home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


7. ТРИУМФАЛЬНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Передо мной стояла чашка какао и вафли. В автомате, находившемся в здании жандармерии, набор продуктов был невелик, и мне выбрали самое калорийное.

— Познакомься со следователем, который будет вести дело.

Я посмотрела на этого человека с удивлением. Что еще за следователь? Какое он будет вести дело? Я совсем растерялась.

— Вы следователь?

— Да!

Я повернулась к жандарму:

— Ха! Так на нем гавайская рубашка!

Я никак не ожидала увидеть следователя, да еще в такой легкомысленной одежде. Следователь Коннеротт был одет так, словно только что вернулся из отпуска. Никто не рассчитывал найти меня в живых после исчезновения на два с половиной месяца. Дознаватели смотрели на меня, словно я выскочила из шкатулки с сюрпризом! Я никак не могла понять, почему они так поражены. По всей Бельгии были распространены объявления о моем розыске с фотографией и снимком моего велосипеда, но я об этом ничего не знала. Я даже не поверила Летиции, когда она сказала мне: «Тебя разыскивают». И я к себе это никак не могла применить. Все смешалось. Я была на свободе, но не знала, как и почему. В моей голове продолжал действовать сценарий, который вбил туда этот негодяй. Не знаю, что было в голове у Летиции, не знаю, как она воспринимала все это со своей стороны, но, поскольку мы обе сказали «спасибо» этому маньяку, да еще поцеловали на прощание в щеку, сыщикам было совершенно необходимо просветить нас как можно быстрее.

Не помню точно, какую терминологию они использовали, но речь примерно сводилась к следующему: «Он рассказывал вам небылицы. Он принуждал вас. Он не был вашим спасителем. Его уже давно подозревали, это рецидивист, у него очень плохое прошлое. Сейчас он в камере по соседству».

Эта фраза «он принуждал вас» пронзила мое сознание, как отравленная стрела. Карточный домик рухнул. Я наивно верила, что этот садист не лжет. Он вверг меня в такой животный страх за мою жизнь, за жизнь моих родных, он делал со мной «это», просто-напросто чтобы причинить мне боль?

И еще раз их поразила моя реакция.

— Ах так? Он рядом в камере? Я хочу его видеть! Я хочу сказать ему все, что о нем думаю!

— Нет, нет, успокойся!

— Я ему верила, как последняя дура. Я даже сказала «спасибо» этому грязному подонку!

Это было самое худшее. Если бы я могла повернуть вспять все события, я бы стерла это идиотское «спасибо».

Я была вне себя от ярости, готовая вцепиться в него, если бы полицейские разрешили мне это сделать. И я бы точно обозвала его «безмозглой тварью».

Если бы я могла сказать ему в тот момент: «Ты хорошо надо мной поизмывался, но посмотри, что будет сейчас! Теперь ты будешь гнить в тюряге, ты рад?» — то мне было бы легче. Я была в форме, даже немного чересчур, и переполнена через край волной происшедших событий. Но мне было всего двенадцать, и у меня был отвратительный характер. И я реагировала точно так, как если бы моя школьная подруга сделала мне какую-нибудь подлянку. Я хотела оскорбить этого садиста, высказать ему все в лицо и по-своему рассчитаться с ним!

Я была в бешенстве и в эйфории одновременно. Я не знала, плакать мне или смеяться. У меня в голове был полный сумбур. Я думала о том, что я буду делать в ближайшие дни дома, как я буду вести себя с родителями, в школе, занятия в которой начнутся через две недели. Я вернусь домой, это замечательно. Но родители, семья? Они должны скоро приехать! Что они скажут? Что я буду им рассказывать? Я ведь все им объяснила в письмах, получали ли они их?

Мне было трудно годы спустя анализировать те чувства, которые обуревали меня тогда. Чувство вины, стыд за то, что пришлось вынести, гнев, счастье от обретенной свободы… там была такая адская смесь, которая мешала мне трезво смотреть на вещи. Я реагировала как могла на все эти противоречия, то есть инстинктивно.

Сыщики говорили мне:

— Не волнуйся, не задавай себе лишних вопросов. Вот увидишь, они приедут.

