home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



8

Я оставил труп лежать на улице до утра. Убитый не был моим другом, и я не счел нужным поднимать шум только лишь для того, чтобы разбуженные соседи высыпали на улицу и поглазели на злополучного юнца. Обрекать себя на бессонную ночь у меня тоже не было ни малейшего желания. День выдался тяжелый, и я буквально валился с ног от усталости. Поэтому я ограничился тем, что высыпал на мертвеца пригоршню земли, и вошел в дом. Прежде чем отправиться спать, я приказал Гермесу замочить окровавленную тунику в ведре с водой. Будучи ограничен в средствах, я не мог позволить себе роскоши покупать рабу новую одежду.

Спал я так крепко, словно сам был трупом, а проснулся бодрым и отдохнувшим. Катон принес мне таз для умывания, кувшин и завтрак. Я побрызгал в лицо водой, и, жуя хлеб с сыром, стал припоминать события предыдущего дня. После того как мое затуманенное сном сознание окончательно прояснилось, я понял, что день был, мягко говоря, насыщенный. Пытаясь привести мысли в порядок, я принялся за вареные яйца и фрукты и завершил завтрак сухарями, размоченными в сладком вине. Я всегда завтракал в постели, хотя отец бранил меня за эту привычку, утверждая, что так поступают лишь изнеженные распутники. Кстати, негодование моего родителя вызывали не только завтраки в постели, но и завтраки вообще. Он считал, что утренняя трапеза — обычай, не свойственный римлянам, и распространение этого обычая свидетельствует о падении нравов. Возможно, он был прав, но я предпочитал начинать день, как следует подкрепив свои силы.

Едва я успел поесть, как в комнату вошел Катон.

— Господин, у нас неприятности, — сообщил он.

— В чем дело? — с самым невинным видом осведомился я. Про себя я решил, не стоит сообщать кому-либо, что минувшей ночью я обнаружил труп. — И где Гермес?

— Он болен. Говорит, у него болит живот. Утром я обнаружил в ведре с водой его тунику. Видно, шельмец испачкал ее прошлой ночью.

— Прикажи этому гнусному притворщику немедленно явиться ко мне, — распорядился я.

— Господин, он не притворяется, — возразил Катон. — Он заблевал всю комнату.

— Удивляюсь, до чего этот негодный мальчишка изобретателен по части способов досаждать мне, — проворчал я, поднимаясь с постели.

Стоило мне открыть дверь кубикула, где спал Гермес, в нос мне ударил кислый запах рвоты. Мальчишка, скорчившись на тюфяке, прижимал руки к животу. Я наклонился, потрогал его лоб и, убедившись, что жара нет, облегченно вздохнул. В довершение всех проблем не хватало еще, чтобы среди моих рабов вспыхнула чума.

— Когда это началось? — спросил я.

— Посреди ночи, — простонал Гермес. — Я проснулся от жутких резей в животе.

Лицо его, только что багровое, внезапно побелело. Он глубоко вздохнул и сел на тюфяке.

— Колики то утихают, то начинаются вновь. Сейчас мне не больно, но через несколько минут меня скрутит опять.

— Боли становятся сильнее?

— Нет, — покачал головой Гермес. — Несколько часов назад я думал, что вот-вот протяну ноги. А сейчас мне немного полегчало. И приступы становятся реже.

— Ты ел что-нибудь в доме Милона прошлым вечером?

— А как же. Его слуги отвели меня на кухню, и я наелся так, как никогда не наедаюсь в твоем доме.

— У людей Милона своеобразное чувство юмора, — заметил я. — Не удивлюсь, если они шутки ради подсыпали тебе в еду рвотное снадобье. Я же предупреждал, что от них следует держаться подальше. Милон — мой друг, но все его слуги — мошенники и убийцы.

— Ты был прав, господин, — вздохнул Гермес. — Жаль, что я тебя не послушался.

Последние слова прозвучали вполне искренне. Что ж, мальчишка получил неплохой урок.

— Послушай, Гермес. Я решил, не стоит болтать о том, что прошлой ночью мы обнаружили тело молодого Нерона. Так что держи язык за зубами.

— Хорошо, господин, — кивнул Гермес, слишком измученный для того, чтобы протестовать.

— Рад, что ты все понял. Сейчас я ухожу. Если тебя снова станет рвать, Катон поможет тебе добраться до общественной уборной. Здесь и так не продохнуть от вони.

— Да, господин.

Из кубикула я вышел успокоенным. Болезнь Гермеса, судя по всему, была не заразна и не представляла угрозы для его жизни. Несмотря на скверный характер мальчишки, я чувствовал к нему нечто вроде симпатии. Жизнь научила меня, что покорность раба часто бывает обманчива, и недавний смиренник способен строить самые отчаянные каверзы за спиной своего господина. Иметь рядом такого дерзкого щенка, как Гермес, было даже забавно.

Выйдя на улицу, я увидел, что вокруг трупа уже собралась толпа. Убитый лежал совершенно голым, вся его одежда кучей валялась в стороне. По всей видимости, какой-то ночной прохожий решил избавить мертвеца от всех ценных вещей. Одежда была слишком сильно перепачкана кровью, чтобы кто-то на нее позарился. В утреннем свете мертвое тело выглядело по-детски хрупким, и неожиданно для себя самого я ощутил приступ жалости. Конечно, этот юнец пытался меня отравить. Но он был всего лишь жалким несмышленышем, которого втянули в жестокие и опасные игры взрослых мужчин.

Соседи вопросительно смотрели на меня, ожидая распоряжений. Я был единственным сенатором, проживающим поблизости, и, естественно, люди видели во мне представителя власти. Взгляд мой выхватил из толпы дозорного, по всей видимости, только что сменившегося с поста. Каска висела у него на руке.

— Немедленно отправляйся к городскому претору, — приказал я. — Сообщи ему, что в Субуре убит патриций.

Красные патрицианские сандалии ночной вор не тронул. Даже последний глупец способен понять, что всякий, рискнувший продать подобную вещь, сразу навлечет на себя подозрения.

— Интересно, а что патриций делал в Субуре? — раздался в толпе чей-то голос.

Этот вопрос уже приходил мне в голову. Хотя в последнее время мои умственные способности самым прискорбным образом ослабели, у меня хватило ума догадаться — то, что Нерон был убит у самых моих дверей, вряд ли возможно приписать простому совпадению. По всей вероятности, его послали сюда завершить начатое, что он два дня назад провалил в доме Капитона. Но если это так, почему сам оказался жертвой, а не убийцей? Все обстоятельства указывали на то, что смерть Капитона и покушение на меня как-то связаны между собой.

