home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


5. СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ ДЕНЬ

Между этим письмом и последним из найденных, датированным 8 августа, мое физическое состояние было хуже некуда. У меня открылось сильное кровотечение, и я испытывала очень сильные боли. Мне было больно лежать на боку, на спине, и если я пыталась лежать на животе, было то же самое. В этой комнате-голгофе, куда он все еще меня таскал, я старалась не поворачиваться с его стороны, я тянула нарочно за цепь, просто чтобы позлить его. Если бы у меня был тогда нож…

В качестве защиты он щедро пожаловал меня старыми плотными памперсами, которые мне совершенно не помогали. Я должна была менять их каждые полчаса. Я плакала совсем одна в тайнике, в этих душных стенах, лежа на этом проклятом матрасе, под колючим одеялом. Самым тяжелым для меня было то, что мне не с кем было поговорить. Я надеялась, что мама скоро получит это мое письмо, что она наконец-то поймет, что я уже больше не могла выносить это существование. Это чувство полной покинутости делало меня одновременно и агрессивной, и отчаявшейся. Я не смотрела на себя как на чудовище, но я больше себя не узнавала. Фотография на моем школьном удостоверении не имела ничего общего с тем, во что я превратилась. В самом деле, мне неприятно было на себя смотреть.

Насилие над девственностью девочки, еще не достигшей половой зрелости, и одержимость этого омерзительного монстра, который не соглашался оставить меня в покое, как он притворно обещал, придавали мне желание убить.

Иногда я говорила: «Все, довольно!»

Он отвечал или не отвечал, но если отвечал, то так:

— Да ладно, ничего тут серьезного…

— Нет, это очень серьезно…

Диалог глухих, который приводил меня к моему внутреннему монологу: «Ему плевать на мое состояние. Я могу истечь кровью, я могу сдохнуть, я могу вопить от боли, но это его не остановит».

— Прекрати орать! А то еще шеф услышит!

Однажды мне пришло в голову спросить его:

— Я могу досчитать до ста, и после этого все закончится?

Я торопилась, один, два, три, четыре… со всей скоростью… сто!

Как в прятки…

Наконец, он оставил меня в покое на несколько дней. Должно быть, мною уже нельзя было пользоваться.

Я боялась собственной смерти. Я старалась не думать, когда и как она произойдет, но иногда я говорила себе: «Если однажды этот тип убьет меня из своего пистолета, по крайней мере, это произойдет быстро». Я видела перед своим мысленным взором кошмарные картины каждый раз, когда он говорил: «Если только шеф узнает, что ты жива…» Подразумевались все грязные трюки, о которых он мне рассказывал, «с орудиями пыток, с лассо или ремнем».

Я даже не узнавала себя в зеркале, висящем в той грязнущей ванной комнате. Красные глаза, грязные, как мочало, волосы, и слезы, из-за пыли оставляющие следы на моих щеках. Помимо других развлечений он захотел отрезать челку, которая падала мне на лоб, и результат был ужасным. Я нарисовала свою голову, круглую, как луна, потому что у меня был вид клоуна с этой слишком короткой челкой. Один рисунок представлял идеал: «Волосы, остриженные папой или мамой».

Другой показывал полный провал: «Волосы, остриженные им…»

Я подобрала маленькую прядку, чтобы отправить ее в следующем письме, тщательно завернутую в листочек бумаги. Его уже давно раздражала моя челка, и он хотел остричь ее.

Я даже спрашивала мать, на отдельном листочке, о ее мнении по этому поводу и по некоторым другим также. Это было что-то типа вопросника, на который я заготовила заранее ответы «да» и «нет», которые я хотела бы получить с ее стороны на каждый поставленный вопрос, и ей надо было просто обвести слово. Подсознательно я не доверяла утверждениям этого негодяя в ответ на мои письма.

Он мне вернул вопросник, заполненный, очевидно, им самим.

Нашла ли она альбом с фотографиями моей собаки? Да.

Тетрадь со стихами? Да.

Подарки ко дню рождения? Да.

Коробки? (Что она положила в них?) На этот раз он не смог дать ответа.