И вдруг они объявляют мне в тот момент, что отец приедет один.

— А где мама?

— Твой отец не хотел, чтобы она поехала с ним. Он не знал, в каком состоянии найдет тебя, поэтому он оставил ее дома.

Я была недовольна. Сначала они сказали, что я увижусь с родителями, но оказывается, что увижусь только с одним из двух, потому что они очень озабочены моим состоянием? Но какое им дело до моего состояния, они должны быть счастливы меня увидеть! Почему же он оставил маму дома?

К тому же они все, видимо, считали меня сумасшедшей или больной, раз предлагали мне врача! Нет, надо же, маму оставили дома!

Когда приехал мой отец, у меня было желание отругать его, что он приехал один, но на самом деле я сказала, что очень рада, что я уже поела, что было очень вкусно и что уже пора уезжать отсюда, потому что мне уже здесь надоело. Он засыпал меня вопросами. Но мы толком не могли говорить. Потому что все говорили одновременно: он, я, полицейские…

Я расчувствовалась. Я заплакала, очутившись в его руках. Я хотела уехать. Вся эта суета меня утомила. Я была на свободе, а остальное меня мало трогало. Он дал мне мою одежду. Представительница социальных служб отвела меня в туалет, помогла немного отмыть лицо и переодеться. Летиция сделала то же самое. Приехали ее родители. «Нормальная» жизнь опять начиналась для каждой из нас.

И после этого я стала тянуть отца за рукав: «Ну поедем же, я не хочу больше оставаться здесь».

Но дознаватель сказал нам, что ему позвонили и сообщили, что моя мама едет на машине с одной из своих коллег по работе, она так хотела приехать, что не стала никого слушать. Я ужасно обрадовалась, когда она приехала, но всего этого было уже чересчур много. В самом деле, я уже задыхалась в кабинете жандармерии Шарлеруа. Я хотела уехать как можно скорее. А мама набросилась на меня с расспросами:

— Ну как ты? Как себя чувствуешь? Нам было так плохо! Мы тебя так искали!

— А я совсем не думала, что вы меня ищете. Я была там совсем одна, у меня не было никаких сигналов из внешнего мира.

Даже не знаю, что она меня спрашивала. Это было в основном: «Ну как ты?» — «Да ничего!»

Я была жива-здорова, и это было главное. Может быть, не совсем в отличной форме, но ничего особенно серьезного… Что еще ответить, кроме «да ничего!».

Я думала: «Мы возвращаемся, мы больше не разговариваем, пусть меня оставят в покое хотя бы на сегодняшний вечер, я хочу поспать в своей собственной кровати».

Мысленно возвращаясь назад, я думаю, что все ожидали найти заплаканную, запуганную девочку, не человека, а жалкую тряпку. Но я достаточно наплакалась в той крысиной норе и достаточно настрадалась в заточении. Взрослые видят многие вещи по-другому. Я была одной из жертв садиста-извращенца. Они видели лишь одно: сексуальные услуги. А я не хотела о них даже и думать. Я избежала смерти, я была жива… Больше не будет страха, больше не будет боли, вот что я говорила себе. И мне хотелось скорее окунуться в свою прежнюю размеренную жизнь, вновь обрести мои ориентиры, мою постель, моих плюшевых медведей, мои привычки.

Мы сели втроем, с одним полицейским из Турне, в обычную полицейскую машину. Подъезжая к перекрестку Турне-Кен, к тому самому мосту, под которым я находилась утром 28 мая по дороге в школу, я увидела транспарант: «Добро пожаловать, Сабина!» Жители города успели его написать. Новость о моем освобождении распространилась по кварталу со скоростью взрыва, и я даже не ожидала этого. Целая толпа горожан пришла к нашему дому. Подъехать было невозможно. Повсюду стояли машины. Это был грандиозный праздник, люди сжигали объявления о моем розыске. Я даже была слегка напугана всей этой суматохой. Машина жандармерии не могла пробиться сквозь толпу горожан, журналистов и репортеров с их тарелками антенн и их грузовиками.