— Разрез на шее сделан на редкость аккуратно, — заметил кто-то.

По соседству со мной проживает множество знатоков, которые превосходно разбираются в ножевых ранах.

Когда на улице собрались все мои клиенты, я пригласил их в дом. Мне предстояло исполнить обязанность, которой я никак не мог пренебречь. Один из клиентов привел с собой мальчика-раба, услугами которого я и воспользовался.

— Ты знаешь, где находится дом Клодия? — спросил я.

Мальчик утвердительно кивнул.

— Ступай и сообщи ему, что его мертвый родственник лежит на улице в Субуре.

— Я должен сам поговорить с Клодием? — пробормотал мальчик, и глаза его полезли на лоб от страха.

— Скорее всего, тебе придется разговаривать с его дворецким. Если Клодий захочет тебя о чем-то спросить, тебе нечего бояться. Он не настолько глуп, чтобы причинять вред чужой собственности. Давай, беги.

Мальчик выбежал вон, и через несколько минут в дом мой явился государственный чиновник в сопровождении одного-единственного ликтора. Я видел его первый раз в жизни.

— Я Луций Флавий, — представился он, — служитель суда городского претора. Это ты обнаружил тело, сенатор?

— Нет, его обнаружили мои соседи, — не моргнув глазом, солгал я. — Судя по всему, еще раньше его обнаружил уличный вор.

— Ты знал убитого?

— Да. Это Аппий Клавдий Нерон. Я познакомился с ним два дня назад, в доме Метелла Целера. Он — родственник Публия Клодия. Я уже послал к Клодию гонца, и, полагаю, вскоре он прибудет сюда и заберет тело.

— Этим он избавит меня от лишних хлопот. Насколько я понял, нынешняя жертва убита тем же способом, что и Мамерций Эмилий Капитон.

— В тот вечер, когда Капитон был убит, Нерон находился среди его гостей. Но я не знаю, есть ли связь между этими двумя смертями и в чем она состоит.

— Друзья Клодия часто умирают не своей смертью, — пожал плечами Флавий. — Но думаю, на сей раз обошлось без его участия. Прости мои слова, но здешние места пользуются дурной славой. Возможно, юноша просто искал непристойных развлечений, которыми изобилует эта часть города, и на свою беду встретил уличного убийцу. Богато одетым людям не стоит забредать в подобные кварталы, да еще в одиночестве.

— Твои слова более чем справедливы, — кивнул я.

Про себя я отметил, что Нерон не имел привычки разгуливать по городу в одиночестве. В дом Капитона он явился в сопровождении целой свиты рабов. Но если минувшей ночью он замышлял меня убить, лишние свидетели были ему совершенно ни к чему.

— Полагаю, мне стоит подождать, пока Клодий заберет тело, — заметил Флавий.

Я пригласил его в свою комнату и приказал Катону подать вина и фруктов. Флавий с радостью принял приглашение. Вскоре я выяснил, что в этой жизни существует многое, интересующее его куда больше, чем убийство Нерона.

— Мы с тобой прежде не были знакомы, сенатор, — заметил Флавий, опускаясь на кушетку. — Однако тот, кто умеет заводить новых друзей даже при неприятных обстоятельствах, поступает весьма разумно. В следующем году я намерен стать трибуном, и поддержка семейства Метеллов пришлась бы мне весьма кстати.

«Вряд ли у кого-то возникнут сомнения на этот счет», — мысленно усмехнулся я. Дело в том, что в то время Метеллы держали в подчинении значительную часть собрания триб.

— Было бы преувеличением сказать, что мой голос обладает большим весом на семейных советах, — молвил я. — Но утверждать, что ко мне вовсе не прислушиваются, означало бы погрешить против истины. Скажи, какую линию ты намерен проводить в отношении земельных владений для ветеранов армии Помпея?

— Я намерен добиться принятия нового земельного закона, согласно которому всякий, получивший в аренду государственные земли, должен выплачивать часть своего годового дохода. Проект закона я уже обсудил с Цицероном, и он нашел его весьма разумным.

— Неплохо. А как ты относишься к попыткам Клодия перейти в плебейское сословие?

— Став трибуном, я первым делом наложу вето на подобные изменения статуса. Такое вето необходимо, поскольку мне стало известно, что Клодий проталкивает трибуны Гая Хериния. Между ними существует соглашение — Клодий помогает Херинию стать трибуном, а тот, заняв должность, принимает указ, делающий Клодия плебеем.

— Я слышал, добиваясь расположения черни, Клодий идет на самые невероятные обещания, — заметил я.

— И это приносит ему успех, — кивнул Флавий. — Зайди в любую харчевню и послушай, о чем там болтают. Можно подумать, что Клодий — это новый Ромул.

Все это звучало до крайности настораживающе.

— Что ж, если твои взгляды действительно таковы, ты можешь рассчитывать на мою поддержку, — ответил я.

Пока что я еще не знал, в какой степени слова Флавия заслуживают доверия, но надеялся выяснить это в самом скором времени. Мы обсуждали различные политические вопросы до тех пор, пока один из моих клиентов не сообщил, что за телом наконец пришли. Я направился к воротам, клиенты следовали за мной. Опасаться открытого столкновения с Клодием у меня не было никаких причин. Он мог сколько угодно заигрывать с городскими низами. Но мой квартал по-прежнему находился в непререкаемой власти Милона.

Выйдя на улицу, я увидал, что люди Клодия привезли с собой похоронные носилки и теперь толпились около тела, ожидая, пока жрецы завершат священный обряд, после которого к телу можно прикасаться, не осквернив его. Жрец коснулся тела молотком, в знак того, что покойный предается на волю богини, и начал свою обычную канитель с какими-то жидкостями и порошками. Закончив, он кивнул Клодию, который стоял чуть поодаль, не глядя в мою сторону.

Настало время Клодию приступить к выполнению своих обязанностей. Тело положили на носилки, и он склонился над убитым юношей, едва не касаясь его лица губами, и изобразил, что ловит его последнее дыхание. Учитывая, что труп наверняка уже успел окоченеть, ритуал несколько запоздал, отметил я про себя. Но, так или иначе, проделать его было необходимо. Клодий выпрямился, три раза хлопнул в ладоши и провозгласил:

— Аппий Клавдий Нерон! Аппий Клавдий Нерон! Аппий Клавдий Нерон!

