home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


1. НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Мне было двенадцать лет. Я не требовала купить мне велосипед. Мне подарил его мой крестный отец по случаю моего торжественного первого причастия, и это был самый лучший подарок, который я тогда получила. Его купили в магазине в Монсе, такие велосипеды были выпущены ограниченной серией — у каждого был свой номер, и назывались они «Викинг Данлоп». Таких велосипедов, как у меня, было немного. Он был красивого зеленого цвета. Мой отец заменил фару, которая плохо работала, поставив ту, которая стояла раньше на моем старом велосипеде. То есть мой велосипед был очень легко узнаваем. Я ездила на нем в школу в течение всего нескольких недель. На спине у меня был мой школьный рюкзак, а маленький красный мешок для бассейна был привязан к багажнику сзади. Я спокойно крутила педали, когда день только начинался. Вторник, 28 мая 1996 года.

Когда едешь в школу, то совсем не думаешь каждое утро о том, что тебя может похитить грабитель, притаившийся внутри грузовичка.

Каждый раз, когда мне приходилось рассказывать об этом сначала следователям, потом в суде присяжных или моей тогдашней подруге, я видела себя на той дороге: меня схватили с велосипеда рядом с изгородью, в пятидесяти метрах от сада моей одноклассницы. Я могу пройти тот отрезок пути пешком, проехать на машине или велосипеде. Но именно тот момент и то место остались в моем сознании в застывшем, невыносимом состоянии.

Именно в тот момент монстр убил мое детство.

В то утро мой отец смотрел, как я уезжаю, и провожал меня глазами до въезда на мост. Я помахала ему рукой, потом свернула к колледжу, и он тоже ушел… В этом месте дорога раздваивается, и я должна была быть внимательной, чтобы повернуть налево по направлению к стадиону и бассейну, а потом к колледжу.

Обычно дорога до колледжа занимала у меня десять или пятнадцать минут. Путь составлял два, два с половиной километра, не более. Я уже проделала две трети пути, когда подъехала к улице, ведущей к стадиону.

Это безлюдная улица, и в этот ранний час даже собаку на ней не увидишь. Было около половины восьмого; из дому я выехала примерно в 7:25. Часто моя подруга Давина ждала меня возле своего дома, их гараж выходил на эту улицу. Она видела меня из сада, и остаток пути мы проделывали вдвоем, а иногда и втроем, потому что с нами часто был ее младший брат.

Если же я не видела ее с высоты, подъезжая к ее дому, я дальше ехала одна, и мы встречались уже в колледже. Тогда я говорила себе: «Наверное, ее мама решила отвезти ее сегодня на машине, а может быть, она уже ушла, а может быть, еще не вышла из дому…» Но поскольку мне надо было еще поставить на стоянке у колледжа свой велосипед, а это занимало несколько минут, между нами существовал такой молчаливый уговор.

В то утро я издалека увидела, что ее нет, поэтому решила продолжать свой путь по пустынной улице, вдоль довольно высокой густой ограды. Обочина в этом месте была узкой, я ехала по середине дороги и если слышала сзади мотор автомобиля, то прижималась к правому краю.

Я любила приехать в школу пораньше и не спеша поставить свой велосипед. Приближался конец учебного года, моего первого года в колледже. Училась я неплохо, но совершенно ничего не соображала в математике, и мама часто упрекала меня: «Ты опять провалилась!»

Чаще всего я пожимала плечами и убегала играть в свой домик в углу сада или к подружкам. Говорили, что у меня «отвратительный характер», но, поскольку это не ограничивало моей независимости, это меня не слишком-то трогало. По правде сказать, мой отвратительный характер был моим самым лучшим приятелем и им же и остался.

Но в то утро вторника 28 мая 1996 года я не слишком задумывалась об этом. Я даже не знаю, чем были заняты мои мысли. Я медленно крутила педали; ведущая к стадиону улица была маленькой, тихой и очень мрачной.

