home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


2. СЦЕНАРИЙ

Мне не приходилось говорить себе, что я похищена. Слово «киднеппинг» не приходило мне в голову. Все было сделано так чисто, так стремительно начиная с первого дня, в то время как я до сих пор дрожала от страха, голова у меня была затуманена медикаментами. И я верила всему.

Этот человек был «мой спаситель». Ему удалось заставить меня поверить в дьявольский сценарий, согласно которому он «вовремя» вырвал меня из когтей другого чудовища. Какого-то неизвестного «шефа», который хотел меня убить. Чтобы остаться в живых, я должна была повиноваться этому незнакомцу, делать все, что он захочет, соглашаться на то, чтобы он меня трогал, как ему нравится. Он сразу же приступил к этому, и теперь я должна была жить, спрятанная им и вместе с ним. Но сколько еще?

Иногда в фильмах бандиты похищают ребенка полицейского, требуя за него выкуп. Но в это не веришь, кажется, что это может произойти только с другими, что это только кино, в жизни такого не бывает. Однако же я находилась именно в таком фильме. Это именно я, Сабина, учащаяся колледжа Кэн, лежала на кровати, посаженная на цепь, где-то в штаб-квартире какого-то шефа, который может меня убить из-за малейшего неповиновения или попытки к бегству.

Он говорил: «Тебе повезло, что ты наткнулась на меня, потому что шеф недорого даст за твою шкуру…»

«Повезло», что наткнулась на «него»! Но кто «он» такой? Он не называл своего имени, а «тот», другой, исчез. Я больше никогда не видела того тщедушного хмыря в кепке, после того как он исполнил свою роль.

Однажды я спросила: «Как вас зовут?»

Он ответил, что я могу выбирать между Аленом и Марком… но я инстинктивно обращалась к нему без имени, просто «вы»… Например: «Отдайте мою одежду». Мне уже надоело быть голой, я не хотела спускаться в таком виде есть вместе с ним в комнату на нижнем этаже. Я была в ужасе, что я голая. Мне было холодно, я не могла понять, зачем он оставлял меня в комнате одну в таком состоянии, и поэтому я решительно потребовала мое нижнее белье и все остальное. Сначала он отдал мне нижнее белье, через какое-то время джинсы, не знаю в каком порядке, не помню, в какой день, но помню, что не одну неделю я проходила в одних и тех же трусиках и только в них.

Я знала, что была похищена во вторник, 28 мая. Три первых дня, перед тем как он спустил меня в тайник и я начала глотать то, что он заставлял меня съесть, я помню довольно смутно, неотчетливо. Он так заморочил мне голову этими историями про шефа. За один день происходило столько странных событий. Я спустилась вниз, чтобы поесть, он меня заставил подняться в свою комнату, чтобы сделать фотографии, а потом «остальное», то, что я называла «его гадости», потому что я не знала, как определить эти отвратительные прикосновения. Я задавала себе столько вопросов, у меня было чувство, что я заперта в этом вонючем бараке многие годы, но при этом я ничего не понимала.

В конце третьего дня он спустил меня в тайник. В подвал вела лестница, и вдруг я увидела стеллаж, вышедший из стены как по волшебству. Я была как завороженная. На металлических полках стояли упаковки воды, пива, разнообразных бутылок. Сначала он снял все, затем схватил стеллаж снизу, потянул на себя, и часть стены приподнялась. Затем он подложил под эту невидимую двухсоткилограммовую дверь бетонный блок, оставив минимальный зазор, чтобы пролезть. Когда этот стеллаж стоял на месте, различить было ничего невозможно! Он мне показал это с определенной гордостью. Первая часть тайника, за фальшивой дверью, была завалена всяким хламом, коробками, бумагой, разными железками, которые он запретил мне трогать. Но я, конечно, потом все перерыла. Надо было проскользнуть налево, если так можно выразиться, учитывая размеры этого помещения, чтобы увидеть еще одну решетчатую дверь, которая тогда была открыта. В том пенале было какое-то подобие лежака из досок и сверху совершенно сгнивший матрас. Крошечный погребок шириной девяносто девять сантиметров и длиной два метра тридцать четыре сантиметра. Я не сама измеряла его, я узнала об этом позже, но мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что я задохнусь в этом сыром и грязном месте.