Мишки и мои вещи? (Взял ли их кто-то из сестер?) Нет ответа.

Могу ли я смеяться?.. Да.

Рисунки? (Что она о них думает?) Здесь он постарался ответить, но это был почерк не моей мамы, а, очевидно, его собственный: «Они семпотичные» (Оставим без комментариев его так называемую образованность.)

Другие слова?

Тем же почерком он написал, что надо было сделать: «Да, надо обрезать волосы коротко».

Я была уверена, что это он сам отвечал вместо моей матери, я уже видела его почерк. Я не доверяла ему с тех пор, как он сказал: «Твоя мать сказала, что тебя надо лучше мыть…»

Мама никогда бы не сказала ничего подобного. Она знала, что я прекрасно мылась и одна, и что касалось телесной чистоты, понятие об этом у этого негодяя не имело ничего общего даже с простейшей гигиеной. То же самое по поводу бассейна. Он мне рассказывал: «Они чудесно там проводят время!» Этот бассейн ставился прямо на землю, он служил только в летнее время и был установлен специально для меня. К чему бы они стали устанавливать его в саду, если меня там не было?

И наконец, что касалось волос, это тоже не стыковалось. Просто-напросто потому, что моя мама никогда не требовала, чтобы я их стригла или нет. Если бы она отвечала сама, то написала бы: «Делай, как ты захочешь», или совсем бы ничего не написала.

Странно, хотя я не доверяла его ответам на такого рода детали, я продолжала безоговорочно верить в сценарий, который он выдумал. Но он был хитрый: с той поры он получал ответы на подобные вопросы «по телефону». По его мнению, это было более осторожным… Не помню, воспользовался ли он этим аргументом, чтобы объяснить, почему ответы написаны его почерком, и даже не помню, задала ли я вообще этот вопрос. Я была совершенно больной.

— Твои родители тебя больше не ищут. Они не заплатили, поэтому справедливо полагают, что тебя уже нет в живых!

— Нет, это невозможно.

Если этому типу и удалось так завладеть моим сознанием, это потому, что я, со своей стороны, была уверена, что мои родители боятся, что всей семье угрожают смертью. Я была убеждена, что они меня не ищут, но не могла поверить, что они считают меня мертвой. Тем более что он позволял мне писать им, а я получала так называемые ответы от них, значит, они знали, где я была! Этот мерзавец незаметно подводил меня к отчаянию. Тем более что мои отношения с моей семьей, особенно с мамой, были не такими теплыми, на мой взгляд.

Дети очень быстро начинают чувствовать себя виноватыми, и когда она как-то раз в шутку сказала: «О, когда ты родилась, это была катастрофа!», я для себя сразу поняла это так: «Ну вот, я не должна была родиться, я всех только раздражаю».

И то же самое я чувствовала, когда мама выражала свое предпочтение одной из моих старших сестер, которая всегда все делала правильно, а я же была несносной девчонкой, которая таскала из школы одни плохие отметки по математике.

А если я отказывалась подмести пол или вымыть посуду, то и вовсе становилась чертенком!

Я писала ей: «Я не буду делать того, не буду делать сего, я буду хорошей, я буду обращать внимание на то и на это…» И когда этот монстр внушал мне: «Они тебя считают умершей», в моей детской голове проносилось: «Ну вот и все, меня все бросили, одной меньше!»

И это была лишняя пытка для меня.

Но в другие моменты я пыталась избавиться от этих мыслей: «Нет, это невозможно, я не могу в это поверить!» Однако в следующую секунду надежда рушилась, чтобы воспрянуть опять через какое-то время. «Это возможно, вот доказательство! Дни проходят, а я все еще здесь… Нет, я в это не верю. Он ведь сказал, что звонил им!»

В тот период я не знала, что делать, чтобы сопротивляться таким же способом, как вначале. Я была надломлена. Я находилась там более двух месяцев и сейчас была в таком состоянии физического поругания, что мне было все труднее и труднее сопротивляться и досаждать ему. Порой, когда он спал, во мне возникало неповиновение…

«Если бы я смогла пойти за пистолетом, который он мне показывал, если бы я сумела им воспользоваться, я бы его убила». Но безумная эта идея тотчас же улетучивалась, ведь я была привязана.