Я услышала шум мотора и прижалась к правой стороне. Я была в пяти метрах от гаража моей подруги, очень близко от ограды. За оградой находился дом. Если бы кто-то был у окна или в саду, он мог бы все увидеть. Но никого не было, было слишком рано, и еще не рассеялись утренние сумерки. Если бы Давина ждала меня там в то утро, ничего бы не произошло, может быть… А если бы, как часто бывало, там оказалась ватага школьников, которые шли по этой дороге, чтобы сократить путь до колледжа, свидетелей было бы слишком много.

Но в поле моего зрения не было никого. Я ехала вперед.

Это был ржавый грузовичок, такой фургончик, переделанный в дом на колесах, с тремя сиденьями впереди и скамьей-лежанкой сзади. Стекла были закрыты ужасными занавесками в желто-коричневую клетку и залеплены сотней самоклеящихся картинок. Если я видела такую машину в городке, когда мы гуляли с мамой, я со смехом говорила ей: «Ты только посмотри на эту развалину! Мотор чихает, а выхлопная труба того и гляди отвалится…»

Я чувствовала, как он приближается ко мне, этот ужасный фургон, а потом я его увидела. Боковая дверца была открыта. Один из мужчин высунулся наружу, а другой продолжал вести машину. Я не поняла точно, что произошло, потому что инстинктивно закрыла глаза, прежде чем испугаться. Я почувствовала, что меня сдернули с моего велосипеда за секунду, буквально на лету, одной рукой закрыли мне рот, а другой глаза. Мои ноги на мгновение коснулись седла. И мой велосипед упал. С быстротой молнии меня засунули внутрь фургона, и мужчина сорвал с меня рюкзак.

Такое можно увидеть только в кино: изображение движется так быстро, что вот уже хоп! — и готово.

Когда я рассказывала гораздо позже обо всем этом Давине, она меня спрашивала: «Но неужели ты не могла ничего сделать? Ты не могла отбиваться?»

Я крутила педали и — хоп! — уже оказалась в фургоне! Как потом оказалось, они целую неделю выслеживали меня, как охотники. Конечно, я пыталась сопротивляться, но я была слишком маленькой для этого. Мне было двенадцать, но выглядела я едва на десять, метр сорок пять и тридцать три кило весом… Я была такая миниатюрная, такая худенькая, что старшеклассники меня часто спрашивали: «Эй! Ты уверена, что учишься здесь?»

Меня немедленно завернули в одеяло, и я увидела руку, которая старалась силой засунуть мне в рот какие-то таблетки. Я заорала, и мужчина наклонился ко мне и хрипло сказал: «Да замолчи же! Ничего с тобой не будет!»

Но меня словно прорвало, и я забросала этого мерзкого типа градом вопросов: «Кто вы такие? Что вам от меня надо? Что я тут делаю? А мой велосипед, где он? Я должна ехать в школу… Вы кто? Оставьте меня! Я еду в школу! Что вам нужно?..»

По-моему, он обалдел от моих вопросов с самого начала, но я ненавижу, когда мне не отвечают. Даже сейчас, если не получаю ответа на свой вопрос, то сразу же очень раздражаюсь и всеми силами стремлюсь его получить. Полагаю, что я кричала инстинктивно, но в то же время меня стал душить страх. Этот момент в моей жизни, возможно, является самым жестоким из тех, что я пережила, таким внезапным и таким ужасным, что я чуть не лишилась сил. Я только что исчезла из внешнего мира за одну секунду, и, если я и не отдавала себе в этом отчета, ужас брал меня за горло перед черными глазами этого незнакомца и его рукой, которая зажимала мне рот. Шум мотора, странный акцент мужчины, это вонючее одеяло, в которое меня завернули, — все было ужасным.

Я почувствовала, что машина остановилась и водитель вышел из нее на несколько секунд.