После того как он выкрикнул имя убитого в третий раз, толпа женщин и рабов разразилась обычными в таких случаях завываниями. Клодий положил под язык убитого монету, дабы тот мог расплатиться с лодочником, который перевезет его через реку Стикс. После того как рабы подняли носилки, Клодий перестал делать вид, что не замечает меня, и бросил на меня злобный взгляд. Однако до тех пор, пока носилки не скрылись из виду и погребальные стоны не стихли вдали, он хранил молчание.

— Метелл! — процедил Клодий, сочтя, что подходящий момент наконец настал. — Ты убил моего родственника, и я намерен возбудить против тебя судебное дело!

Вне всякого сомнения, он сам не верил в то, что говорил. Своих врагов Клодий предпочитал отправлять в царство мертвых без всякого судебного разбирательства.

— Вижу, нынешним утром твой рассудок помрачен сильнее, чем обычно, Клодий, — бросил я. — Если бы я хотел убить несчастного юношу, то не стал бы делать этого напротив собственных дверей. Всякий, кто наделен хоть каплей разума, поймет, что это дело рук того же убийцы, что лишил жизни и Мамерция Капитона. Когда Капитон был убит, я находился в его триклинии, и несколько самых почтенных мужей Рима могут подтвердить это.

О том, что в тот вечер Аппий сам пытался отравить меня, я счел за благо умолчать. Всякий, услышавший это, непременно решил бы, что у меня имелся веский повод расквитаться с юношей.

— Я не сказал, что ты убил его собственной рукой! — рявкнул Клодий. — Всем известно, ты скверно владеешь кинжалом. Тут работал наемник, которого ты подослал.

Головорезы, стоявшие за спиной Клодия, издали нечто вроде угрожающего рычания, но я и бровью не повел. На крышах всех ближайших домов стояли мои соседи, приготовившие столь обширный запас камней, что его хватило бы для строительства небольшого города. Я знал, что как только ситуация станет для меня угрожающей, эти камни полетят в головы моих врагов.

— Если ты хочешь возбудить против меня судебное преследование, тебе известно, как это делается, — усмехнулся я. — Но вряд ли человек, над которым тяготеет обвинение в святотатстве, способен выступить на суде в качестве обвинителя.

При этих словах мои клиенты разразились хохотом, а Клодий побагровел от гнева.

— Раз так, не будем беспокоить суд! — процедил он.

Я увидел, как в толпе его прихлебателей засверкали кинжалы, и спиной ощутил, как мои сторонники прочнее сжали камни, дубинки и мечи. Пальцы мои нащупали цестус, спрятанный в складках туники. Что ж, последние несколько дней выдались утомительными, а что бы там ни говорили философы, хорошая драка — неплохой способ снять напряжение. Я всегда считал, что для поддержания телесного и душевного здоровья человеку необходимо время от времени выпускать пар. Мы были готовы перейти к самым решительным действиям, когда произошло нечто неожиданное.

Толпа расступилась, словно по волшебству, освобождая путь глашатаю в белой тунике, с посохом из слоновой кости в руках.

— Дорогу! — кричал он. — Дорогу верховному понтифику!

В мгновение ока кинжалы и дубинки исчезли. Я спрятал цестус под тунику. Толпа погрузилась в молчание.

Между двумя враждебными группами важно прошествовал Гай Юлий Цезарь. На нем была великолепная тога, пола, обернутая вокруг головы, говорила о том, что верховный понтифик находится при исполнении своих священных обязанностей. Он медленно повернулся, и люди испуганно подались назад под его грозным орлиным взглядом. Я впервые наблюдал, как Цезарь управляет толпой, и признаюсь, его мастерство произвело на меня сильное впечатление. Теперь я понял, почему на огромных народных собраниях он обладает столь непререкаемым влиянием. В сенате его величественные манеры казались напыщенным позерством, а здесь, посреди толпы простолюдинов, он выглядел богом, спустившимся на землю. Мысленно я отметил, что он будет отлично смотреться, вдохновляя войска на бой пламенной речью.

— Граждане Рима! — провозгласил он, точно выбрав момент, когда напряженное ожидание достигло своего высшего накала. — На этой улице был злодейски убит благородный юноша, представитель одной из самых древних римских семей, патриций из рода Клавдиев. Неужели вам мало одной смерти? Неужели вы намерены возбудить гнев богов и навлечь на Рим бесчисленные бедствия, проливая кровь в присутствии верховного понтифика?

На булыжники, покрытые кровью Нерона, Цезарь не обращал внимания. Возможно, считалось, что запекшаяся кровь не оскорбляет взора понтифика. Люди, внимавшие ему, смущенно потупились, даже головорезы Клодия выглядели растерянными и пристыженными.

— Понтифик, мы никогда не дерзнем оскорбить твоего сана, — с пафосом произнес Клодий. — Но мой родственник убит, и я уверен, этот человек, — Клодий направил на меня указующий перст, — является виновником этой смерти.

— Рим — это государство, где действует власть законов, — заявил Цезарь. — Суд, а не одержимая яростью толпа, должен решать, кто виновен в убийстве. Я приказываю вам всем разойтись по домам. Когда страсти успокоятся и вы сможете вести себя так, как приличествует достойным гражданам, мы отыщем виновного и воздадим ему должную кару. А сейчас расходитесь!

Последние его слова прогремели над головами притихшей толпы, точно гром, ниспосланный Юпитером. Даже самые отчаянные из жителей Субуры поспешили выполнить приказ.

Клодий был так разъярен, что лишился дара речи. Лицо его побагровело, на лбу вздулись вены, а глаза налились кровью, словно он три дня подряд предавался винным возлияниям. Если бы он в довершение ко всему еще высунул язык, то стал бы точной копией тех горгон, что в прежние времена изображались на щитах греческих воинов. Зрелище было на редкость забавное, но продолжалось оно недолго. Под пронзительным взглядом Цезаря багровый румянец на щеках Клодия сменился бледностью. Обретя наконец способность двигаться, он устремился прочь, а его понурая свита побрела вслед за ним.

Через несколько мгновений на улице остались только я и Цезарь. Скажу откровенно, мне давно не приходилось наблюдать подобного чуда.