Я даже не видела фасада нашего дома из красного кирпича. Меня снова охватило удушье. Я не люблю толпу. Всегда я чувствовала себя в ней пленницей. Я была ошеломлена этой волной энтузиазма. И я просто спросила:

— Что это такое? Кто все эти люди?

— Да ведь тебя искали восемьдесят дней. Совершенно естественно, что у людей праздник!

Но мне было невдомек, что все эти люди знали о моем исчезновении. Что меня неустанно разыскивали, организовывали облавы, исследовали дно рек, жандармы патрулировали район с вертолета. Была организована специальная служба для поиска пропавших в Бельгии детей: Жюли и Мелиссы, по восемь лет, Ан и Ээфье, семнадцати и девятнадцати лет, и других. Я ничего не знала о том, какой огромный резонанс получил арест «Бельгийского монстра». Родители разыскивали своих детей, ведь я сама видела объявление о розыске Жюли и Мелиссы у своей подруги перед моим похищением. Вот здорово! Они искали меня все, и я жива!

Царил настоящий психоз, и он стал всеобщим после ареста «самого ненавистного человека в Бельгии». Этот арест потряс страну, спровоцировал политические конфликты, отставки, отстранение некоторых следователей от дел, в том числе того самого, в гавайской рубашке, и Мишеля Демулена, моего спасителя! Годы спустя я окажусь в гуще гигантской полемики. Выживший свидетель злодеяний трусливого и лживого психопата, завладевшего умами тысяч людей и заполнившего собою километры газетных полос.

Я знала только свою историю и немного историю Летиции. Но и этого было достаточно.

Я чувствовала себя виноватой, что попросила подругу. Долгое время я говорила себе, что я способствовала, как и этот негодяй, тому, что Летиция попала в эту историю, даже зная, что по всей логике это не моя вина. Это он травмировал ее, но не я. Но я была настолько глупа, что даже вообразить не могла, что он сделает с ней то же, что и со мной. Я так страдала, будучи запертой с ним вдвоем, так страдала в комнате-голгофе, в подвальном узилище, что я даже ни на минуту не просчитывала, что он может сотворить опять подобную вещь.

Я сказала следователям, что сама попросила подругу. Но они видели, что моим сознанием так манипулировали, что я в тот момент даже не чувствовала за собой никакой вины. Тем не менее это чувство вины поселилось в моей голове. Я пробовала освободиться от него, говоря себе: хорошо, это я попросила его о подруге, но это он причинил ей зло, а не я. А если бы я не «потребовала» ее, то была бы мертва, а его бы никогда не арестовали! Но до конца мне не удалось избавиться от этого сознания вины. И Летиция это знала. Но я все-таки думаю, что она на меня не в обиде, пусть даже она никогда не говорила мне об этом, может быть, чтобы не делать мне больно. Она знает, что на мне также висит огромный груз, который я буду нести всю жизнь… а если она на меня все еще обижается, то надеюсь, что сейчас как раз тот самый случай. Мы говорили с ней вдвоем во время процесса. Мне было очень жаль, но ведь, если бы это была не она, он нашел бы другую. И в конце концов, Летиция спасла нас обеих.

Вернувшись домой, я не могла определить четко ход вещей, но чувство вины еще присутствовало, и мне оставалось жить с ним, как и со всем остальным, впрочем.

Странной была эта праздничная атмосфера в нашем квартале. Я вышла из крысиной норы, где этот подонок промывал мне мозги своей историей о выкупе, о смерти, о родителях, которые наплевали на меня… И вдруг я оказалась среди толпы людей, которые разыскивали меня все это время! Я никак не могла соединить в сознании эти два образа. Я верила негодяю, и я ругала себя за это. Это было единственной вещью, которую я в тот момент отчетливо осознавала.

Полицейский нес меня на руках над розовыми кустами вокруг дома. Я здоровалась со многими людьми, даже не зная, кто они. А когда я добавила: «Мне не хватало вас!» — эта реплика часто цитировалась в средствах массовой информации, — я сказала это не какому-то определенному человеку, а им всем, в общем. Мне не хватало жизни.