На стене с двумя голыми лампочками висела маленькая деревянная полочка, на которую я могла положить лишь какую-то мелочь, вроде карандашей или очков. На дальней стене, в головах кровати — если только это можно назвать кроватью, — высоко висела другая полка со старым телевизором, который должен был служить экраном для видео, и консоль с игровой приставкой Sega. У стены справа — откидывающиеся столик и маленькая скамейка. Когда я сидела на скамейке, мои ноги были на матрасе. В ногах этого матраса находилась решетчатая дверь, и дальше была видна дверь тайника. Там же, в ногах, у меня было место, чтобы поставить мой портфель и гигиеническое ведро. Телевизор работал от нажатия кнопки. Пульта не было. Это был уже давно вышедший из употребления аппарат, с деревянными стенками, которого больше нигде не увидишь. Разумеется, на нем нельзя было посмотреть ни одну программу, он служил только для игр.

Он пытался внушить мне, что это ужасное место было устроено специально для меня. Однако здесь был этот деревянный лежак, этот телевизор… Я могла бы понять, что здесь уже кто-то находился до меня. Но он утверждал, что это было сделано на скорую руку именно для меня. Все это было таким противным, вонючим, что я поверила ему. Часть тайника, предназначенная для меня, была кое-как выкрашена в ужасный, кричащий желтый цвет, потеки краски показывали, что тот, кто делал эту работу, совершенно не старался. Стены были бетонные, это был старый резервуар для воды.

Меня запрут в этом ужасном погребе. Я помню, как я сказала ему что-то типа: «Да вы смеетесь надо мной! Я же здесь задохнусь!»

Тогда он показал мне свой «супервентилятор». Крошечный вентилятор от компьютера, прикрепленный к потолку: «С ним у тебя все будет в порядке, тебе не будет душно».

Фальшивая двухсоткилограммовая дверь захлопнулась за мной. А я так и не получила ответов на вопросы, которые задавала себе. Почему именно я, почему именно здесь, почему мои родители меня бросили, почему он делает со мной свои «гадости»… Я так плакала, что уже не могла дышать. Мне нужно было как-то устраивать свою жизнь: как мне умываться, как выливать свое гигиеническое ведро, чем занять свое время, как не утратить связь с реальной жизнью. У меня были часы, школьные тетради, мои учебники, шариковые ручки и карандаши, листы бумаги из блокнота и идиотская видеоигра, в которой маленький человечек, прыгающий по камням, собирал монеты. Он падал на гриб и вырастал, падал на огненный шар и стрелял по огненным шарам. У меня были проблемы с этой игрой, когда я играла в нее у своей подруги. Я никогда не могла пройти даже первый уровень; второй уровень проходил в воде, и я всегда в нем проигрывала. Поэтому я могла лишь по сто раз проходить один и тот же первый уровень… это было бесполезно, и это меня очень нервировало.

Перед тем как оставить меня в этой жуткой норе, он сказал, что пойдет за едой для меня на случай, если ему придется отсутствовать. Пакеты молока, канистры с водой из-под крана, хлеб и консервные банки.

Я не могла представить, что проведу остаток своей жизни в этой крысиной норе, я все-таки надеялась, что мои родители сделают хоть что-нибудь, найдут деньги, потому что таково было условие. Даже если я не знала, как они сумеют раздобыть эту кучу денег. Я не представляла также, что они разыскивают меня как сумасшедшие по всей Бельгии, потому что он говорил, будто они все знали, но не могли или не хотели платить. Этому чудовищу постепенно удалось заморочить мне голову и убедить меня, что я оказалась покинутой в том месте, под его доброжелательной опекой, а мои родители, будучи информированы о моем положении, должны решить, что же им делать! Медленно, но верно он переходил от «они не смогут заплатить» к фразе «они не могут», а затем и к «они отказываются»… И наконец, он закончил безнадежной фразой: «Твои родители сделали свой выбор. В конце концов, они ведь не заплатили, значит… они, может быть, думают, что ты уже умерла».