— Как это произошло, Деций Цецилий? — вопросил Цезарь, устремив на меня свой орлиный взор.

— Зайди в мой дом, Гай Юлий, и я расскажу тебе все без утайки, — ответил я.

Цезарь принял приглашение. Разумеется, я не сдержал своего обещания и рассказал отнюдь не все, а лишь то, что счел нужным. Я сообщил, что впервые встретился с Аппием Клавдием Нероном в доме Целера, потом случайно увидел, как он выходит из шатра травницы, а после мы оба оказались среди приглашенных на обед, который кончился для Капитона столь трагически. О неудачной попытке отравления, равно как и о том, что на труп я наткнулся еще минувшей ночью, я предпочел умолчать.

В завершение своего рассказа я признал, что пребываю в полном недоумении, и при этом ничуть не покривил душой.

— Да, дело на редкость запутанное, — молвил Цезарь.

— Не могу не согласиться с тобой.

— У нас есть веский повод для тревоги, — продолжал он. — Два убийства совершены одним и тем же способом, и оба убитых — патриции.

— Не считая привратника Капитона, — уточнил я. — Он не был патрицием.

— Скорее всего, он разглядел лицо убийцы, — предположил Цезарь. — И тот убрал лишнего свидетеля.

— Вне всякого сомнения, так и было, — кивнул я.

Потом я передал ему все, что Асклепиод сообщил мне относительно нанесенных убийцей ран. Вы спросите, по какой причине я пустился с Цезарем в такие откровенности? Во-первых, я считал его каким-то образом причастным к обоим преступлениям и рассчитывал, что он так или иначе себя выдаст. Во-вторых, в том взвинченном состоянии, в каком я находился после несостоявшейся схватки с Клодием, мне было не до осторожности. Пропавший зазря воинственный запал изрядно развязал мне язык.

— Все это чрезвычайно странно, — заметил Цезарь. — Насколько я понял, ты сейчас снова занят одним из тех частных расследований, в которых столь поднаторел?

— Это помогает мне скоротать время, — сказал я.

— Деций, друг мой, я знавал многих людей, которые затевали игры со смертью, надеясь стяжать славу, — многозначительно произнес Цезарь. — Знавал и таких, кто рисковал собой в расчете на богатство, власть или же стремясь отомстить врагам. Но ты — единственный человек, который играет со смертью лишь для того, чтобы поупражнять свой ум.

— Каждый развлекается в пределах своей фантазии, — пожал плечами я.

— Для меня ты настоящая загадка, Деций Цецилий, — признался Цезарь. — Хотел бы я, чтобы в Риме было побольше таких людей, как ты. А то от наших знатных мужей так и веет скукой. Кстати, племянница рассказала мне, что вчера ты посетил мой дом и произвел на нее весьма благоприятное впечатление.

Я постарался ничем не выдать своей радости и невозмутимо ответил:

— Благоприятное впечатление было взаимным.

— Рад слышать, — кивнул Цезарь. — Во время нашей будущей встречи мы непременно вернемся к этому предмету. А сейчас я должен тебя покинуть, поскольку меня ожидает множество дел. Желаю тебе удачного дня, Деций.

Слова его заставили меня насторожиться. «Неужели Цезарь задумал женить меня на своей племяннице?» — спрашивал я себя. Или же пытается отвлечь мое внимание? Если последнее предположение верно, его попытка не удалась, так как я все-таки решил задать ему вопрос, который вертелся у меня на языке, едва я увидел Цезаря на своей улице.

— Гай Юлий, — негромко окликнул я.

Цезарь, уже направлявшийся к дверям, резко повернулся:

— Слушаю тебя.

— Как тебе удалось так быстро узнать о случившемся и оказаться у моих ворот?

Цезарь улыбнулся:

— Вижу, твой пытливый ум никогда не дремлет. Сегодня утром я находился в храме Либитины, когда туда примчался один из рабов Клодия и стал созывать плакальщиков.

— Понятно, — кивнул я. — Обязанности верховного понтифика не дают тебе покоя с раннего утра.

— В храм Либитины я пришел, дабы выполнить некий семейный ритуал, — пояснил Цезарь. — Дело в том, что эта богиня в определенном смысле является нашей прародительницей.

В ту пору Цезарь только начал внедрять в умы идею о божественном происхождении рода Юлиев и не упускал ни одной возможности упомянуть о своих бессмертных предках. К счастью, на сей раз он не стал долго распространяться о столь любезном его сердцу предмете.

— Да, этот человек способен на многое, — признался после его ухода один из моих клиентов по имени Бурр. Пока мы с Цезарем беседовали в моем кабинете, он вместе с прочими ожидал в атрии. В прошлом Бурр был центурионом и служил в Испании, в том же легионе, что и я. Сейчас он достиг преклонных лет, волосы его густо посеребрила седина, а лицо покрыла сеть морщин.

— Почему ты так считаешь, Бурр? — спросил я.

Сам я был не слишком лестного мнения о Цезаре, но мне было любопытно, какое впечатление он производит на старых вояк вроде Бурра.

— Не знаю, что там у вас творится в судах и сенате, патрон, — проворчал Бурр. — Но одно могу сказать точно: если поставить этого человека во главе одного или двух легионов, он сотворит чудо.

Подобное утверждение изрядно меня удивило:

— Да с чего ты взял?

— Я слышал, как он говорит перед собранием плебеев. А вы разве не видели, с какой легкостью он разогнал этот сброд на улице? Поверьте, он знает, как обращаться с простым народом. Солдаты за таким человеком пойдут в огонь и воду.

Мне никогда и в голову не приходило, что от Цезаря можно ожидать впечатляющих свершений на военном поприще. Может, я его недооцениваю, спросил я себя и тут же отогнал эту мысль прочь. Произносить перед толпой эффектные речи — это одно, а терпеть все тяготы и лишения солдатской жизни — это совсем другое. Если я, человек довольно неприхотливый в быту, возненавидел армию всей душой, что уж говорить о Цезаре, который по всему Риму славился любовью к комфорту и роскоши? Нет, лавры полководца никогда не увенчают его голову, решил я.