Оказавшись у дверей дома, я увидела своих соседских подруг. Моя сестра подхватила меня на лету, прямо из рук полицейского. Я услышала голоса, крики радости, поток слов, а на пороге меня ждала моя бабушка. Моя бабуля. Она шепнула мне в самое ухо, и это было как дуновение счастья, только для меня: «Я так рада тебя видеть».

В ее объятиях я расчувствовалась еще больше, чем в руках отца, когда он приехал в жандармерию Шарлеруа. Бабуля была моим уединением, уверенностью, что я безоговорочно любима.

Все родственники ждали меня в доме. Их было так много, что мне даже не нашлось местечка на диване. Я села прямо на пол в гостиной, рядом со столом. Я расспрашивала всех об их новостях, я пыталась переключиться, даже отрезать, как режут фильм на монтаже, все то, что касалось меня. Даже своей семье я не собиралась ничего рассказывать. Если они прочитали потом об этом в прессе, мне все равно.

Я поднялась в комнату, которую занимала тогда с одной из моих сестер. Я пошла проведать моих плюшевых медвежат. Поскольку перед домом все еще стояла толпа, все радовались, сжигали объявления о розыске, я подошла к окну в ванной комнате и немного приподняла занавеску, не зажигая света. Я им помахала рукой, и все зааплодировали как сумасшедшие. Вот тогда я и расплакалась, одна.

Это в самом деле было чудно — видеть всех этих людей, хлопающих в ладоши, ведь они меня почти не видели. Лишь мой силуэт в окне. Мне было страшно. Это уже было слишком.

Я долго находилась в ванной, перед тем как пойти спать. Я хорошо пахла, выйдя из ванной, и это было счастьем. Наконец меня оставили в покое, и мне было очень хорошо. Я открыла свой платяной шкаф, посмотрела на свою одежду, я убедилась, что все мои подушечки на месте, все было на своих местах. И комната родителей, и комната старшей сестры. В гостиной я заметила некоторые новые вещи, лампы, подушки. Они купили их в мое отсутствие. Это было странное чувство. Я не могла его по-настоящему проанализировать в двенадцать лет, это меня просто шокировало.

«Надо же, они купили все это в то время, как я сидела в крысиной норе…»

В первые дни я боялась выходить из дома и навещать своих подруг. Боялась взглядов и расспросов. Надо сказать по правде, что ничего такого не было, меня не расспрашивали. Мои друзья не были такими безмозглыми, хотя и были еще детьми. Даже наоборот, сверстники лучше понимали, что я чувствовала, в отличие от некоторых взрослых из моего окружения.

Я испытывала шок, читая прессу с портретами Летиции и моим, где большими буквами было написано: «Наконец освобождены!», «Живые!» Напоминались также все меры, которые были предприняты для моих поисков. В то время как я сомневалась в своих родителях, не говоря им об этом в своих письмах, и терпела этого негодяя, полностью веря в его россказни. Я чувствовала себя такой дурой, мне было так стыдно, что я повелась на его грошовый сценарий!

16 августа домой пришла целая делегация. Многие люди из моего квартала принесли мне подарки, цветы, организовали фейерверк. Я была рада, они доставили мне удовольствие, но пока что я сидела дома и общение сводилось к вопросам-ответам типа: «Ну как ты, нормально?» — «Да, нормально!»

17 августа утром к нам пришли дознаватели, чтобы зарегистрировать мое возвращение домой. В тот же вечер из телевизионных новостей мы узнали, что в саду одного из домов этого подлеца, в Сар-ля-Бюисьер, были обнаружены тела Жюли и Мелиссы, двух восьмилетних девочек, пропавших в июне 1995 года. В репортаже без прикрас показывались раскопки с помощью экскаватора и ямы на газоне. Я прошла совсем рядом от этого. Может быть, и я могла бы вскоре оказаться в этом саду. А некоторое время спустя и Летиция.

Мне было совершенно необходимо отсечь от себя это прошлое. Освободиться от страха смерти, довлевшего надо мной два с половиной месяца. Эта действительность, эти жестокие кадры возвращали меня в тайник, мое состояние резко пошло вниз, и я не хотела снова упасть в ту яму.