И отныне мое существование в этом тайнике было подчинено следующему регламенту. Прежде всего я не должна кричать и шуметь. Шеф, или не знаю кто еще, может зайти в дом в любой момент. Главное правило — это соблюдать тишину. У меня была игровая приставка Sega, у меня был мой портфель, вот этим я и могла занимать свое время. Каждый раз, когда он приходил за мной, чтобы отвести наверх, чтобы покормить или для чего «другого» — к несчастью, почти всегда было для «другого», — он говорил за бетонной дверью: «Это я». Если я не слышала его голоса, я не должна была шевелиться или тем более подавать голос. От этого зависела моя безопасность. А возможно, и жизнь. Потому что, как только я выказывала неповиновение, а я постоянно пыталась оттолкнуть его, следовала угроза: «Шеф сделает тебе еще хуже!»

Это «хуже» преследовало меня пыткой, этот шеф мог воспользоваться чем-то другим, помимо своего тела, чтобы обуздать мое. Этот шеф мог меня убить… И этот страх, эта тень смерти поселилась со мной в этом мрачном подземелье и больше меня не покидала. Смерть бежала за мной по пятам. Я постоянно думала, мне оставалось только думать. Я говорила себе: «В этот раз он ушел за своими приятелями, и, когда он вернется, они убьют меня». Если я говорила на что-нибудь «нет», я боялась, что дело кончится тем, что он ударит меня или убьет своими руками. Через какое-то время я увидела, что он не бил меня, а только угрожал, сверкая черными дурными глазами: даже ничего не говоря, я понимала, что по его знаку шеф или его банда займутся мною.

Мое сопротивление не заходило далеко. Временами я смирялась с той мыслью, что он держит меня здесь, пока ему не надоело, но когда-нибудь я осточертею ему со своим отвратительным характером, и он примет наиболее приемлемое для себя решение: избавиться от меня. Эта угроза преследовала меня день и ночь. Каждый раз, когда я жаловалась на родителей, которые «ничего не делают», чтобы вытащить меня отсюда, он отвечал, что я должна быть счастлива, что еще жива. Что я избежала того, что шеф применил бы ко мне свои садистские приспособления, но он никогда не посвящал меня в детали их использования. Это могло быть все, что угодно, от палки до бутылки, включая все самые гнусные средства.

«Ты не соображаешь! Да шефу вообще на тебя плевать! Если он узнает, что ты жива, он такое с тобой сделает, чего с тобой еще никогда не было!»

Но иногда я делала властный вид, хотя и знала, что никогда за мной не будет последнего слова. Порой, когда он заставлял меня что-нибудь делать, я говорила: «Нет, только не это…» Хотя я знала, что через минуту вынуждена буду подчиниться и сделать это. Но я пыталась навязать свое сопротивление, и когда видела, что он уже не шутит, я говорила себе, что лучше сделать то, что он требует, потому что боялась побоев или шефа. Я вообще всего боялась.

Я начала отмечать календарь сначала в своей школьной тетради, потом на отдельном листе начиная с 13 июня, потому что именно в этот день заканчивался учебный год. Я была уверена, что это 13 июня выпало на четверг. Я была в руках этого монстра со вторника, 28 мая. Я отсчитала три дня, которые находилась наверху. В пятницу, 31 мая, я оказалась в подвале.

О периоде между 31 мая и 13 июня, датой, которую я отметила на моем календаре как «письмо», мои воспоминания сегодня, восемь лет спустя, довольно расплывчаты. Он приходил за мной, чтобы покормить, он тащил меня в свою комнату, он спускал меня в тайник, и опять все снова. Каждый день одно и то же. Я с трудом выносила его. Эту гнусную комнату, эту голгофу, его телевизор, по которому он смотрел кодированные порнографические фильмы на «Canal +». Его замечания: «Смотри! Вот здорово!»