Брошенные им вскользь слова о том, что в будущем мы непременно вернемся к разговору о Юлии, возбудили мое жгучее любопытство. Вполне может быть, Цезарь не прочь заключить с нашим домом союз. И брак является самым верным и испытанным средством для этого. Абсолютно все браки между представителями знатных семейств в Риме заключались по политическим соображениям, и два наших клана не были исключением. Но, в отличие от огромного клана Метеллов, крохотный клан Юлиев имел не более одной-двух девиц на выданье. И конечно, прежде чем предложить кому бы то ни было связать свою судьбу с одной из этих девиц, Цезарь должен был тщательно взвесить все «за» и «против». Хотя, возможно, ни о каком предложении и речи не было. Скорее всего, Цезарь рассчитывал таким хитроумным способом отвлечь мое внимание. А это означало, что он боится, что в ходе моего расследования всплывут некие обстоятельства, которые он предпочел бы держать в тайне.

От всех этих сомнений и вопросов у меня голова пошла кругом. Надо сосредоточиться, сказал я себе. Если я не хочу топтаться на месте, надо собрать волю в кулак и отправиться на встречу с той, кого я опасался сильнее, чем всех прочих жителей Рима, вместе взятых. Пока не поговорю с Клодией, мое расследование не сдвинется с мертвой точки.

Клиентов я решил отпустить. Было уже довольно поздно, и идти всей толпой на утренний прием в дом Целера не имело смысла. Объявляя клиентам, что они могут идти по домам, я старался держаться как можно любезнее. Эти люди стеной стояли за меня перед лицом моего заклятого врага, хотя многие из них были слишком стары для уличной драки. Но они знали, что защищать своего патрона — первейший долг клиента, точно так же, как первейший долг патрона — защищать своих клиентов. В моем случае взаимные обязательства выполнялись неукоснительно, и хотя на протяжении почти всей жизни мне сопутствует репутация человека далеко не безупречных манер, никто не может упрекнуть меня в неблагодарности по отношению к моим клиентам.

Передо мной стояла нелегкая задача, но начало дня привело меня в боевое расположение духа. Едва успев встать с постели, я лицом к лицу столкнулся с полыхающим злобой Клодием, а после выдержал длительную беседу с богоподобным Цезарем. В свете всех этих событий предстоящий разговор с Клодией казался не таким уж пугающим.

К тому времени, когда я прибыл в дом Целера, хозяин давно уже отправился в курию по каким-то государственным делам. В доме царила тишина, многочисленные рабы были погружены в хозяйственные хлопоты. Я приказал дворецкому, чтобы тот сообщил госпоже о моем приходе и о том, что я прошу разрешения с ней побеседовать. Он провел меня в небольшую приемную, расположенную поблизости от атрия. Там я ждал в течение нескольких минут, пока не появилась босоногая девушка-рабыня.

— Прошу тебя, господин, следуй за мной, — сказала она. — Моя госпожа ожидает тебя.

Я направился за ней. Несмотря на хрупкость, девушка была хороша собой, желтовато-белокурые волосы выдавали в ней уроженку Галлии. Клодия питала пристрастие к красивым вещам — рабам, животным и неодушевленным предметам.

Девушка привела меня в покои, расположенные в отдаленной части дома. Они были пристроены к особняку недавно, и на всем здесь лежал явственный отпечаток изысканного вкуса хозяйки. Стены покрывали восхитительные росписи, в большинстве своем изображавшие виды природы или мифологические сюжеты, пол был выложен искусной мозаикой. Вся обстановка, вплоть до малейших деталей, поражала изяществом. Не сомневаюсь, что великолепные вазы и статуи, которых здесь было великое множество, стоили не меньше, чем средних размеров город.

— Ты хочешь побеседовать со мной наедине, Деций? Смелый поступок.

Я резко повернулся, оторвав взгляд от чудной бронзовой лампы кампаньской работы, которой только что любовался. Клодия была не менее хороша, чем произведения искусства, наполнявшие ее покои, и знала это. Она замерла в дверном проеме, за которым начинался сад. Я был слишком хорошо знаком с этим ее излюбленным трюком. Когда она стояла в дверях, солнечный свет насквозь пронизывал ее прозрачные одежды. Но на этот раз Клодия превзошла саму себя. На ней было платье, сшитое из знаменитой, точнее сказать, печально знаменитой коанской ткани. Каждая новая пара цензоров запрещала ношение одежды из этой воздушной ткани, однако римлянки, не рискуя нарушать этот запрет публично, постоянно пренебрегали им дома. В довершение ко всему наряд Клодии был эффектного фиолетового цвета, и казалось, что ее окружает легчайшее облако необычайного оттенка.

— Мой поступок никак не назовешь смелым, Клодия, поскольку я выполняю поручение, данное твоим супругом, — ответил я. — Это он разрешил мне поговорить с тобой.

— О, не сомневаюсь, ты выполнишь поручение наилучшим образом, — усмехнулась она. — Ты всегда трепетно относился к своим обязанностям.

— Неукоснительная верность долгу сделала Рим великим, — парировал я.

Клодия улыбнулась:

— Знаешь, Деций, ты удивительный человек. Всякий раз, когда я считаю, что ты вышел из игры, ты появляешься вновь в окружении новых друзей. Положение твое становится чуть выше, а влияния ты приобретаешь чуть больше, но я никак не назвала бы твое восхождение стремительным.

— Мне некуда спешить, — пожал плечами я. — Тот, кто поднимается слишком быстро, рискует так же быстро упасть.

— А ты, значит, предпочитаешь осторожность.

— Да, тому, кто ценит собственную жизнь, осторожность необходима, — заметил я. — По крайней мере, я всегда был противником рискованных авантюр. Тем не менее недавно какой-то тайный недоброжелатель по непонятным причинам пытался меня убить. Надеюсь, это была не ты?

— Что дало тебе повод к подобным подозрениям? — вопросом на вопрос ответила Клодия. — Неужели только лишь то обстоятельство, что прежде я уже пыталась тебя убить?

В голосе ее звучала неподдельная обида.

— Тогда ты стоял у меня на пути. Сейчас — нет. Я не настолько легкомысленна, чтобы убивать людей ради развлечения. Почему ты решил, что я причастна к покушению на тебя?

— Отравить меня пытался твой юный родственник, Аппий Клавдий Нерон. После неудачной попытки он направился сюда, в этот дом. Здесь проживает всего два человека, имеющих влияние в обществе, — ты и Целер, твой супруг. Это существенно сужает круг подозреваемых.

— Боюсь, у тебя просто разыгралось воображение. У маленького Нерона нет никаких причин тебя убивать, а сюда он пришел, потому что поссорился с моим братом и не хотел оставаться у него в доме. Кстати, они, наверное, помирились, потому что мальчишку я не видела со вчерашнего утра.