Утром я с трудом отвечала на вопросы следователей. У меня еще не было времени свободно вздохнуть. Но допросы были необходимы, чтобы я не успела многое забыть. В какие-то моменты мне было неловко отвечать на вопросы. Они это хорошо видели и не спешили.

«Если ты устала, — говорили они, — давай сделаем небольшой перерыв, а потом начнем снова. Мы ведь здесь не для того, чтобы тебе досаждать, а потому что так надо. Скажи себе, что ты не должна стесняться, ведь это не твоя вина, и чем больше ты нам расскажешь, тем больше это послужит обвинению».

Того негодяя тоже в это время допрашивали, и я не должна была позволить ему рассказывать свои небылицы. Я очень хорошо поняла, что должна говорить всё, не забывая о важных для следствия деталях. Эти люди сцапали монстра, они вырвали нас из его когтей, и я им полностью доверяла. Им я могла и должна была сказать все. Им, и никому другому. Я не хотела видеть врача, но все равно должна была согласиться. Ради следствия.

Но вечером глядеть на эти кадры, это уже было слишком. Со следующего дня мне захотелось убежать, пойти к своей подруге, живущей неподалеку, да просто укрыться в своей избушке в саду, воспользоваться несколькими днями каникул, которые оставались до начала учебного года. Иногда мне надо было стукнуть кулаком по столу, чтобы выйти к подруге. Мне надо было пройти всего три метра, чтобы попасть к ней.

— Не выходи, будь осторожна.

— Ну хорошо, ладно, но что со мной может еще случиться! Сейчас белый день, везде полно народу, погода хорошая, кто-то рядом стрижет свой газон… я хочу пойти.

Я больше никого не боялась, я хотела обрести мою прежнюю жизнь. Наши соседи по кварталу предложили мне велосипед, я хотела его взять, чтобы ездить в школу, но мне не разрешили.

— Нет, ты не будешь одна ходить в школу! Во всяком случае пока!

— Но нельзя же запретить мне ездить в школу на велосипеде из-за того, что произошло! Если со мной опять что-то приключится, значит, в самом деле я невезучая!

В самом начале я была немного подозрительной. Когда кто-то шел за мной, у меня было впечатление, что меня преследуют, что идут в то же место, что и я. Я хотела взглянуть на того человека. Это мог быть какой-то прохожий, идущий в соседнюю булочную, но я говорила себе, что должна посмотреть на его лицо, мало ли что! У меня хорошая зрительная память, например, я могла превосходно описать детали похищения, внешность тщедушного хмыря в кепке, его куртку. Описание дома, комнат, всего, что я замечала или слышала, засело у меня в голове. Я все очень хорошо запомнила, особенно эти детали.

Еще до того я легко запоминала номера машин, телефоны, это была какая-то подсознательная игра. Потом, если я видела, к примеру, фургон или грузовичок, я первым делом смотрела на его номер, даже если в нем не было абсолютно ничего подозрительного, даже если это был грузовичок торговца мороженым. Я просто обращала на окружающее чуть больше внимания, но не более того. Мне хотелось нормальной жизни, и совсем не надо было становиться полным параноиком.

Я не собиралась бегать за всеми девчонками и призывать их к осторожности, о чем бы я их могла предупредить?

Все мы всегда думаем, что это может произойти только с другими, но это может произойти со всякими. Это может произойти на углу улицы. Например, маленькая Лубна, которая просто пошла в магазин, проходя мимо заправочной станции! Кто мог сказать, что некий мерзавец похитит ее на этой заправочной станции? Что ее найдут лишь несколько лет спустя? Никто. Ничто не может уберечь ребенка от негодяя похитителя! Я вот просто-напросто ехала в школу. И вдруг я там не появляюсь… Кто мог предупредить меня об этом? Никто. Я не знаю, когда бы я снова начала ездить в школу одна на велосипеде, но захотела я этого очень скоро. И если моя сестра меня провожала, то потому, что уже был этот случай. Мне случалось выезжать до нее, и она догоняла меня на дороге.

