home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



2

Ночные происшествия тем временем приняли неожиданный оборот. Но как и во многих других случаях, имевших место в тот странный период, я сразу не осознал всей важности того, что произошло. Говоря прямо, казалось абсурдом, что я вообще стал над этим задумываться. Всего лишь сон, привидевшийся мне среди ночи. Он не был особо ужасным — скорее впечатлял своей неординарностью.

Мне всего лишь снилось, как я лежу и сплю в доме Бишопов. И вот, пока я так лежу, смутное, неопределенное, но какое-то пугающее и мощное облако — как дымка или туман — поднимается из подвала, просачивается сквозь щели в полу и стенах, обволакивает мебель, но не портит ни ее, ни сам дом, постепенно стягивается в некое громадное аморфное существо со щупальцами, отходящими от чудовищной головы; они все время покачиваются взад-вперед, точно кобры, а само существо издает странные завывания; тем временем откуда-то издалека некие жуткие инструменты играют какую-то неземную музыку, а еще один голос — человеческий — нараспев произносит нечеловеческие слова, которые, как я впоследствии уточнил, записываются так:

«Ф’нглуи мглв’наф Ктулху Р’льех вга’нагл фхтагн».

Под конец бесформенное существо поднималось еще выше и обволакивало собой самого спящего — то есть меня. Затем оно растворялось в длинном темном проходе, по которому торопливыми прыжками неистово мчался человек, смахивающий по описаниям на покойного Сета Бишопа. Этот человек тоже увеличивался в размерах, как и бесформенный туман, пока не исчезал, надвинувшись точно так же на спящую фигуру в постели внутри дома посреди долины.

Вроде бы сон был совершенно бессмысленным. Без сомнения, сродни ночному кошмару — но без намека на угрозу. Я, похоже, осознавал, что со мной происходит или готово произойти нечто грандиозной важности, но, не понимая смысла, не испытывал и страха. Более того, бесформенное существо, поющий голос, завывания и странная музыка сообщали моему ночному видению внушительность ритуала.

Но, проснувшись наутро, я сумел быстро припомнить весь сон, и меня стало настойчиво преследовать убеждение, что все явившееся мне вообще-то не так уж и незнакомо. Где-то я слышал или же видел записанный эквивалент этого фантастического пения — и, размышляя таким образом, я снова очутился в кладовой с невероятной книгой, написанной рукою Сета Бишопа. Я читал в ней куски то там, то здесь — и с изумлением открывал, что в тексте рассказывается о древних верованиях, касающихся Старших Богов и Властителей Древности, вражды между ними — этими Старшими Богами и существами вроде Хастура, Йог-Сотота и Ктулху… Вот наконец кое-что знакомое — и, вчитываясь дальше в паутину букв, я обнаружил, очевидно, запись приснившегося мне пения; больше того, ниже приводился перевод, тоже записанный Сетом Бишопом:

«Дома в Р’льехе мертвый Ктулху ждет, видя сны».

В этом моем открытии тревожило лишь то, что я совершенно определенно не мог видеть строчек этого гимна, когда осматривал комнату и книги в первый раз. Возможно, правда, что я заметил имя Ктулху — но не больше — при беглом взгляде на рукопись Бишопа. Как же тогда мне удалось во сне воспроизвести то, что не входило в мой сознательный или подсознательный запас знаний? Общепринято считать, что разум в состоянии сна или же любом другом состоянии неспособен воспроизводить впечатления, совершенно ему чуждые. Однако у меня вышло именно так.

И вот еще что: вчитываясь в эти — часто шокирующие — описания странных посмертных существований и адских культов, я обнаружил, что некоторые намеки в туманных описаниях указывают как раз на то существо, что явилось мне во сне, но тварь не из дымки или тумана, а вполне материальную. Это было вторым примером неосознанного воспроизведения чего-то постороннего моему личному опыту.

Я, разумеется, слышал о психическом осадке — остаточной энергии, оседающей на месте любого события, будь то ужасная трагедия или просто какое-либо мощное эмоциональное переживание, свойственное человеку вообще: любовь, ненависть, страх. Возможно, нечто подобное вызвало и мой сон — как будто сам дух дома вторгся в меня и овладел мной, пока я спал. Я не считал такое абсолютно невозможным: странным — да, но события, имевшие здесь место, включали в себя и необычной силы переживания.

Меж тем близился полдень, и тело мое требовало пищи; однако я чувствовал, что следующий шаг в погоне за моим ночным видением следовало сделать в погребе. Поэтому я тотчас спустился туда и после весьма изнурительных поисков с отодвиганием от стен полок и стеллажей — причем на некоторых еще стояли банки древних фруктовых и овощных консервов — я обнаружил потайной ход. Он уводил из погреба в пещерообразный тоннель, и я немного прошел по нему вниз — недалеко, ибо влажность почвы под ногами и дрожание язычка пламени в фонаре заставили меня вернуться. Но я успел заметить, как тут и там обескураживающе белеют кости, втоптанные в землю.