«Давай сюда! Бери велосипед! Не забудь мешок! Поезжай!»

Мой велосипед был брошен назад, рядом со мной, и мой мешок для бассейна тоже.

Все это — похищение, мои вопли, время, чтобы подобрать мои вещи, — заняло не более минуты.

Я уже вела себя агрессивно по отношению к этому странному человеку: у него был подозрительный вид, наводящие страх косые глаза, словно напомаженные, слипшиеся жирные волосы, нелепые усы. Каково было мое первое впечатление? Я сказала себе: «Кто этот негодяй, этот варвар? Он темная личность».

Я пыталась сопротивляться, я вопила от страха и злости, и это ему не нравилось.

«Да заткнешься же ты?!»

На самом деле я ничего не могла сделать. Я лежала, стянутая этим одеялом, на старом матрасе, посередине фургона. Я видела водителя со спины, скрытого сиденьем и подголовником. Он молчал. По сравнению с другим мне он показался невысоким. Я подумала: «Этот тщедушный хмырь подчиняется тому, большому». Молодой, темноволосый, в черной куртке, в невзрачной кепке с эмблемой, одет скорее безвкусно. И они все были в одном стиле: гнусный водитель, ржавый фургон, варвар с жирными волосами. Я все еще спрашивала себя, что им от меня нужно. Я ни на секунду не думала, что это похищение садиста. Если бы этот тип ждал меня у выхода из колледжа с горстью конфет, то еще может быть… В тот момент единственной мыслью в моей голове было то, что эти двое чумазых желали мне зла. Иначе, ясное дело, зачем бы им понадобилось так жестоко сдергивать меня с велосипеда. Но что именно им было от меня нужно, я не знала. Это было сверх моего понимания.

В первый раз мне удалось выплюнуть таблетки, которые он пытался запихнуть мне в рот, четыре или пять штук… Я их засунула под воняющий мочой матрас, но потом он приложил мне к носу платок, смоченный чем-то вроде эфира, в действительности это был жидкий халдол, и, поскольку я продолжала кричать, он пригрозил мне: «Если ты не заткнешься…»

И по его жесту и черному взгляду я поняла, что он меня ударит, и тогда я сказала себе: «Подумай хорошенько… Если ты будешь орать, то он ударит тебя кулаком, а это еще хуже. Надо успокоиться и показать ему, какая ты послушная. Если ты будешь послушной, он наверняка скажет, что ему от тебя нужно, почему он не дал тебе пойти в школу». Во всяком случае, я была так ошеломлена, что подумала, что мне надо затихнуть на несколько минут, но, на его взгляд, этого было мало.

На этот раз он заставил меня проглотить с кока-колой какие-то две капсулы. Вода проскочила в горло, а капсулы не прошли, я закашлялась и потребовала еще коки.

«Нету больше. Вон тот все выпил!»

Он назвал его «тот», потому что не хотел называть его имя. Я ничего не могла понять. Я плакала от злости, настаивая на своем: «Кто вы такие? Что вам от меня нужно? Я хочу домой. Мои родители будут спрашивать, куда я пошла… Что вы им тогда скажете?»

Но они не отвечали, а я все неустанно задавала им одни и те же вопросы. Я рыдала, меня душил страх, но все было напрасно. Фургон катился, и я не могла отгадать, куда он едет. Но зато я почувствовала, по шуму колес, что сначала мы ехали по загородной дороге, а потом выехали на автостраду. Я сделала вид, что сплю, повернулась на бок лицом к кузову, жирноволосый был справа от меня, и я закрыла глаза, чтобы он думал, что я без сознания. Так я могла кое-как слышать, что он говорил. Для меня, правда, ничего интересного, только указывал дорогу: «Вот здесь, сворачивай…» Должно быть, он давал «тому» советы, как лучше выехать из квартала, и затем мне показалось, что они оба прекрасно знали, куда ехать.

