я про себя. Но изменить ситуацию было не в моей власти, и я опустился на стул. Женщины устроились на скамье напротив. Молодая гречанка выглядела несколько испуганной. Впрочем, рабы всегда выглядят испуганными, когда им случается разговаривать с человеком, облеченным властью.

— Тебе нечего бояться, милая, — обратился я к ней. — Я всего лишь хочу установить последовательность событий, произошедших той ночью. Никаких подозрений на твой счет у меня нет и быть не может. Прежде всего скажи, как твое имя?

— Филлис, господин, — ответила она с робкой улыбкой.

— И ты музыкантша?

— Да, господин, я играю на арфе.

— Именно в качестве арфистки ты присутствовала в ту ночь на ритуале в честь Доброй Богини? Возможно, этот вопрос кажется тебе пустым, — добавил я, заметив мелькнувшее в ее глазах удивление. — Но именно так тебя будут спрашивать, когда ты будешь давать показания в суде.

— Да, господин. Меня позвали, чтобы я играла на арфе.

— Отлично. И когда же ты обнаружила, что на ритуал проник мужчина?

— Как раз в тот момент…

Девушка осеклась и неуверенно посмотрела на свою госпожу, которая ответила ей предостерегающим взглядом.

— Как раз в тот момент мы не играли, — с запинкой продолжала гречанка. — Я увидела, что в вестибюль входит женщина-травница и с ней кто-то еще. Травница осталась в вестибюле, а ее спутница… спутник… он направился в атрий. Она догнала его и схватила за руку, словно хотела остановить. Но он стряхнул ее руку и вошел в атрий. Тут я его и узнала.

— Понятно. Но я слышал, лицо его скрывала густая вуаль. Как же тебе удалось разглядеть, что это мужчина? Ведь в атрии, скорее всего, царил полумрак.

— Лица я не разглядела, господин. О том, что это мужчина, я догадалась по походке. Господина Клодия я видела много раз, он часто приходит в этот дом, чтобы повидаться со своей сестрой, моей госпожой Клавдией. А еще я узнала кольцо, которое он носит на руке. Стоило мне увидеть это кольцо, я сразу поняла, кто это. Тогда я закричала, что на ритуал проник мужчина. Мать верховного понтифика подбежала к Клодию и сорвала вуаль.

— Представляю, какой шум поднялся. Насколько я понял, ты разоблачила Клодия сразу после того, как он явился в дом?

— Нет, господин, — покачала головой девушка. — Он и травница провели в доме много времени. Я видела, они пришли в самом начале вечера, когда благородные римлянки только начали собираться.

— Вот как? Ты уверена?

— Уверена, господин. Я ведь уже третий год подряд играю на арфе во время этого ритуала. Эту травницу я сразу узнала по пурпурному платью.

Мысленно я честил себя последними словами. Слишком доверившись свидетельствам тех, кто сам говорил с чужих слов, я совершил очередной просчет. Так бывает очень часто — один из свидетелей выскажет ошибочное утверждение, и оно, никем не опровергаемое, начинает восприниматься как неоспоримый факт. Если бы я дал себе труд расспросить арфистку раньше, у меня сложилась бы совсем иная картина событий, и, возможно, травница осталась бы жива. Кстати, звали ее Пурпурия, и, судя по всему, платье пурпурного цвета являлось отличительным знаком, свидетельствующим о ее ремесле. Тут мне в голову пришла еще одна мысль.

— Значит, ты узнала травницу по платью, а не по лицу? — спросил я девушку.

— Я не могла разглядеть ее лица, господин. На ней была вуаль.

— Похоже, в ту ночь вуали пользовались большим спросом. Под вуалью скрыл свое лицо не только Клодий, но и Пурпурия. Благородная Фауста, как я слышал, тоже явилась под вуалью.

— Тебя ввели в заблуждение, сенатор, — подала голос Лициния. — Благородная Фауста, — тут она слегка поморщилась, как это принято у добропорядочных матрон, упоминающих о знатных особах со скандальной репутацией, — в ту ночь оставалась здесь, в доме Лукулла.

— Понятно, — кивнул я. — А ты присутствовала на ритуале, благородная Лициния?

— Я была нездорова и тоже осталась дома. Что касается Фаусты, она совершенно равнодушна к религиозным обрядам и не проявила ни малейшего желания участвовать в предварительной церемонии, на которую допускаются незамужние женщины.

Итак, одно свидетельство подтверждает присутствие Фаусты на ритуале, два — отрицают. Но первое свидетельство исходило от Юлии, а мне по-прежнему не хотелось подвергать ее слова сомнению.

— Примите мою благодарность, — произнес я, поднимаясь. — Согласившись поговорить со мной, вы обе весьма способствовали успеху моего расследования.