Через некоторое время я вернулся в подземный проход, заново заправив фонарь, — и уже не ушел оттуда, покуда не убедился, что кости принадлежат животным; было ясно видно, что их здесь побывало не одно. Больше всего в этом открытии меня тревожило не само по себе наличие костей, а то, как они вообще сюда попали.

Но тогда я размышлял об этом недолго. Мне было интересно как можно дальше пройти по этому тоннелю, что я и сделал — двинулся к морскому побережью, как я считал, пока проход передо мной не оказался завален землей. Когда я наконец снова выбрался на поверхность, день клонился к вечеру, а сам я был голоден как волк. Но зато теперь я мог быть уверен в двух вещах: во-первых, тоннель не был естественной пещерой — по крайней мере, с этого конца его явно проложили люди, и, во-вторых, использовался он в каких-то темных целях, неведомых мне.

Почему-то все эти открытия наполнили меня особенным возбуждением. Контролируй я себя в полной мере, я бы сразу понял, что одно это уже совершенно на меня не похоже, но в тот момент я стоял перед тайной, которая бросала мне вызов, настойчиво утверждая свою значимость, — и я был полон решимости выяснить все, что можно, об этой неизвестной мне части владений Бишопов. Но этого я сделать не мог до следующего дня — к тому же, чтобы пробраться через завал, мне требовались кое-какие инструменты, которых на участке не было.

Еще одной поездки в Эйлсбери было не избежать. Там я сразу направился в лавку Обеда Марша и спросил кирку и лопату. Просьба эта, казалось, почему-то весьма расстроила старика, что было совершенно необъяснимо. Он побледнел и поколебался, прежде чем обслужить меня:

— Собираетесь копать, мистер Бейтс?

Я кивнул.

— Это, конечно, не мое дело, но, может, вам будет интересно узнать, что Сет как раз вот этим самым и занимался, когда на него наваждение нашло. Аж три или четыре лопаты износил. — Он наклонился ко мне, и глаза его настойчиво заблестели. — И знаете, что самое чудное? Никто не смог найти ни кучки земли, где он копал, — никаких следов.

Меня слегка обескуражила эта информация, однако я ответил, не задумываясь:

— Там земля вокруг дома на вид очень хорошая…

Казалось, он вздохнул с облегчением:

— A-а, ну если вам грядки копать, другое дело…

Зато другая моя покупка его озадачила. Мне нужны были резиновые сапоги, чтобы ноги не промокали в жидкой грязи тоннеля — там во многих местах, без сомнения, сказывалась близость ручья. Но по этому поводу мне Марш ничего не сказал. Лишь когда я уже повернулся уходить, он снова завел речь о Сете:

— А вы больше ничего не слышали, мистер Бейтс?

— Так ведь люди здесь не очень-то разговорчивы…

— Не все они Марши, — сказал он с хитрой ухмылкой. — Некоторые и говорят, что Сет был больше Маршем, чем Бишопом. Бишопы верили в колдунов и всякое такое. А Марши — никогда.

После этого загадочного объявления я ушел. Все было готово к спуску в тоннель, и я едва мог дождаться следующего дня, чтобы вернуться под землю и дальше исследовать тайну, которая, совершенно определенно, связана была со всей чертовщиной, окружавшей семейство Бишопов.

Теперь события сменяли друг друга все быстрее. В ту ночь имели место еще два происшествия.

На первое я обратил внимание рано утром, когда заметил, что вокруг дома бродит Бад Перкинс. Меня взяла досада — быть может, без причины; но я как раз собирался спуститься в погреб. В любом случае следовало узнать, что ему здесь надо. Поэтому я открыл дверь и вышел во двор.

— Что ты ищешь, Бад? — окликнул его я.

— Овцу потерял, — лаконично ответил он.

— Я ее не видел.

— Сюда забрела, — был ответ.

— Ну что ж, тогда посмотри.

— Неужто опять начинается?..

— Ты о чем?

— Коли не знаете, так и говорить не нужно. А коли знаете, так и подавно. Вот я и не скажу.

Этот таинственный монолог поставил меня в тупик. В то же время очевидное подозрение Бада Перкинса, будто его овца как-то попала в мои руки, раздражало. Я отступил на шаг и распахнул дверь:

— Посмотри в доме, если желаешь.

При этих словах его глаза расширились в явном ужасе.