Часто, когда мы ели и я держала в руке вилку, я говорила себе: «Я бы воткнула эту вилку в твою рожу, сволочь!» Эта вилка тоже становилась навязчивой идеей, но я не знала, куда именно ее воткнуть.


Запертая, одинокая, с этим уродом, который целыми днями проделывал со мной самые ужасные вещи, я постепенно потеряла смысл жизни. У меня не было больше занятий. Меня ничего не интересовало. Мне осточертело писать. Да я даже не знала, о чем писать. Приставку Sega я, как мне казалось, в припадке ярости сломала в один из дней, хотя она все еще работала, но я уже была не в состоянии видеть эти картинки снова! Я прочитала все книжки, и даже чтение мне действовало на нервы, я читала, но ничего не воспринимала. Последнее время я становилась все более одинокой, он запирал меня в этой крысиной норе, а сам исчезал на много дней. Мне не осталось совсем ничего, за что я могла бы зацепиться, я говорила сама с собой, я смотрела на стены, на потолок, как будто я могла сквозь них просочиться.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда мне стало совсем плохо, была такая: «Освободите меня, мы не скажем ничего шефу, я буду жить в другом месте, если надо… Предупредите моих родителей, чтобы они поменяли дом, мы переедем, совершим кражу со взломом, чтобы раздобыть денег и заплатить вам». Я представляла всякие глупости. Я не хотела больше оставаться там, с меня было довольно. Я уже ненавидела этого урода, а сейчас я питала к нему отвращение, потому что он оставлял меня одну, взаперти, я не могла даже иметь возможности поменять обстановку, поднявшись на этаж выше. В той комнате, где мы ели, атмосфера не была свежей, но это была хоть какая-то смена декораций. Разговоры наши не были разнообразными. Часто они вертелись вокруг одного и того же:

— Жратва отвратительная.

— Кончай привередничать, ешь что дают.

— Я хочу увидеть родителей!

— Это невозможно!

— Я не хочу подниматься в спальню! Я не люблю этого!

— Тем хуже для тебя.

В течение двух с половиной месяцев это отсутствие диалогов довело меня до отупения. И в конце концов я пришла к совершенно бредовой идее:

— Я хочу подружку!

— Но это невозможно!

Я подошла к последнему пределу моих возможностей выжить в этом аду. Писать я больше не могла, освободить он меня не мог, значит, мне нужен был кто-то, чтобы побыть вместе со мной.

— Мне не с кем даже поговорить, я не могу так! Дома у меня было полным-полно подруг! Я хочу хотя бы одну!

— Ты что, совсем не в себе! Не нужна тебе никакая подруга! — И он добавил: — И еще что? Может, пойти поискать тебе подружку в твоем квартале?

Я совсем сбрендила. И его ответ был логичен в какой-то мере, ведь не идти же ему, в самом деле, в район, где живут мои родители и где меня повсюду ищут. Преступник не возвращается в те места, где он совершил преступление! Однако же я в своем бредовом состоянии хотела именно одну из своих подруг!

Я не отдавала себе отчета. В моей детской голове это не было более безумным, чем попросить его: «Откройте мне дверь и дайте уйти».

И я настаивала, как я это делала всегда, я плакала:

— Я не привыкла сидеть взаперти вот так. Летом я всегда была на улице, я была в своем домике, я купалась в бассейне! И со своими подругами!

И тогда ему пришла идея заставить меня загорать, положив на двух стульях, голую, под этим крошечным окошком, выходящим на крышу. Чтобы я представила, что лежу на солнышке! Я ему сказала, что для этого не обязательно быть голой, потому что все равно нельзя загореть через стекло. Но этот извращенец настаивал на своем! И я должна была проделывать это пять или шесть раз.

Было очень неприятно и нелепо.