— Рада слышать, — отозвалась Лициния. — Надеюсь, суд непременно состоится и злоумышленник получит по заслугам. До чего мы дойдем, если будем позволять безнаказанно осквернять священные ритуалы? Гнев богов падет на Рим.

— Мы не должны допустить этого, — с пафосом произнес я.

Осквернение ритуала меня больше не интересовало — даже в малой степени. В ту ночь в доме Цезаря произошло еще одно, куда более важное событие, и я был полон решимости разузнать о нем все. Уже направляясь к дверям, я обернулся.

— Филлис?

— Да, господин.

— Насколько я понял, Клодий и травница вышли в вестибюль из какого-то коридора. Тебе известно, куда он ведет?

— В заднюю часть дома, господин.

— То есть туда, куда удалились незамужние женщины после того, как предварительная церемония завершилась?

Девушка на несколько мгновений задумалась:

— Нет, покои, куда ушли те, кто не замужем, на другой стороне дома. А тот коридор, из которого они вышли, ведет в покои верховного понтифика. Иногда нас, рабов, отсылают туда, когда в наших услугах нет необходимости.

— Но в этом году вас туда не отсылали?

— Нет, господин.

Еще раз поблагодарив обеих женщин, я покинул дом Лукулла. Головоломка, над решением которой я бился, по-прежнему не хотела складываться в отчетливую картину. Но я чувствовал, что отыскал наконец самый важный фрагмент и теперь близок к решению. Оставалось лишь найти для этого фрагмента соответствующее место, и я смогу воспроизвести события той ночи, столь богатой загадками и тайнами. Ночи, когда и мужчины, и женщины прятали свои лица под вуалями.

Гермес ждал меня у ворот. Мальчишка не терял времени даром и, пока я беседовал с арфисткой, успел отнести домой банные принадлежности. Я сделал ему знак следовать за собой. Гермес повиновался, и случайно оглянувшись несколько минут спустя, я увидел, что он бредет, опустив голову и сцепив руки за спиной. Паршивец явно подражал мне.

— Ты что, решил надо мной позабавиться? — рявкнул я, останавливаясь.

— Кто, я? — с невинным видом воскликнул Гермес. — Знаешь, господин, я слышал, что со временем рабы всегда становятся похожими на своих хозяев. Наверное, со мной уже произошло что-то в этом роде.

— Ты ври, да не завирайся, — предупредил я. — Насмешек я не потерплю.

— Кто бы в этом сомневался, господин!

Мы продолжили путь.

— Я вот что хотел спросить, господин, — донесся до меня голос Гермеса. — Вот ты все ходишь по чужим домам, всех о чем-то расспрашиваешь, а кто-то даже пытался тебя убить. Зачем тебе все это?

— Как это зачем? — возмутился я. — Я намерен раскрыть преступление и вывести злоумышленников на чистую воду. Прежде мне уже удавалось совершить нечто подобное.

— А сейчас ты уже смекнул, где собака зарыта?

— Пока нет, но чувствую, ключ уже у меня в руках. Для того чтобы свести концы с концами, мне требуется лишь спокойно обо всем поразмыслить.

— Не знаю, как ты, господин, а я не люблю размышлять на пустой желудок, — многозначительно изрек Гермес.

— Сейчас, когда ты об этом упомянул, я понял, что тоже успел проголодаться. Немудрено, ведь завтракал я уже давно. Посмотрим, что нам может предложить этот квартал.

К счастью, лавки, торгующие съестным, в Риме можно найти везде. Зайдя в одну из них, мы купили хлеба, копченого мяса, маринованной рыбки, оливок, кувшин вина и удалились в ближайший общественный сад для подкрепления своих телесных и умственных сил. Сидя на скамье, мы уплетали за обе щеки и поглядывали на прохожих. В саду было на удивление многолюдно, и хотя час был неподходящий, вокруг сновало множество уличных торговцев.

— Разрази меня Юпитер! — воскликнул я. — Завтра же триумф Помпея! Я чуть было об этом не забыл. Все эти люди прикидывают, где занять хорошее место.

— Зрелище, наверное, будет обалденное! — заявил Гермес, яростно работая челюстями и чавкая.

— Еще бы, — буркнул я. — Для того чтобы устроить себе триумф, Помпей ограбил полмира.

— А разве мир существует не для того, чтобы римляне могли его грабить?

Гермес произнес эти слова без тени горечи или насмешки, которых можно было ожидать от раба-чужеземца. Как большинство домашних слуг, он надеялся рано или поздно получить свободу и стать гражданином Рима. А граждане Рима непоколебимо уверены в своем праве пользоваться трудом всех прочих наций.