Я не смотрела ничего, только отвечала «да, здорово», хотя меня тошнило от этого развратника. В глубине души я считала его дураком. Я ждала, когда он закончит оттягиваться, как я называла то, что нельзя передать словами. Иногда я с облегчением возвращалась в тайник, иногда с облегчением поднималась наверх, хотя знала, что меня ждут его «оттягивания». Но, по крайней мере, я не находилась больше в этом кошмарном погребе, где у меня едва было место, чтобы пошевелиться между ведром и портфелем. Мне казалось, что я могу хотя бы дышать. Я замечала максимум вещей. Там стояли огромные платяные шкафы, набитые женскими и детскими вещами. Но когда я спросила его, был ли он женат, он ответил, что нет. Были ли у него дети? Тоже нет.

Я потребовала одежду, и он щедро вытащил для меня коротенькие шортики и крошечную маечку. Я попросила, чтобы мне можно было вымыться, и новая милость упала на меня. Только раз в неделю, и он сам мыл меня мылом. Чтобы иметь ощущение свежести, я должна была терпеть его особенную методу интимной чистоты.

Когда я была наверху, я понимала, день это или ночь, благодаря тусклому свету, пробивающемуся сквозь занавески или через маленькое оконце в крыше. То, чем он кормил меня, было отвратным. Мне давал молоко, а сам пил кока-колу, какие-то готовые блюда для меня подогревал в микроволновке, а сам обжирался стейком или даже шоколадом у меня перед носом. У меня был нож и вилка для еды, но я почти ничего не могла проглотить. Сколько раз я представляла, как воткну ему куда-нибудь вилку… Сколько раз я видела эту закрытую входную дверь — иногда в замочной скважине даже торчал ключ. Но он всегда находился между мной и дверью: если бы я вдруг вскочила и бросилась к ней, он бы меня немедленно схватил. Не считая того, что мне угрожало за дверью. Я ведь находилась в штаб-квартире шефа, все дома вокруг принадлежали шефу. Видимо, он что-то заметил, во всяком случае, он решил, что есть теперь надо в другой комнате. Случалось, что кто-то стучал в дверь, редко, два или три раза, как мне кажется, но я никогда не видела, кому он открывает и что он делает. Он приоткрывал дверь и выходил ненадолго.

«Это кое-кто из банды, не беспокойся…»

Я не должна была задавать вопросы и особенно шуметь из-за этого пресловутого шефа. И с тех пор как я ела в другой комнате, он закрывал смежную дверь, «чтобы меня никто не увидел».

Однажды я заметила его запас лекарств. Из пластикового мешка он достал коробочки, которые стал раскладывать по кучкам. Он сказал, что это его персональная аптека. Он изображал из себя умного врача, который знал, что делать. Еще он хвастался своим камином, который казался ему очень красивым. Значит, он был еще и архитектором! И собственноручными рисунками тоже, но я их плохо помню, потому что лишь бросила на них безразличный взгляд. Что-то типа плана строений. Я не знала, кем его считать и кто он был в действительности. Он говорил, что ему тридцать лет, в то время как он был старше, что у него семь домов, охраняемых собаками, но сада нет, нет и жены, потому что шефу этого не хотелось, и что он состоит в банде уже очень много лет. Он все время морочил мне голову этими историями о шефе, о таинственной и опасной банде. Страх держал меня в этом угрожающем сценарии. Но я тоже надоедала ему своими вопросами: «Когда я выйду отсюда? Когда я смогу увидеть снова моих родителей?» И своими требованиями: «Мне нужна подушка, мне нужен будильник, я хочу есть другую пищу, мне осточертело молоко, я хочу постирать свои вещи, мне нужна бумага для рисования! Я хочу получить зубную щетку…» Он так удивился по поводу зубной щетки, должно быть, сам он не слишком часто ею пользовался…