— Ты больше никогда его не увидишь, — сообщил я. — Прошлой ночью Аппий Клавдий Нерон был убит прямо у моих дверей.

Клодия замерла, не успев растянуть губы в улыбке.

— Убит? — переспросила она.

По обыкновению, она ничем не выдала своих чувств, но я видел, эта новость ее удивила.

— Да. Причем в точности тем же способом, каким за несколько дней до него был убит Капитон.

Клодия отвернулась, чтобы я не видел выражения ее лица.

— Понятно. Бедный Нерон! Я мало знала его, но он — мой родственник. К тому же он был почти ребенком.

— Этот ребенок пытался меня отравить, — напомнил я.

— Все это очень печально, но ведь ты пришел сюда не для того, чтобы говорить о злополучном Нероне и неудачном покушении на твою бесценную жизнь?

Клодия повернулась, и я убедился, что лицо ее вновь закрывает обычная насмешливая маска.

— Нет, не для того, — кивнул я. — Я пришел поговорить о подвигах твоего брата. Проникнув на ритуал в честь Доброй Богини, он наделал шуму на весь город. Чего он хотел добиться, решаясь на столь дикую выходку?

— О, ты же знаешь Клодия. Он обожает потешаться над всякого рода священными обрядами. Несмотря на свои годы, он остается проказливым мальчишкой, для которого первейшее удовольствие — позлить взрослых.

Странно было слышать подобные слова из уст Клодии, потому что они всецело соответствовали истине. О ее слепой привязанности к брату ходили легенды. Когда он поменял имя на плебейское, она последовала его примеру. Разумеется, они постоянно ссорились, но я и представить не мог, что Клодия способна так уничижительно отзываться о своем возлюбленном братце перед лицом его заклятого врага. Я всегда был подозрителен, и подозрительность моя удваивалась, когда я имел дело с Клодией. Сейчас я тщетно пытался понять, что она замышляет. Быть может, очередная ссора между братом и сестрой оказалась серьезнее прежних? Нежный голос, раздавшийся из соседней комнаты, прервал мои размышления:

— Клодия? Кто там пришел?

— У тебя гости? — удивился я.

— Да, но твой визит кстати. Идем, Деций, я познакомлю тебя с Фульвией.

— Фульвией? Она что, вернулась в Рим?

Я знал всего лишь одну женщину, носившую такое имя, и ей пришлось бежать из Рима после того, как заговор Катилины потерпел поражение.

— Нет, эта Фульвия — родственница той, о ком ты говоришь. Она только что приехала в Рим из Байи.

Мы вошли в спальню, комнату, в убранстве которой особенно ярко проявилось пристрастие Клодии к эротике. Подобный интерьер уместнее смотрелся бы в борделе, чем в покоях знатной римской матроны. Впрочем, вряд ли какой-либо бордель мог похвастать столь роскошной обстановкой. На кровати, заваленной розовыми шелковыми подушками, сидела молодая девушка. Я поклонился, тщательно следя за тем, чтобы лицо мое сохраняло непроницаемое выражение. В том, что Клодия в очередной раз пытается пробить броню моего самообладания, можно было не сомневаться.

Девушка, сидевшая передо мной, отличалась редкой красотой. Волосы, белокурые, как у уроженки Германии, волнистыми локонами спадали на точеные плечи. Хрупкая и миниатюрная, на первый взгляд она казалась почти Ребенком, но платье из той же прозрачной коанской ткани, что и платье Клодии, выдавало ее соблазнительные формы. Огромные глаза и полные чувственные губы дополняли картину. На вид ей было лет шестнадцать, не больше, но на дышавшем юностью и свежестью личике лежала невидимая, но отчетливая печать порока.

— Дорогая, позволь представить тебе Деция Цецилия Метелла Младшего, сына цензора, — произнесла Клодия.

— О, для меня огромная честь познакомиться с человеком столь выдающихся достоинств, — пропела Фульвия.

Сирены, пытавшиеся соблазнить хитроумного Улисса своим дивным пением, могли бы позавидовать медоточивому голосу Фульвии. В отличие от Улисса, я не имел возможности ни заткнуть уши воском, ни привязать себя к мачте. Поэтому мне приходилось делать титанические усилия, чтобы не прыгнуть к Фульвии в постель.

— Полагаю, все римляне будут счастливы, что ты удостоила город своим посещением, — ответил я любезностью на любезность. — Можем ли мы надеяться, что ты останешься здесь надолго?

— Фульвия обручена с Клодием, — сообщила Клодия.

Я не мог отказать себе в маленьком удовольствии и осведомился, сардонически выгнув бровь:

— Ты не ревнуешь?

Клодия и бровью не повела.

— О Деций, ты и представить себе не можешь, с какой легкостью мы с братом способны приспособиться к любым обстоятельствам, — изрекла она.

Клодия явно недооценивала мое воображение, но я счел за благо не спорить с ней.

— Юная Фульвия тоже находилась в доме Цезаря в ту ночь, когда там совершался злосчастный ритуал? — осведомился я, возвращаясь к предмету своего расследования.

— Ритуал предназначен только для замужних женщин, Деций, — напомнила Клодия. — Фульвия сопровождала меня в дом Цезаря, но принимать участие в ритуале она не могла.

— А как же туда проник Клодий? — вопросил я. — Предположим, ему удалось выдать себя за почтенную матрону, хотя мне трудно в это поверить. Но чьей супругой он назвался?

— Понятия не имею, — пожала плечами Клодия. — Он мне ровным счетом ничего об этом не рассказывал.

— Ясно, — кивнул я. — Скажи, а как обман был раскрыт?

— О, все обнаружилось, как только мы… — Клодия осеклась. — Думаю, я не должна рассказывать тебе об этом.

— Ты меня поражаешь, Клодия, — усмехнулся я. — С каких это пор ты стала соблюдать запреты, пусть даже религиозные? Скажу откровенно, маска притворного благочестия тебе совершенно не идет.

— При чем тут благочестие? — возмутилась она. — Ты подстрекаешь меня нарушить закон. Разве ты не приносил клятву неукоснительно соблюдать законы сената и народа Рима?