— Не уверен, что боги, создавая мир, собирались отдать его во власть Рима, — заметил я. — Но все вышло именно так.

— Все эти варвары должны быть довольны, что оказались полезными Риму, — продолжал разглагольствовать Гермес.

— Хотя имя у тебя греческое, ты рассуждаешь, как истинный римлянин, — усмехнулся я. — Со временем из тебя получится превосходный гражданин.

Мимо нас пробежали какие-то люди в синих туниках, державшие в руках ведра с краской и кисти. Остановившись у глухой стены, предназначенной для объявлений о празднествах и Публичных играх, они с поразительной скоростью принялись выводить на ней расписание грядущих торжеств. Надписи, сделанные на стене прежде, были предварительно забелены, чтобы освободить место для свежих новостей. Я подозвал одного из этих писак и дал ему монетку.

— Что вы там выводите? — осведомился я.

— Расписание на завтра, сенатор. Вы же знаете, празднества продлятся несколько дней. И каждое утро мы будем сообщать о том, какие развлечения ожидают римлян. Большая мунера, которую все ждут, начнется только через три дня.

— И что же будет завтра?

— Прежде всего, несколько театральных представлений. В двух старых деревянных театрах будут выступать итальянские мимы, а в новом театре, что Помпей построил на Марсовом поле, дадут настоящую греческую трагедию, в костюмах и масках. Театр еще не достроен, но для патрициев там хватит места.

— Какая досада, — вздохнул я. — Я-то предпочитаю итальянских мимов, но сенат в полном составе наверняка решит отправиться в театр Помпея. Как называется трагедия?

— «Троянки», господин.

— Ее автор Софокл, верно? — уточнил я. — Или Эсхил?

— Еврипид, сенатор, — ответил он, и в глазах его мелькнула тень сожаления о столь прискорбном невежестве.

— Да, я помню, один из этих греков. Но, может, позднее нас порадуют чем-то более занимательным?

— После театрального представления начнутся показательные бои. Все гладиаторы, которым предстоит участвовать в великой мунере, продемонстрируют свое мастерство, сражаясь деревянным мечами.

— Это уже лучше, — кивнул я. — Конечно, подобное зрелище не так возбуждает, как настоящий смертный бой, но все-таки горячит кровь. А когда состоится триумфальное шествие?

— Послезавтра, сенатор. То будет зрелище, равного которому Рим еще не видел. В процессии будут участвовать дикие звери, которых Помпей захватил во время своих походов. Потом гладиаторы будут сражаться с этими свирепыми хищниками на арене. Львами, медведями и буйволами римлян уже не удивишь, но там будут леопарды, тигры, дикий вепрь невероятных размеров, белый медведь, которого поймали на дальнем севере, и…

— Звучит впечатляюще, — перебил я. — Триумф победителя — вот лучшее средство поднять дух римлян и напомнить им о том, как велико могущество нашей республики. А ныне именно Гней Помпей Магнус является живым воплощением Рима, его доблести и славы.

— Ты прав, сенатор, — кивнул мой собеседник, однако на лицо его набежала тень сомнения. Поклонившись мне на прощание, он вернулся к своей работе.

— Знаешь, господин, на твоем месте я бы поостерегся распускать язык в таких многолюдных местах, — недовольно заявил Гермес.

— А что я такого сказал? — делано возмутился я. — Неужели римский гражданин, к тому же сенатор, не может публично выразить свое искреннее восхищение такими ловкими выскочками, как Помпей, Красс и даже Юлий Цезарь?

— Конечно, мне, презренному рабу, интересоваться политикой не пристало, — пробурчал Гермес. — Но если разговор зашел о политике, скажу — лучше тебе спрятать куда подальше свое мнение обо всех этих важных особах.

— Нет, я не собираюсь лизать пятки проходимцам! — изрек я с пафосом, которому позавидовал бы Катон. — Я пытался прикончить Клодия прямо на глазах старшего претора, и, возможно, мне придется заплатить за это немалый штраф. Но я полагаю, закон не станет меня карать, если я публично выскажу свое мнение о военном авантюристе низкого происхождения.

— Закон тут ни при чем, — пожал плечами Гермес. — Помпей и сам с тобой разберется. Возможно, он уже пытался тебя убить.

— Что ты такое несешь?

— Ты забыл, что тебя пытались отравить? Может, тебе и раньше случалось перейти дорогу Помпею?

— Случалось, — кивнул я.

В чем в чем, а в покушении на мою жизнь Помпея я никак не подозревал. Наверное, так получилось потому, что недостатка в подозреваемых у меня не было.