Именно жирноволосый полностью руководил шофером. Я пыталась заметить дорогу, рассмотреть указатели; мимо меня проносились кое-какие, но они мне ничего не говорили. Страх был у меня где-то в животе, гораздо сильнее того, который испытываешь на экзаменах, настоящий страх, от которого так сильно дрожишь, что кажется, вот-вот написаешь прямо в трусы. Я не знаю, отдавали ли они себе в этом отчет — возможно, им было просто плевать на меня, — но у меня было впечатление, что я стеклянная, застывшая и того гляди расколюсь пополам. У меня болел живот, в горле стоял ком, я с трудом дышала и временами начинала часто-часто дышать, как собака. Это ужасное одеяло на мне, этот воняющий матрас, грохот еле живого фургона, и эти двое, которые не говорили ничего интересного, с их странным акцентом, особенно тот грязный, который пришел невесть откуда… В двенадцать лет не очень-то хорошо различаешь акцент, трудно определить, был ли он из Намюра, Льежа или еще откуда подальше. Вот если бы он более раскатисто произносил р, то я бы сказала, что он фламандец. Но тогда его говор мне не напоминал ничего. Для меня они были чужие, вонючие варвары, и я беспрестанно себя спрашивала: «Кто эти типы? Куда они меня везут? И зачем?»

Я не могла представить, удастся ли мне каким-либо образом улизнуть из этого фургона. Прежде всего, он ехал; пролезть в окно невозможно, они были закрыты, завешены этими ужасными занавесками и множеством наклеек; я могла различать дневной свет лишь через ветровое стекло, да и то лишь в его верхней части. Единственным решением в крайнем случае могла бы стать задняя дверь. Но тогда мне надо было полностью развернуться вокруг себя, встать и в то же время биться в запертую железную дверь… Если я только двинусь, меня тотчас же подхватят на лету. Да и в любом случае — при условии, что я не сломаю себе что-нибудь при падении, — я не смогу уйти далеко по дороге, даже если буду бежать. Стало быть, выхода нет. В какой-то момент я надвинула одеяло на голову, чтобы суметь открывать глаза время от времени, но чтобы они этого не заметили. Надо, чтобы они продолжали думать, будто я в полной отключке. Но в этом одеяле мне было очень жарко, и оно царапало мне лицо. По утрам в том месяце мае было довольно прохладно, и, чтобы пойти в школу, я надела на себя кофточку, свитер и еще непромокаемую накидку на тонкой подкладке. Я вспотела главным образом от страха и от ужаса, что я ничего не понимаю.

Я была связана по рукам и ногам, но это не мешало мне думать.

Что я могла сделать? Я могла бы нажать на педали сильнее? Я могла бы броситься на землю, перед тем как они меня схватили? На той маленькой улочке я должна была бы бросить мой велосипед, побежать со всех ног и звонить в любую дверь. Но изгородь такая длинная… А если бы я не села на велосипед, чтобы идти в школу… Это моя вина? Я наказана? Но они сделали все так стремительно, что я не успела ногу на землю поставить, они подхватили меня на лету! Я ничего не видела. Был ли фургон уже позади меня? Следовали ли они за мной?

Машина остановилась. Грязный думал, что я сплю, он сказал: «Давай, просыпайся! Когда я тебе скажу, полезешь в этот сундук!»

Когда я увидела сундук, о котором он говорил, — железный, голубого цвета и весь ржавый, чуть побольше ящика для инструментов, — мой отвратительный характер опять проявился.

— Я не могу в него залезть!

— Ничего, залезешь!

— Но он слишком маленький!

Я очень остро ощущаю недостаток воздуха. Еще с раннего детства у меня были проблемы с бронхами. В этом закрытом грязном фургоне, под этим одеялом я уже почти задыхалась. Страх не отпускал меня, а при виде этого ящика он усилился многократно. Мне было страшно задохнуться в нем, страшно не видеть, куда меня понесут.