Иногда я надоедала ему до такой степени, что он взрывался: «Да заткнешься ты, наконец?!» Он стучал кулаком по столу, но по его взгляду я догадывалась, что, несмотря ни на что, он вполне способен и на худшее. Он был странный, иногда говорил очень любезно, а порой раздражался без причины. Например, если я отказывалась есть заплесневелый хлеб или пить прокисшее молоко, его охватывал гнев, потому что он это покупал, а я не пила, и молоко скисало…

Я ненавидела его акцент, его манеру изображать всезнайку, и я всегда смущалась по его поводу: этот спаситель, который причинял мне зло… в этом было какое-то противоречие. Неосознанно я понимала, что здесь что-то не клеится, но не могла сложить мозаику из этих разрозненных кусочков, это было слишком сложно для моих двенадцати лет.

Например, не мог ли он дать мне позвонить родителям? Зачем было мне рассказывать, что он был посредником для связи с моими родителями? Но телефон наверху холодильника был внутренним аппаратом, соединенным с шефом! Шефом, который был богаче министра и имел детей. Я должна была понимать, что все здесь принадлежит ему.

Если я попытаюсь позвонить, я попаду на него или кого-то другого, который сразу поймет, что я жива. Я думала о том, чтобы позвонить в службу спасения по номеру 112, но, поскольку линия была закреплена за шефом, номер 112 наверняка не работал… К тому же я была слишком маленькой, чтобы дотянуться до телефонного аппарата. Но мысль о телефоне постоянно сверлила мой мозг, как и ключ в двери. Как и вилка.

Моей единственной защитой было настаивать на своих требованиях, потому что, если я чего-то хочу, я не уступлю ни кусочка. И я требовала тоном, не терпящим отрицательного ответа.

Я хитрила, считая его в глубине души дураком.


Скука и одиночество начинали грызть меня. Я получила радиобудильник, я могла слушать музыку, но в нем не было ни одной информационной программы. Я крутила его и так и сяк, в надежде услышать, что творится снаружи, но безрезультатно. Мой поролоновый матрас совсем раскрошился, в нем было полно мелких насекомых.

Иногда мне так хотелось просочиться сквозь стену. Я дергала ручку игровой приставки, потом смотрела на часы, как маньяк. Я даже составила список. Каждая цифра, показывающая минуты, мне что-то напоминала: 13 часов 23 минуты, 23 — это номер моего дома, 29 — дом моей бабули, 17 — день рождения мамы, 22 — день рождения отца, 1 час… я не знаю, зачем я смотрю… Минуты были моей навязчивой идеей, я связывала с ними все, что приходило в голову, вплоть до размера обуви. Я цеплялась к тому, к чему могла.

Я могла разговаривать только сама с собой, я подбадривала себя вслух: «Так, сейчас выпью стакан воды…», «Сейчас позанимаюсь голландским…», «Возьму тетрадь и сделаю „вот что“…» «Вот что» могло быть уроками по математике, французскому, латыни или естествознанию. Я смотрела на свой школьный табель, который надо было вернуть, он был подписан. По математике были катастрофические отметки, как обычно. Если бы я серьезно вкалывала, я могла бы перейти в следующий класс, по остальным предметам я училась средне. Но в любом случае все в общем порядке переходили в следующий класс в конце учебного года. Это был новый закон. Так что нечего было корпеть над математикой… Я пыталась самостоятельно разобраться в задачах и примерах, но мне не удалось. Однако это занимало меня какое-то время.

Впрочем, я не занималась по-настоящему. У меня был учебник голландского — словарь и спряжение, — и я переписывала переводы, согласования глаголов, не пытаясь понять. Я переписывала механически. Также я переписывала цитаты по французскому. Я переписывала, переписывала, заполняла целые страницы в моем блокноте. И я требовала у него бумагу для рисования, мне не хотелось использовать те немногие чистые листы, что у меня оставались…

Мне не хватало очень многого. Дома у меня всегда была вкусная еда, у меня была своя кровать, подушка, которую бабуля сделала мне для сна и с которой я никогда не расставалась. У меня были чистые простыни, одежда, все мои мелкие вещи. У меня был пес Сэм, канарейка Тифи, в саду у меня был свой домик, у меня были подружки, которые, должно быть, спрашивали, что же со мной приключилось. Как же мои родители могли объяснить в школе мое исчезновение?