— Но, если говорить откровенно, я слишком мелкая птица, чтобы привлечь внимание Помпея. — По крайней мере, прежде я утешал себя именно этими соображениями. — К тому же так мне говорили другие люди — из тех, кого малозначительными никак не назовешь.

— Господин, конечно, я — всего лишь ничтожный раб, а Помпей — величайший покоритель народов со времен Александра Македонского, — заявил Гермес. — Но даже мне известно: самый ничтожный из врагов заслуживает смерти.

— Над твоими словами стоит подумать, — вздохнул я. — Возможно, от тебя тоже будет какой-то толк, хотя на этот счет у меня есть серьезные сомнения. Давай разложим все факты по порядку. После того как Нерон попытался меня отравить, он отправился в дом Целера. Я сразу заподозрил Клодию на том основании, что она сестра моего врага и прежде уже пыталась меня убрать. В прошлом она не раз была пособницей Помпея. Но сейчас его окружает множество этрусков, искушенных в науке убивать. Почему он не использовал кого-нибудь из них?

Мы оба погрузились в раздумье, передавая друг другу кувшин с вином.

— Мне вот что пришло в голову, — нарушил молчание Гермес. — Может, Помпей хотел повернуть дело так, чтобы об убийстве никто не догадался? Поэтому и выбрал яд. Все решили бы, что ты отравился несвежей едой или просто умер от какой-то неизвестной болезни.

— Твои слова не лишены смысла. Я только что вернулся в Рим. И в Галлии легко мог подцепить какую-нибудь опасную хворобу. А он, разделавшись той ночью с беднягой Капитоном, счел, что двое убитых — это явный перебор.

— Значит, ты думаешь, что Капитона тоже убрал Помпей?

Разговор об убийствах доставлял Гермесу удовольствие, которое мальчишка не считал нужным скрывать.

— У него имелись на это веские причины, — кивнул я и рассказал о том, что Капитон выступал против военных поселений, столь важных для Помпея.

Выслушав меня, Гермес тихонько присвистнул:

— А я-то думал, самые опасные люди в Риме — Клодий и Милон. Оказывается, эти великие государственные деятели намного хуже.

— Неплохо сказано, — похвалил я. — Клодий и Милон — это всего лишь главари бандитских шаек, и все их притязания ограничиваются господством на городских улицах. А люди, о которых мы говорим, мечтают господствовать над всем миром. И тому, кто встанет у них на пути, не поздоровится.

— И как ты намерен защищаться, хозяин? Клодий тебе не страшен. Тебе всегда поможет твой друг Милон, а его банда ничуть не меньше банды Клодия. Но Помпея тебе не победить. Сам говоришь, что даже патриции, заседающие в сенате, ничего не могли с ним поделать.

Надо признать, для раба этот мальчишка на удивление здраво судил о политике. Внезапно мне пришло в голову, что наше фамильное поместье в Беневентуме — не такое уж скучное место, как мне казалось раньше. Возможно, укрывшись там на какое-то время, я поступлю весьма разумно.

— Я так думаю, лучше тебе не ссориться с Помпеем, господин, — закончил свои рассуждения Гермес.

— Я вовсе и не имел намерений с ним ссориться, — заметил я. — Проблема в том, что я понятия не имею, каким поступком заслужил его ненависть — если только он действительно ненавидит меня столь сильно, что даже пытался отравить. Одно могу сказать точно — никогда прежде он меня не замечал. Почему же сейчас вдруг решил удостоить мою скромную персону своего лестного внимания?

— Ты ведь знаменит тем, что можешь любого вывести на чистую воду, верно? — спросил Гермес. — Вытащить наружу правду, которую люди предпочитают спрятать. Так, может, Помпей совершил или собирается совершить нечто такое, о чем никто и никогда не должен узнать.

— Гермес, ты поражаешь меня своей сообразительностью, — признался я.

— Я же говорил тебе, что на сытый желудок голова у меня варит намного лучше.

Расследуя любое преступление или заговор, неизбежно сталкиваешься с множеством людей, которые действуют, исходя из самых разных соображений. Поначалу все эти хитросплетения приводят тебя в замешательство. По мере того как фактов и свидетельств в твоем распоряжении становится все больше, голова от них и вовсе начинает пухнуть. Но со временем расследование входит в завершающую стадию, когда каждый добытый факт, подобно звену цепи, точно становится на свое место, не запутывая, а проясняя общую картину. То, что прежде приводило тебя в недоумение, начинает обретать смысл. Я чувствовал, что наконец достиг этой финишной прямой. Моя покровительница, неутомимая муза сыска, витала надо мной, помогая распутать клубок злодеяний, где сплелись воедино жестокость и политические амбиции.

А может, я просто находился под воздействием винных паров?


предыдущая глава | Святотатство | cледующая глава