И я продолжала возмущаться:

— Нет, он слишком маленький, мне там будет душно, он отвратительный, я вся буду грязная.

Поскольку я все еще не соглашалась, он позвал «того» на помощь.

— Надо сложить ее, чтобы она поместилась…

Я не была очень неповоротливой, но все же им пришлось повозиться, пока они наконец закрыли сундук. Я сложилась вчетверо, и они должны были ждать до последней минуты, чтобы закрыть меня там. Я не знала, куда меня везли, но мне показалось, что очень далеко, несколько километров. Когда мы остановились, сначала они открыли дверцу фургона и поставили сундук на землю, как мне показалось. Затем послышался звук открываемой двери, меня приподняли, потом опять поставили на землю и наконец, минуты через две, которые показались мне вечностью, открыли крышку сундука.

— Вылезай!

Мне опять стало страшно. Мне уже казалось, что лучше оставаться в этом сундуке, там я по крайней мере была одна, в укрытии, пусть даже и взаперти. Я не двинулась с места.

Грязный варвар был передо мной один. Я думаю, что водитель в кепке помог ему до этого места, а потом уехал. Возможно, чтобы избавиться от моего бедного велосипеда, который никогда так и не был найден. Должно быть, его кто-то украл. Это ерунда, но потом я думала много раз: ведь на велосипеде остались их отпечатки, на них не было перчаток, когда они перевозили его. Если бы кто-то нашел его…

Поскольку я в самом деле была сложена вчетверо, грязный вынужден был сам вытаскивать меня из ящика. Во всяком случае, я ничем ему не помогала. Я продолжала изображать обморок. Только вяло произнесла: «Но что происходит?»

Не знаю, делала ли я это сознательно или нет. Возвращаясь назад, я задаю себе этот вопрос. Вероятно, я инстинктивно хотела заставить его быть ко мне менее злым и подловить его в момент, когда он не будет внимательным. Я не думаю, что я специально что-то подстраивала. Может быть, и вправду я была в полуобморочном состоянии, и он заставлял меня дышать, а может быть, сыграли роль те две капсулы, которые я не смогла выплюнуть… Но голова моя все-таки была достаточно ясной, чтобы видеть, что происходит вокруг меня. Мой портфель был со мной.

И вот теперь я оказалась одна лицом к лицу с этим незнакомым типом в неизвестном доме на первом этаже. Думаю, что в тот момент я не обратила особого внимания на убранство, мебель. Все вместе мне показалось отвратительным. Я видела закрытую входную дверь. Рядом, на той же стене, забранное ставнями окно, несмотря на яркий день, и я спросила себя почему.

То, что я могу описать в той комнате, в которой я находилась, я разглядела гораздо позже. Может быть, на третий день…

В одном углу детские игрушки, кроватка. Комната квадратная. Вдоль стены шкафы вроде стеллажей, на которых множество разных предметов. В другом углу плита, в глубине микроволновая печь. Дверь, которая, вероятно, ведет в другую комнату. На полу кирпичи, мешки с цементом, инструменты. Было похоже, что он делал камин, но еще не закончил работу.

Среди беспорядка на полу небольшой проход вел к двери, она тоже была незаконченной. Эта дверь была накрыта пленкой, и две доски закрывали ее крест-накрест. Я никогда не знала, куда она ведет. На другой стене — белые кухонные шкафчики, но пустые. Была еще лестница, ведущая наверх, и рядом с ней холодильник, довольно высокий, на котором стоял телефон. Я до него не могла достать. Я поняла это очень быстро. Среди хаотического нагромождения стоял стол со стульями. Не знаю, увидела ли я в тот день лестницу, ведущую в подвал.

Мое первое впечатление от места, где я оказалась, говорило мне о том, что это не был обычный дом, где живут обычные люди.