— Знаешь, в зависимости от обстоятельств законы подвергаются разному истолкованию, — пробормотал я и добавил, охваченный внезапным озарением: — Кстати, совсем недавно я был свидетелем того, как высокопоставленные государственные мужи обсуждали, имеет ли культ Доброй Богини римское происхождение. И вполне возможно, с разрешения закона суд потребует исчерпывающих показаний от всех участниц этого ритуала.

Нашему праздному застольному разговору я придал статус сенатского обсуждения, но об этом Клодия догадаться не могла. На ее красивое лицо набежала тень, более всего напоминающая тень страха.

— Но если суд признает этот ритуал чужеземным, Клодию вряд ли угрожает обвинение в тяжком святотатстве, — подала голос Фульвия.

Я повернулся к ней.

— Вижу, ты столь же умна, сколь и красива, — сказал я вслух, призывая про себя на ее хорошенькую головку тысячи проклятий. Самому мне не удалось додуматься, что при подобном повороте событий мой враг может ускользнуть от наказания. Однако, повернувшись к Клодии, я заметил, что она по-прежнему расстроена; впрочем, быстро взяла себя в руки.

— Надеюсь, моя милая Фульвия права, — произнесла она. — Цензоры, конечно, не одобряют оскорбления чужеземных богов, но суд вряд ли подвергнет тяжкому наказанию того, кто не проявил к ним должного почтения. В святотатстве возможно обвинить лишь того, кто посягнул на культ, имеющий государственный статус. Я непременно проконсультируюсь по этому вопросу с Цицероном.

— Не думаю, что Цицерон дружески расположен к Клодию, — заметил я.

— О, зато он дружески расположен ко мне. Мы с Цицероном очень сблизились в последнее время, — сообщила Клодия, и на губах ее вновь заиграла многозначительная улыбка.

Это была плохая новость. Поначалу я даже решил, что Клодия меня обманывает, но потом вспомнил, с какой решительностью Цицерон настаивал на ее непричастности к скандалу. Вряд ли он стал бы защищать эту женщину, не окажись, подобно многим другим, пленником ее чар. Вот никогда бы не подумал, что Цицерона тоже не минует подобная участь. Но при всем своем разочаровании я понимал, что не имею права его судить. Разве сам я в недавнем прошлом не попал в сети Клодии?

— Быть может, ты все же скажешь мне, кто обнаружил твоего брата? — обратился я к Клодии.

— Рабыня, принадлежащая к дому Лукулла. Думаю, что могу сообщить об этом, не рискуя навлечь на себя гнев богов.

— Рабыням разрешено присутствовать при ритуале? — удивился я.

— Музыкантшам разрешено. По-моему, та, что предала Клодия, играла на арфе.

Про себя я отметил, что слово «предала» не совсем уместно в данной ситуации.

— Как бы хотелось поглядеть на Клодия в женской одежде, — вступила в разговор Фульвия.

Покрывало, покрывавшее ее до пояса, сползло, обнажив стройные ноги, просвечивающие сквозь прозрачную ткань платья.

— Насколько я помню, Ахилл тоже переодевался женщиной, — продолжала она. — А Геркулес, оказавшись в рабстве у Омфалы, вынужден был носить женское платье. А сама Омфала в это время расхаживала в его плаще из львиной шкуры, с дубинкой в руках. Когда я представляю подобную картину, это действует на меня возбуждающе.

— Девице столь юного возраста не пристало иметь столь изощренные вкусы, — наставительно изрек я.

— Некоторые девушки рано взрослеют, — возразила Фульвия.

Что верно, то верно, мысленно согласился я. Мелодичный голос Фульвии возбуждал меня ничуть не меньше, чем ее — образ Геркулеса в женской одежде. Клодия опустилась на кровать рядом с девушкой и взяла ее за руку.

— Твое любопытство удовлетворено, Деций? Нам с Фульвией нужно многое обсудить наедине.

— Не смею мешать. Сейчас я покину вас, предоставив вам вернуться… к вашим прерванным занятиям. Сожалею о постигшей тебя утрате, Клодия.

— Спасибо, Деций. Бедный Нерон… Увы, многим из нас суждено умереть безвременно.

Напутствуемый этой загадочной и зловещей фразой, я удалился.

Еще не успел я отойти от дома Целера, как навстречу мне попалась женщина, закутанная в покрывало. Очертания ее фигуры показались мне смутно знакомыми, однако я не стал оборачиваться сразу и оглянулся лишь несколько мгновений спустя, успев заметить, что она входит в двери дома, из которого я только что вышел.

Пройдя по улице еще немного, я обнаружил винную лавку с зазывно распахнутыми дверями. Лавочник налил мне кубок вина из одного из громадных кувшинов, стоявших на прилавке, и я уселся за стол у дверей. Отсюда я мог следить за дверями Клодии и обдумать то, что мне удалось от нее узнать.

Я знал, когда дело касается Клодии, не следует увлекаться скороспелыми выводами. И все-таки из разговора с ней я вынес несколько любопытных заключений.

Во-первых, Клодия не знала о смерти Нерона и, следовательно, вряд ли выступала заказчицей убийства. Во-вторых, стоило мне предположить, что у участниц ритуала могут потребовать свидетельских показаний на законном основании, как она встревожилась. Причем столь сильно, что, вопреки своему обыкновению, не сумела скрыть обуревавших ее чувств. Фульвия нарушила мои планы, предположив, что в этом случае Клодий вряд ли будет обвинен в тяжком святотатстве. Ее вмешательство раздосадовало меня, но теперь я сознавал, что маленькая потаскушка, сама того не желая, снабдила меня пищей для дальнейших размышлений.

Мысль о том, что ее драгоценному брату больше не угрожает обвинение в святотатстве, ничуть не утешила Клодию, которая по-прежнему пребывала в расстроенных чувствах. Это обстоятельство представлялось мне чрезвычайно важным. Значит, знает, помимо осквернения ритуала, ее братец натворил что-то еще. Но что именно? Флиртовал с женой Цезаря, которая, как известно, должна быть выше подозрений? Нет, подобное предположение просто смешно. По нормам римской морали, связь с замужней женщиной считается проступком чуть более серьезным, чем появление на играх без тоги.

Да, перед пытливым моим умом раскрывались поистине необозримые перспективы. Доказав, что Клодий совершил действительно тяжкое преступление, я исполнил бы собственное заветное желание. Но расследование, которым я занимался в данный момент, имело иную цель — доказать, что супруга Целера не имеет никакого отношения к художествам своего брата. Однако теперь я начал понимать, что две этих задачи вполне можно совместить. И если подтвердится моя догадка относительно женщины, недавно вошедшей в дом Клодии, преступления всех последних дней — святотатство, два убийства и покушение на меня окажутся взаимосвязаны.