Не знаю, я ли сама попросила его разрешения написать моим родителям или ему самому пришла в голову эта мысль, чтобы я от него отстала, но в четверг, 13 июня, я приступила к написанию своего первого письма. Я хотела, чтобы мои родители знали, в каком положении я находилась.

К сожалению, это письмо пропало, но зато он сохранил три последующих, хотя я ничего об этом не знала, и их потом нашли.

В пятницу, 21 июня, он объявил мне: «Я уезжаю в командировку». Я не очень хорошо представляла себе, что такое командировки. Он рассказал, что шеф отправляет его в одну восточную страну.

Стало быть, я не должна буду «подниматься на верхний этаж», но в то же время я испытывала стресс от одиночества, запертая в этом тайнике. Я совершенно не могла находиться в темноте и оставила большую лампу, зажженную днем и ночью, и старалась не потерять счет времени. Но иногда я спала днем, иногда ночью, я следила за радиобудильником как больная. Я почти ничего не съела из того дополнительного пайка, который он мне щедро спустил в подвал. Консервы надо было есть холодными, но в качестве компенсации можно было «пить сок». Хлеб покрывался плесенью. И я нажимала на «Ник-Нак», маленькие печенья в виде буковок. Вот практически этим я и питалась.

Возможно, именно тогда я разобрала радиобудильник в надежде услышать новости из внешнего мира, хоть какие, чтобы связать меня с моей прежней жизнью. Я совершенно не надеялась, что в новостях будут говорить обо мне. Я ведь не исчезла, меня не разыскивали, я не была внесена в список разыскиваемых в Бельгии детей. И все-таки… Однажды у моей подруги я видела объявление с фотографиями двух восьмилетних девочек, Жюли и Мелиссы, пропавших 24 июня 1995 года, и о них никто не имел сведений почти целый год! Я их видела, вот и все. Я никак не связывала их исчезновение с моим случаем. И все-таки… Возможно, эти наспех выкрашенные желтой краской стены скрывали следы их пребывания здесь, до меня. Я ничего не знала о той внешней суматохе, о том, как мои родители сходили с ума, о поисках, об объявлениях, в которых я значилась как пропавшая, как и другие девочки, и в этих объявлениях были указаны мой рост, мои приметы, голубые глаза, светлые волосы, мое телосложение, и даже фотография велосипеда, такого же, как мой, с маленьким красным мешком, привязанным к багажнику. Меня разыскивали с самого начала. Я не знала об облавах, о собаках, о прочесывании берегов рек, обо всем, что настойчиво и упорно предпринимали мои родители, чтобы найти меня.

Он вернулся 26 июня. Было ровно 30 дней, как я находилась здесь. Это возвращение означало, что ритуал комнаты-голгофы опять возобновится. Там, наверху, на этой кровати он привязывал меня цепью, соединяющей мою лодыжку с его. Иногда я должна была оставаться «спать» рядом с ним целую ночь в этой гнусной комнате. Но я даже не могла заснуть. Я все время боялась, что он проснется и начнет свои «гадости», пока я сплю, и я даже не смогу сказать «нет, я не хочу». Я чувствовала малейшее движение, цепь пилила мне щиколотку каждый раз, как он тянул ее, когда поворачивался. Иногда этот болван путал лодыжки и пристегивал свою правую ногу к моей правой. Тогда я не могла пошевелиться, чтобы подальше от него отодвинуться. Но ночь была длинная, я глядела в потолок или в телевизор, если он оставлял его включенным на том канале, который я могла смотреть, это хоть как-то компенсировало мою бессонницу. Даже если мне и случалось закрывать время от времени глаза и найти хоть какое-то приемлемое положение, я все равно не могла заснуть глубоко. «Если он сделает что-то, ты по крайней мере сможешь постоять за себя». Это была последняя гордость, которая мне оставалась, продемонстрировать свой отказ, сказать «нет», оттолкнуть его, пусть до тех пор, пока он не станет мне угрожать и я больше не смогу бороться.