Меня мучила жажда, и я попросила дать мне попить. Он налил мне молока, я выпила глоток-другой. Затем я оказалась на втором этаже в комнате с закрытыми ставнями. Не помню, поднялась ли я туда сама или он меня отнес. Я только помню, что подчинялась приказам и просто выполняла то, что он мне говорил.

Он показал мне на двухъярусную кровать, приказал раздеться и лечь в постель, что я и сделала. Я уже задала ему столько вопросов, пока мы ехали, требовала родителей, столько плакала, что мне ничего не оставалось, как только подчиняться. Вероятно, я была так объята страхом, что ничего не соображала. Должно быть, мне показалось странным лежать голой под одеялом в этой необычной темной комнате. Тотчас же он надел мне на шею цепь и пристегнул ее замком к лесенке кровати. Рядом он поставил гигиеническое ведро. Цепь была длиной около метра, чтобы я могла достать только до ведра.

Я лежала там неподвижно, укрывшись под одеялом, и смотрела в потолок. Довольно высоко было еще одно окно, через которое в комнату проникал слабый свет. Не знаю даже, приносил ли он мне поесть или нет, но, во всяком случае, я не проглотила ни куска. Возможно, я спала, обессилев от слез. Я только неустанно говорила себе: «Почему я оказалась здесь? Цепь причиняет мне боль. Мне душно. Я не животное».

Занавески были плотно закрыты. В комнате ничего не было зажжено. Однако я взглянула на свои часы, когда пришла сюда, чтобы сориентироваться во времени, было 10 часов 30 минут. То есть от моего дома ехали по крайней мере два часа, но куда? Далеко в любом случае.

На стене висел плакат с динозавром. Я уже забыла этого динозавра… но он долго действовал мне на нервы, так что я не могла уже его видеть. Я была пристегнута к этой детской двухъярусной кровати, я видела совсем маленькую детскую кроватку, видела игрушки, стало быть, я находилась в доме, где были дети. Я думала, лежа одна в темноте, об этом странном месте. Что я там делала? Что со мной будет?

На второй день он пришел в комнату, встал рядом с кроватью и начал рассказывать ужасную историю.

«Не волнуйся, я желаю тебе только добра. Я спас тебе жизнь. Один злой человек, шеф, хочет причинить тебе вред, он хочет денег от твоих родителей…»

И чтобы подтвердить свои слова, на третий день он привел «того», тщедушного хмыря в кепке, который односложно подтверждал то, что говорил другой. Он просто вставлял время от времени: «Да, это правда»; «Да, это так и есть»…

А тот чумазый с усами мне повторял: «Ты видишь? Я же не один, он то же самое тебе говорит…»

Затем он мне рассказал, что этот шеф желал мне зла, потому что мой отец раньше был жандармом и что в тот момент он ему что-то сделал. Этот шеф хотел отомстить одному из его детей, и его выбор пал на меня. Он требовал денег, выкуп за меня. Я поняла, что речь идет об одном или трех миллионах, но, поскольку я фыркнула, должно быть, все-таки о трех. И потом, в двенадцать лет не очень-то хорошо представляешь, что такое деньги. Один миллион в крайнем случае мои родители еще могли наскрести, заняв где можно, но три… Даже если бы они продали дом, машину и все, что у них было, я уверена, они бы не смогли набрать.

Откуда он знал, что мой отец был жандармом, прежде чем поменять работу? Может быть, я сама, пытаясь по-детски защищаться, сказала ему: «Между прочим, мой отец был жандармом…»

Это вполне возможно. Во всяком случае, его история была основана как раз на этом. В моей голове не очень хорошо отложилось, какое зло причинил шефу мой отец. То ли обвинил его и посадил в тюрьму? То ли должен был денег? Я была из-за этого захвачена в заложники, а отец должен был выплатить за меня выкуп. Это мне было ясно с первого дня. И я пыталась защитить моих родителей: «Но у них никогда не было лишних денег, они вовсе не миллионеры…»

Он дал мне понять, что у них есть интерес так или иначе эти деньги отыскать, иначе… я умру.