— Чтоб я туда ступил? — воскликнул он. — Да ни в жисть! У меня хватает тяму даже близко к дому не подходить. И уж внутрь я не зайду ни за какие деньги. Нет уж, только не я.

— Это совершенно безопасно. — При виде его испуга я не мог сдержать улыбки.

— Может, это вы так думаете. А уж мы-то лучше знаем. Знаем, что ждет за этими черными стенами, все ждет и ждет, чтобы кто-нибудь пришел. И вот теперь вы пришли. И теперь все это снова начинается, как и раньше.

С этими словами он повернулся и побежал, как и в первый раз, в рощу. Убедившись, что он не вернется, я зашел в дом. И тут меня ожидало открытие, которому следовало разбудить во мне тревогу, но мне оно тогда показалось лишь смутно необычным: я как бы пребывал в некоем летаргическом состоянии, то есть не вполне проснулся. Новые сапоги, купленные мною только вчера, кто-то надевал. Они были все заляпаны грязью. А ведь я совершенно точно помнил, что вчера они были чисты и ненадеваны.

При виде сапог у меня в голове сложилась некая уверенность. Не надевая их, я спустился в погреб, открыл вход в тоннель и быстро пошел к земляному завалу. Возможно, у меня было предчувствие того, что именно я там найду, ибо это я и нашел: завал был частично расчищен — достаточно для того, чтобы мог протиснуться человек. И следы во влажной земле были явственно оставлены моими новыми сапогами, ибо в луче фонаря был хорошо виден отпечаток торговой марки на каблуке.

Тут могло быть одно из двух: либо ночью кто-то надевал мои сапоги, чтобы проделать в тоннеле эту работу, либо это сделал я сам, передвигаясь во сне. У меня не возникало особых сомнений в правильном решении, ибо, несмотря на все мое нетерпение и жажду деятельности, сейчас я был утомлен так, будто и впрямь значительную часть времени, отведенного мне на сон, я раскапывал завал под землей.

Теперь я не могу побороть в себе этого убеждения. Уже тогда я знал, что именно обнаружу, углубившись по проходу дальше под землю: пещеры с древними сооружениями, похожими на алтари, новые свидетельства жертвоприношений — на сей раз не только животные, но и, без сомнения, человеческие кости, а в самом конце — гигантская подземная полость, обрывающаяся вниз. И далеко внизу слабо поблескивала вода — поверхность ее мощно вздымалась и опускалась, как-то связанная с самим Атлантическим океаном, проложившим себе путь сюда через пещеры побережья. И у меня, видимо, было предчувствие того, что еще я увижу у края этого последнего спуска в водную бездну: клочья шерсти, одно копыто с частью разорванной и сломанной ноги… все, что осталось от овцы, — свежее, как та ночь, что недавно миновала!

Я повернулся и бросился бежать, растеряв остатки самообладания и не желая даже догадываться, как овца сюда попала, — я был просто уверен, что это животное Бада Перкинса. И не была ли она принесена сюда с той же самой целью, что и те существа, чьи останки я видел перед темными и разбитыми алтарями в меньших пещерах между этим краем беспрестанно колышущихся вод и домом, который я оставил совсем недавно?

Я не задержался и в самом доме, когда выбрался на поверхность, а сразу направился в Эйлсбери — видимо, без всякой цели, однако, насколько я знаю, теперь меня подгоняла нужда больше узнать о том, какие легенды и суеверия скопились вокруг дома Бишопов. Но в деревне я впервые почувствовал на себе всю силу общественного неодобрения: люди на улицах отводили от меня взгляды и поворачивались ко мне спиной. Один молодой человек, с которым я попытался заговорить, поспешил пройти мимо, как будто я вообще не раскрывал рта.

Даже Обед Марш по отношению ко мне изменился. Он вполне охотно принимал от меня деньги, но был хмур, неразговорчив и, очевидно, желал, чтобы я ушел из его лавки как можно скорее. Но я дал ясно понять, что не уйду, покуда не получу ответов на свои вопросы.

Мне хотелось знать, что я такого сделал. Отчего люди так от меня шарахаются?

— Это все дом, — наконец вымолвил он.

— Я — не дом, — бросил я, не удовлетворившись ответом.

— Ходят разговоры, — сказал он уклончиво.

— Разговоры? Какие разговоры?

— Про вас и овцу Бада Перкинса. Про то, как оно было, когда Сет Бишоп был жив. — Он вдруг перегнулся через прилавок, сунулся ко мне темным жучиным лицом и отрывисто прошептал: — Так они говорят, что это Сет вернулся.

— Сет Бишоп давным-давно умер и похоронен.

Он кивнул:

— Да, часть. А другая часть — может, и нет. Точно говорю: лучше всего сейчас вам отсюда убраться. Пока есть время.