Но идефикс, чтобы заполучить подругу, не оставляла меня. Когда я снова об этом сейчас думаю, я говорю себе, что в эти последние дни заточения у меня в самом деле крыша поехала. Или же я моментально деградировала к пятилетнему возрасту! Мои речи сводились к следующему: «Мне скучно, мне все надоело, я не хочу оставаться одна… Если вы не хотите меня отпустить, то я хочу подругу!»

И это было так по-детски, как если бы малыш требовал что-то у своих родителей до тех пор, пока они не сдадутся.

Я не знала, что он похищает детей, этот монстр. Я считала, что я единственная, которую «спасли» и теперь «охраняют» от ужасной судьбы. Он мог бы привести мне в гости подругу! Кого-нибудь, кто придет провести со мной время, поиграет со мной, даже поспит со мной. Я никак не представляла, что и вторую будет ожидать та же судьба. Это ведь я была заложницей, и это мой отец причинил какое-то зло «шефу». А моя потенциальная подруга, она-то не будет иметь никакой причины, чтобы ее «наказывали». И потом, я в это все-таки не верила до конца. Ведь он продолжал мне говорить, что это невозможно.

В четверг, 8 августа, я написала свое последнее письмо в тайнике. Даже если они меня покинули, даже если они считают меня умершей, мне было все равно. Нужно было, чтобы я им писала. Я находила, что они не очень-то суетились ради меня и что они дали мне попасть в ту совершенно жуткую ситуацию, в которой я оказалась.

В этом письме я не показываю этого. Но горечь сквозит в нем.


Дорогие мама, папа, бабуля, Нанни, Софи, Себастьен, Сэм, Тифи и вся семья!

Я была очень рада узнать ваши новости. Я знаю, что он не мог говорить с вами очень долго по телефону, потому что ему не хочется неприятностей. В этом письме мне особенно не о чем рассказывать, потому что я вам писала совсем недавно. Я была рада узнать, что приехал крестный отец Софи, должно быть, ей это доставило удовольствие. Я знаю также, что Нанни успешно сдала экзамены, и я очень рада за нее, я поздравляю ее, потому что она этого заслуживает, и наверняка у Софи нет экзаменов, потому что она перешла в шестой! Интересно узнать, что получила в подарок Софи от своего крестного, и ты, мама, тоже, и Сэм. И хотелось бы, чтобы ты, мама, если у тебя будет время, рассказала господину, какие подарки вы получили. Я также знаю, что вы поставили бассейн и что вы пользуетесь теплой погодой, которая сейчас стоит. Надеюсь, что у вас светит солнце и вы хорошо проводите каникулы. Ты также сказала, мама, что он хорошо сделал, что лечил мою инфекцию. Но ты не знаешь, что он сделал мне очень больно, что из-за него у меня шла кровь. Да, конечно, очень мило с его стороны, что он позволяет мне писать вам, хотя это и рискованно для него. Но вы знаете, жизнь здесь совсем не является веселой и счастливой! В доме кругом грязь, я уже не говорю о ванной! (Нет даже коврика.) Ты знаешь, мама, я узнала, что ты выздоровела, но я очень боюсь из-за твоих слов: «Если бы у меня что-то было в другом месте, я бы уже ничего не сделала». Вот что меня пугает, ведь я так тебя люблю. Я рада, что Сэм и Тифи чувствуют себя хорошо, и я надеюсь, что у меня удалась редиска и что все мои цветы хорошо растут! Я довольна, что Софи возьмет Миозотиса и Марсю.[3] Во всяком случае, я ей однажды сказала, что, если со мной что-то случится, она их сможет взять. Я также знаю, что папа взял мой радиобудильник, в котором надо заменить батарейки и открыть крышку корпуса, чтобы найти кнопочку для регулировки и настройки часов, будильника и т. д.