Трудно установить сейчас точное время, но я уверена, что именно с того дня он начал приставать ко мне с домогательствами. На второй день моя голова была более ясной, он отстегнул меня от цепи и отвел в другую комнату рядом, вероятно, в свою, с большой кроватью. Позже я назвала ее «комната голгофы». Именно там я подверглась первым домогательствам.

Я знаю, что он сделал несколько фотографий «Поляроидом» — до или после, трудно сказать, но я отчетливо помню о втором или третьем снимке. Мне было странно, я не понимала, зачем ему надо фотографировать меня голой в своей комнате. Я помню о своей реакции: «Вы что?!»

Я плакала без конца, и его это очень нервировало. Он считал, что мне должно было это нравиться…

После чего он опять отвел меня в другую комнату, где я была раньше, пристегнул меня к цепи и велел спать. Мне было трудно понять, что я выносила от этого человека, вонючего и уродливого, и старого, по моим детским меркам. Меня заточили сюда, чтобы потребовать выкуп, но… ведь он утверждал, что спас мне жизнь, но… в то же время он грубо со мной обращался! До сих пор он не бил меня и не совершал насилия, но его поведение было настолько отвратительным, что я всеми силами старалась не думать об этом. Не думать о самом гнусном. Я лежала, пристегнутая к цепи, глядя на верхнюю постель у себя над головой, полумертвая от страха и с одной мыслью в голове: что дальше? Что он сделает со мной дальше? От этого «дальше» мне уже заранее было так страшно. Я плакала, иногда я засыпала, у меня болела голова, я была в состоянии шока, отчаяния, одиночества, ужаса.

Ловушка захлопнулась за мной, воздействие на меня продолжалось, а я об этом даже не подозревала. Мужчина говорил, что мои родители отказались платить выкуп, даже жандармерия отказалась — из-за того что отец больше не работает в жандармерии? Стало быть, я находилась в смертельной опасности, потому что «шеф» решил от меня избавиться.

Таким образом, чудовище с напомаженными волосами примерило одежды спасителя.

«Я взял тебя по приказу шефа, но, поскольку твои родители не хотят платить, ты не можешь здесь оставаться. Ты хочешь жить или умереть?»

Не гарантирую, что фраза была именно такой, но, во всяком случае, она была построена так, что мне давался выбор: жизнь или смерть. Разумеется, я выбрала жизнь.

«Ну тогда я тебя спрячу. Я скажу, что ты умерла, но ты останешься в живых, и я о тебе позабочусь. Только я не могу оставить тебя в этой комнате, шеф не должен тебя увидеть. Здесь его штаб-квартира, он может прийти в любой момент. Даже если ты захочешь убежать отсюда, тебя очень быстро поймают и убьют. Все дома в округе — это его штаб-квартира. Я покажу тебе, где я тебя спрячу!»

В моем двенадцатилетнем мозгу штаб-квартира — это было что-то очень особенное. Кто были эти люди? Гангстеры? Полицейские? Военные? Пришельцы? Я думала обо всем и о чем угодно в одно и то же время. Но еще один главный вопрос мучил меня все это время: «Кто этот тип?» Этот косоглазый мерзавец, сорвавший меня с велосипеда, который делает со мной, двенадцатилетней девчонкой, гнусные вещи, которые мне совершенно не нравятся. Я его оттолкнула, а он продолжает… Сначала он требовал денег, на следующий день фотографирует меня голую. То он меня сажает на цепь, то отстегивает.

Умереть? Я не могла выбрать смерть! В моем сознании я должна была терпеть день за днем, в надежде продолжать жить.

После этих трех дней он спустил меня в свой тайник.


Посвящается всем жертвам | Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу | 2.  СЦЕНАРИЙ







Loading...