Чтобы бодрствовать, я представляла, как моя мама возвращается с работы, как мои сестры смотрят телевизор, возможно, то же самое, что и я; я думала о Сэме, о Тифи, о своем садике, о семенах, которые я в нем посадила, о яблочном торте, который пекла моя крестная, о подушечке моей бабули, и я еще думала, как не умереть от скуки в этом тайнике, как помучить этого дурака, который лежал здесь. Если бы у меня было какое-нибудь оружие, нож, чтобы убить его, если бы у меня было хоть что-нибудь, чтобы воткнуть ему в глотку, или кирпич, который валялся там, на первом этаже. Но кирпичом я вряд ли причиню ему большой урон! Я была слишком мала, чтобы приложить его хорошенько.

Поэтому я делала то, что было в моих силах. Иногда я сама тянула за цепь, чтобы надоесть ему, я бубнила, чтобы он прицепил еще несколько звеньев, я жаловалась на все, я неустанно требовала родителей, я хотела позвонить, написать, я хотела даже новости по телевизору! Я старалась сделать его жизнь невыносимой, надоедая ему своими словами, слезами и упреками, и мне кажется, что я в какой-то степени преуспела, пользуясь своими жалкими средствами.

Разумеется, телевизионные новости он отмел сразу. Телефон также. Я имела право лишь в некоторые дни на лишнее звено цепи вокруг моей щиколотки. Этого было недостаточно, чтобы я успокоилась, тем более чтобы я смогла удрать отсюда. Я хитрила, про себя называя его дураком. Ругательство, которым обзываются на переменах в школе! Когда он настаивал, чтобы сделать мне что-то, что я не хотела, я осмеливалась даже обругать его вслух, и это меня успокаивало: «Вы в самом деле идиот, это ведь ненормально, мне это не нравится! Вы мне противны!»

Мне были необходимы эти грубые слова, чтобы освободиться от чувства подавленности. Но он не очень-то обращал внимание на мои ругательства. Ему было совершенно наплевать, он злился и в конце концов делал что хотел. Тогда я удерживала себя, чтобы не ругаться слишком часто, я говорила себе: «Не заходи слишком далеко, а то можешь получить».

Но во время еды, когда я сидела напротив него, на меня накатывало неодолимое желание вонзить ему вилку куда-нибудь или заехать сковородой прямо в морду, потому что он жарил себе мясо, в то время как мне давал какой-то бульон с фрикадельками, который не лез мне в горло. Или когда он говорил мне, чтобы я принесла ему чашку кофе, которая подогревалась в микроволновке. Мне-то он кофе не предлагал! Чтобы взять чашку, надо было оторвать задницу и сделать два шага.

«Я не служанка! Микроволновка в трех метрах!»

В животе у меня был страх, я была больна от одиночества, от стыда и от грязи, я задыхалась, я плакала часами до головной боли и красных глаз.

Но я не хотела склонять головы, я хотела показать все мое отвращение! Я не знала ничего про то, что он называл сексом, я не знала, что существуют такие сексуально озабоченные люди, никто никогда не говорил мне об этих вещах. У меня даже не было месячных. У меня не было приятеля, не было никакого опыта, даже сорванного поцелуя.

Но я хорошо видела, что в его поведении не было ничего нормального. Он был старый, мне было двенадцать лет, и он проводил время, досаждая мне своими нелепыми манерами. Что это за тип? Только ли дурак?

Я была наивна, потому что еще не испытала худшего.


1.  НА ВЕЛОСИПЕДЕ | Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу | 3.  ДЕРЖАТЬСЯ ИЗО ВСЕХ СИЛ







Loading...