Я также рада, что вы все меня простили и желаете мне удачи. Надеюсь, что бабуля чувствует себя хорошо и что ее артрит пока не проявляется. Надеюсь также, что Софи была рада, когда я каждый день ходила навещать ее в больницу, когда ей делали операцию, и что я ее не слишком утомляла. Возможно, ей больше хотелось побыть со своими друзьями или одной, чтобы лучше отдохнуть. Вы знаете, что иногда мы ругались, ссорились, но в глубине души мы все-таки любили друг друга. Доказательство: если бы я не любила Нанни и Софи, я бы не беспокоилась о том, как Нанни сдала экзамены, и не проводила бы все послеобеденное время в клинике рядом с Софи. А если бы я не любила папу, зачем я тогда ходила бы наверх за его свитером или бегала за пачкой табака в лавку к Жозе! А если бы я не любила бабулю, стала ли бы я ей помогать, спускаясь за молоком или еще за чем-нибудь в подвал, и зачем бы я стала помогать ей, принося на подносе кофе или помогать ей развешивать белье и собирать его в корзину, когда начинался дождь! А если бы я не любила тебя, мама, почему же я ходила в подвал то за маслом, то за уксусом, то за бутылкой лимонада, то еще за чем-нибудь? Почему же я ходила в Баттар, в булочную для тебя, а также гладила носовые платки и другие вещи и поднимала наверх выстиранное белье, корзину или еще что-то? А также зачем же я тогда делала тебе массаж ног между пальцами (маленькими ножиками, как мы говорили), когда ты сильно уставала, и мы поэтому все рано укладывались спать? Почему же я все это делала, если не любила вас? Возможно, вы смирились с тем, что больше никогда меня не увидите, но неужели вы не думаете обо мне? Я еще вот о чем иногда думаю: я знаю, что не всегда была с вами доброй, что я была злой и эгоистичной, но, в конце концов, можете ли вы мне сказать, почему я оказалась здесь? Ведь, в конце концов, я ничего не сделала этому «шефу». И я не понимаю, почему мне приходится за это расплачиваться. Мне очень жаль, что приходится говорить вам об этом после всего, что вы сделали для меня, но абсолютно необходимо, чтобы вы меня вытащили отсюда. Я очень грустная и несчастная, и мне вас страшно не хватает, и вы знаете, что это правда! Во-первых, я хочу вернуться домой, потому что я хочу вас всех снова увидеть. Во-вторых, я хочу вернуться домой, потому что здесь мне не место, мое место среди вас, с моей семьей и друзьями, а также потому, что я не хочу больше находиться в этом логове! И в-третьих, он делает мне очень больно… […]

…Кроме того, я не хочу расти здесь, потому что двенадцать-тринадцать лет — это время, когда все начинается, и я не хочу, чтобы месячные начались у меня здесь, потому что те гигиенические прокладки, которые он мне дает, разваливаются через несколько минут. В предыдущем письме я уже говорила вам про хлеб, но это не такой вкусный хлеб, как пекут в булочной Де Роо или у Маеса, этот хлеб сделан машинами или не знаю как. И я ем не масло, а маргарин! Я уже вам говорила, что он уезжал в командировку и вот это случилось! Он уехал 16 июля и вернулся 23 июля. Но это был плохой сюрприз для меня! Потом он уехал 1 августа и до 5 августа, а пятого снова уехал и вернулся только 8 августа. И восьмого он опять уехал и — до какого? (Пока не знаю, потому что сегодня 8 августа.) В конце концов, все, на что я надеюсь, — что у вас все в порядке, что вы хорошо проводите каникулы, но простите меня, я не могу запретить себе смотреть на мой будильник и плакать о вас.

Я вас всех обожаю, честное слово.

Сабина.

P. S. На отдельных листочках я вложила кроссворд для Софи, шарики от ручек (смотри маленький пакетик), а также стихи, которые я написала сама и без посторонней помощи! Также рисунки и главные солецизмы и варваризмы, которые я переписала из словаря, который он мне дал (он совсем маленький и плохой, там почти нет слов!). Волосы, которые я вложила в листок, — не те, которые я сама отрезала, а те, что отрезал он, — он остриг меня как клоуна, и даже еще хуже, чем когда меня стригла мама, посмотрите на нижний рисунок, и вы поймете сразу, на что похожа моя голова!

Я целую вас тысячу раз, я вас всех обожаю.

Кроссворд не такой хороший, как я сделала для Софи, но я старалась изо всех сил.