Я холодно ему напомнил, что снял этот дом и аренду заплатил по меньшей мере за четыре месяца — с тем, чтобы жить здесь до конца года, если пожелаю. Он тут же замкнулся и больше о моем пребывании здесь не заговаривал. Я попытался вытянуть из него подробности жизни Сета Бишопа, но он то ли не смог, то ли не захотел сообщить ничего, кроме смутных, неопределенных намеков и подозрений, широко известных в округе. Наконец я оставил его в покое; после всего услышанного в голове у меня складывался такой образ Сета Бишопа, что бедолагу следовало не бояться, а скорее жалеть — как зверя, запертого в четырех черных стенах своего дома в долине, в окружении соседей и жителей Эйлсбери, которые одновременно ненавидят и страшатся его, хотя у них есть лишь самые косвенные свидетельства того, что он совершил какое-то преступление против мира и спокойствия в округе.

Что же Сет Бишоп на самом деле осознанно совершил — помимо того последнего преступления, в котором его вину бесспорно доказали? Жил отшельником, забросив даже странный огород своих предков, отвернулся от якобы зловещего интереса своих отца и деда к колдовству и оккультному знанию и до одержимости увлекся гораздо более древним фольклором, который казался столь же смешным, сколь и ведовство. Наверняка подобный интерес никогда и не угасал в таких уединенных местах и семьях, пустивших там корни.

Вероятно, где-нибудь в дедовских книгах Сет обнаружил какие-то неясные ссылки — и отправился в библиотеку Мискатоника, где, движимый этим своим всепоглощающим интересом, и предпринял монументальный труд: переписал целые части книг, которые, как я предполагал, ему не дали навынос. Этот фольклор, ставший предметом его живейшего интереса, был фактически искажением древней христианской легенды; донельзя упрощенная, она просто отражала извечную космическую борьбу сил добра и зла.

Трудно выразить все это в нескольких словах, но суть легенды была такова: первыми обитателями космоса оказывались огромные существа, не имевшие человеческого облика. Они звались Старшими Богами и жили на Бетельгейзе в очень давние времена. Против них восстали некие исчадия стихий, также называемые Властителями Древности: Азатот, Йог-Сотот, земноводный Ктулху, Хастур Невыразимый в образе летучей мыши, Ллойгор, Зхар, Итакуа — путешественник по ветрам, и твари земли — Ньярлатхотеп и Шуб-Ниггурат. Но их бунт провалился, они были низвергнуты и изгнаны Старшими Богами, которые заточили их на дальних планетах и звездах под своей печатью: Ктулху — глубоко под земными морями, в городе, называемом Р’льех, Хастура — на черной звезде близ Альдебарана в Гиадах, Итакуа — в ледяных арктических просторах, остальных — в месте под названием Кадат в Холодной Пустыне, которое в пространственно-временном континууме совпадало с частью Азии.

После этого первоначального бунта, который, по легендам, был параллелью бунту Сатаны и его последователей против небесных архангелов, Властители Древности не прекращали попыток вернуть власть и вели войну со Старшими Богами. Для этого на Земле и других планетах они вырастили себе почитателей и приверженцев — вроде отвратительных Снежных Людей, дхолов, Глубинного Народа и множества других. Все эти приспешники были преданы Властителям, и часто им удавалось снять Старшую Печать и освободить силы древнего зла. Снова усмирять их приходилось либо прямым вмешательством Старших Богов, либо с помощью постоянной бдительности людей, вооруженных против этих сил.

Вот, говоря в общем, что Сет Бишоп переписал из очень старых и редких книг; многое в его заметках повторялось по нескольку раз — и все это, вне всякого сомнения, было дичайшей фантазией. Правда, в манускрипт были вложены вырезки из газет с информацией весьма тревожного содержания. В них рассказывалось о том, что произошло на Рифе Дьявола под Инсмутом в 1928 году, о морском змее, который якобы жил в озере Рик в Висконсине, об ужасном случае в близлежащем Данвиче и еще об одном — в вермонтской глуши; но все они, разумеется, были простыми совпадениями, между которыми не следовало проводить параллель. И хоть я толком не мог объяснить появление подземного хода к побережью, логичнее всего было предположить, что выкопал его какой-нибудь далекий предок Сета Бишопа, и лишь потом Сет приспособил тоннель для каких-то своих целей.

В итоге у меня вырисовывался портрет невежественного человека, стремившегося к самосовершенствованию лишь в тех направлениях, которые представляли для него интерес. Он мог быть и легковерным, и суеверным, а в конце, возможно, и сумасшедшим. Но уж конечно, злодеем он не был.


предыдущая глава | Маска Ктулху | cледующая глава