Женщина появилась на улице как раз в тот момент, когда я допил последнюю каплю вина. Порадовавшись, что так удачно рассчитал время, я выждал, пока она пройдет мимо дверей лавки, поднялся и двинулся за ней вслед. Преследовать кого-либо на улицах Рима в разгар дня — несложно. На узких тротуарах снует множество прохожих, что не позволяет преследуемому развить слишком большую скорость и не дает возможности заметить слежку.

Немного не дойдя до Бычьего форума, женщина свернула в маленький общественный садик. Между деревьями виднелась обычная в римских садах фигура Приапа и один из тех причудливой формы камней, что устанавливаются в местах, где в землю ударила молния. Женщина опустилась на скамью, в спинку которой была вделана табличка, на которой были написаны имена двух состоятельных римских граждан, один из которых подарил городу этот сад, а другой выделил средства на его содержание. Не так давно мне довелось вновь побывать в этом саду. Прежнюю табличку сменила другая, с именем и родословной Первого гражданина. Пожалуй, вскоре наш принцепс объявит себя основателем Рима. Если только будет уверен, что это сойдет ему с рук.

Женщина вздрогнула, когда я, опустившись на скамью рядом с ней, произнес:

— Вот мы и встретились снова, Пурпурия!

Она быстро оправилась от испуга и сказала с ухмылкой:

— Бьюсь об заклад, это произошло не случайно.

— Конечно, нет. Я увидел, как ты входишь в дом Метелла Целера, который является так же домом его возлюбленной жены, Клодии Пульхр. Естественно, мне захотелось узнать, что ты там делала.

— И ты решил проследить за мной? — возмущенно спросила она.

— Ты совершенно права. А сейчас, если не хочешь крупных неприятностей, удовлетвори мое любопытство и расскажи, зачем ты ходила к Клодии.

— Я всего лишь простая знахарка, которая честно лечит людей травами. Не понимаю, почему ты ко мне пристал!

На коленях она держала корзинку, в которой что-то шуршало.

— Честно ты лечишь людей или морочишь им головы, меня ни в малой степени не интересует, — заявил я. — Но в этом городе совершено несколько убийств, и я едва не стал жертвой одного из них. Подозреваю, здесь не обошлось без твоего участия. Ты можешь отвести от себя подозрения одним-единственным способом — обвинив кого-то другого. Так что молчание не в твоих интересах.

— Убийство! — возмутилась она. — Я подобными делами не занимаюсь. Госпожа Клодия просила меня принести ей кой-какие травы. А еще она хотела, чтобы я предсказала ей судьбу. Ей и маленькой Фульвии. Лакомый кусочек эта девчонка, ничего не скажешь!

— Что верно, то верно, — кивнул я. — Не сомневаюсь, в самом ближайшем времени маленькая Фульвия еще натворит в Риме много бед… Но вернемся к Клодии. Как я догадываюсь, то, что шуршит у тебя в корзине, имеет прямое отношение к предсказаниям судьбы?

— Ты на редкость догадлив.

Знахарка вытащила из корзины толстую черную змею длиной примерно с человеческую руку.

— Ни одна змея в Риме не сравнится со стариной Дисом по части предсказаний судьбы, — похвасталась она. — В это время года он особенно прозорлив.

— А травы? — спросил я, отводя взгляд от змеи.

— Я принесла госпоже Клодии те же травы, что и всегда.

— Откуда мне знать, что ты приносишь ей всегда?

— Сам понимаешь, ей нужны травы, возбуждающие желание. Если хочешь, могу и для тебя сварить снадобье, от которого твой член будет стоять, как у Приапа.

— Я не страдаю от полового бессилия, — сердито отрезал я.

— Все мужчины так говорят. Только древние старики признаются, что уже не могут доставить женщине удовольствие. Я так полагаю, супругу госпожи Клодии время от времени возбуждающее снадобье необходимо до зарезу.

— Ты уверена, что принесла ей только травы, нужные для этого самого… любовного снадобья? — спросил я, буравя знахарку взглядом. — Никаких ядов она у тебя не просила?

— Я уже говорила тебе, благородный господин, что не торгую ядами, — пробурчала она. — Неужели ты думаешь, в угоду тебе я возведу на себя напраслину?

— Нет, этого я не думаю, — ответил я, поднимаясь.

Вдруг, подчинившись внезапному наитию, я, что называется, пустил стрелу наугад. Сам не знаю, из каких соображений я задал ей этот вопрос — наверное, лишь потому, что ее древнее ремесло было связано с многими тайными ритуалами:

— В этом городе кто-то убивает людей особым способом, Пурпурия. Пронзает им горло кинжалом, а когда те падут замертво наземь, бьет их по лбу молотком. Ты не знаешь, кто может действовать таким образом?

К моему изумлению, знахарка изменилась в лице.

— Значит, они в городе, — прошептала она одними губами.

— Кто? — дрожащим от нетерпения голосом переспросил я. — О ком ты говоришь?

— О тех, с кем не имею ни малейшего желания связываться, — процедила Пурпурия, сжимая ручку корзинки. — Послушай моего совета, благородный господин, и постарайся держаться от них подальше. Желаю тебе удачного дня.

С этими словами она вскочила со скамьи и устремилась к выходу из сада.

— Подожди! — закричал я ей в спину. — Скажи мне только…

Она и не подумала обернуться, напротив, припустила бегом. Я бросился за ней следом, но вскоре оставил надежду ее догнать. Тога — не слишком удобный наряд для состязаний в беге, а сбросить ее я не решался, опасаясь, что ее присвоит кто-нибудь из прохожих.

Нет никакой нужды гоняться за старой ведьмой по улицам, решил я, ведь ее всегда можно застать в шатре на форуме. Утешившись этой мыслью, я вернулся домой, где меня ожидали два послания.

Одно было от отца. В нем сообщалось, что завтрашним утром сенат отправится в лагерь Помпея, дабы официально предоставить ему разрешение на триумф. Мне следовало одеться надлежащим образом.

Второе послание было от Юлии.

«Мне удалось добыть важные сведения, — говорилось в нем. — Встретимся завтра, в час заката, на портике храма Кастора».


предыдущая глава | Святотатство | cледующая глава