Он наверняка позвонит дней через двадцать!

N. В. Он говорит, что я могу называть его на «ты», но я предпочитаю не слишком к нему привязываться!! Забыла вам сказать, что, когда он уезжает в командировку, я имею право на кофейник, чтобы нагреть воды и сделать кофе (это растворимый кофе, и не такой вкусный, как дома, но вкусный!).


Уезжая, он доверительно сказал мне: «Привезу тебе подругу…»

Я ему не поверила. Если бы он мне сказал: «Открывай дверь и иди домой», я бы тоже не поверила. В тот момент я видела себя потерянной, запертой в той норе по меньшей мере лет на десять! Мои родители что-то не очень обращали внимания на то, что я писала в предыдущих письмах, я могла чертовски страдать, но от этого ничего не менялось.

Он вернулся 8 августа вечером. Я отметила этот день новым скорбным крестиком в своем календаре. 9 августа я его не видела, судя по всему, он уехал. 10 августа он пришел за мной в подвал. Я думала, чтобы идти есть, но, когда мы поднимались по лестнице, он объявил: «Твоя подруга здесь, можешь скоро на нее посмотреть».

Я была как громом пораженная! Буквально обезумела от счастья, настолько присутствие кого-то еще в этом доме казалось мне чудом. Разумеется, мне захотелось увидеть ее немедленно!

«Нет, нет, сначала пойдешь позагораешь, а потом увидишься с ней».

Этот идиотский ритуал и так меня выводил из терпения, а в тот раз хуже обычного.

Когда он наконец-то отвел меня на второй этаж, я на лету подхватила свои шортики и скорей надела их прямо на лестнице, чтобы не быть совсем голой перед «подругой». Я не могла даже найти свою рубашку! Я была совершенно не в себе.

Я не хотела, чтобы, увидев меня, она спросила себя, в какой сумасшедший дом она попала. Что это за дом, где девочки ходят голые?

И наконец-то я увидела другую девочку, привязанную к кровати, и под простыней было видно, что она была голой, как я тогда. У меня было впечатление, что я это уже видела… Она не была в нормальном состоянии, он попытался ее разбудить, чтобы она меня увидела:

— Представляю тебе твою подругу!

Я была слегка озадачена.

— Кто это? Как ее зовут?

Я думаю, что он ничего этого не знал…

Во всяком случае, он не ответил. А я была одновременно и довольна, и смущена. В тот момент я не знала, откуда она взялась, я сама даже представления не имела о том, что похищена, а не «спасена». Значит, он не вырвал эту девочку из семьи! Я-то полагала, что он пойдет за кем-то, кого знает, скажет, что он ищет подружку для одной девочки, которой очень скучно в одиночестве…

И потом в моих глазах эта картина приобрела реальные очертания. Кровать, цепь на шее… Все ко мне медленно возвращалось, как будто я наводила резкость на мутное воспоминание. Да, в самом деле, там кто-то был, «подруга», это было правдой, и в то же время… меня пронзила чудовищная мысль: «Но что же я попросила! Что же я наделала?»

Я внимательно на нее смотрела и видела саму себя. Эта простыня, эта цепь, это голое тело под ней… это была я. И мне захотелось исчезнуть. Но вместо этого я сказала:

— Здравствуй… Как дела?

Я не знала, что еще сказать. У нее был такой вид, словно она была пьяная. И кроме того, я была смущена присутствием монстра, который стоял и слушал.

Она спросила меня:

— Как тебя зовут?

— Сабина.

— Сколько времени ты здесь находишься?

Я опустила глаза. Я боялась называть количество дней перед ним; этот срок мог стать для меня приговором, и я часто думала об этом. Если однажды он посчитает, что я нахожусь здесь слишком долго и что я ему уже мешаю, он освободится от меня не моргнув глазом.

Поэтому я шепнула совсем тихо:

— Уже семьдесят семь дней…

Она опять заснула. Она была здесь со вчерашнего дня, но я ничего не знала.


4.  ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 ИЮЛЯ 1996 ГОДА | Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу | 6.  ВОСЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ







Loading...