Но дома вдруг меня все стали чересчур опекать, и особенно мама. Я это выносила с трудом.

Все обитатели городка боялись, их дети не выходили больше из дому! Я не хотела, чтобы в семье царил такой психоз. Я не хотела ничего рассказывать, не хотела, чтобы мама прочитала мои письма, которые я написала в своем застенке. Следователи — да, судьи — да, на процессе позднее — да. Но она не понимала.

«Ведь, в конце концов, ты написала их для меня! Я имею право их прочитать!»

Я хотела забыть, создать себя заново по своему усмотрению и, главное, не погружаться ежедневно в эту историю. Но поначалу это было трудно. Один раз я виделась с врачом, следователь приказал, чтобы у меня взяли анализы или что-то в этом роде, но я была против. Несколько дней спустя кто-то пришел, чтобы взять у меня волосы, опять же для анализов. Они должны были обнаружить следы снотворных препаратов и другой дряни, которой меня пичкал этот мерзавец. Но доза была слишком мала, чтобы сделать меня невменяемой, как некоторые пытались позже представить это, и надо было, чтобы этот человек пришел свидетельствовать на процессе, говорить, что не из-за чего тут огород городить!

К нам домой нанес визит бургомистр. Я воспользовалось этим и попросила его установить освещение на той пресловутой улице, ведущей к стадиону, на которой меня похитили. Ведь многие дети проходят там утром и вечером. Две или три недели спустя там было проведено освещение. Выходит, надо было, чтобы со мной произошла эта история, чтобы добиться такой малости!

На втором допросе я оказалась перед следователем Мишелем. Именно ему удалось добиться признания монстра. Именно он допрашивал его с пристрастием. Он должен был объяснить мне некоторые вещи в то время, которые я вскоре забыла, потому что стремилась все забыть. Кроме того, именно Мишель оказался моим настоящим спасителем. Только после процесса, когда мы вновь встретились с ним, он немного рассказал мне о своей методике добывания признаний: это ничтожество было с такими претензиями, что Мишель решил сыграть на его тщеславии. Он допрашивал его долгое время. Его подельник, наркоман, уже сдал его, и этот идиот уже был загнан в угол. Мишель сказал мне, что в тот момент, когда он уже был готов, тот заявил, что якобы без его помощи он никогда не выкарабкается, потому что другой на него показал. И он почувствовал в тот момент, что монстр сдаст ему кое-что еще, сделает ему некий подарок, некую историю, в которой он управляет ситуацией. Его допрашивали о похищении Летиции, которое он не мог отрицать, потому что имелись свидетели. И вдруг он объявил с благородным видом: «Я вам отдам двух девочек!»

Мишель сказал мне: «Я был удивлен, мы разыскивали Летицию, почему же он сказал „двух“? В моем кабинете, где я вел допрос, висела твоя фотография, и тогда я повернулся и спросил его, ты ли это, и он ответил „да“. И что Летиция не одна, что он даст нам ключи от дома в Марсинеле и сам покажет, где он вас прячет».

Предполагаю, что этот хвастун должен был объяснить следователю, что он был единственный, кто мог нас вытащить из крысиной норы, потому что мы были натасканы на его голос и побоялись бы вылезать, если бы это был не он…

Я прождала годы, прежде чем снова увиделась с Мишелем, потому что я добровольно держалась в стороне от этого огромного дела, приобретшего невообразимые размеры. Он был отстранен от дела посреди дороги, и я была очень расстроена. Я обожаю этого человека, его работу, его беспристрастность и мужество. Он из тех, кто считал этого негодяя тщеславным психопатом и манипулятором. Он не принял участия в деле, но способствовал ему. Монстр не был, как он ни пытался в это заставить поверить, бедной овцой в так называемой сети, руководители которой были не кто иные, как самые высокие лица страны. Он врет, как дышит, он выдвигает теории столь же ничтожные, как и он сам, и я верю, что он медленно, но верно в них задохнется. Когда я думаю, что у него есть дети, что его жена была его сообщницей, что она ждала годы, прежде чем признаться в этом, в то время как маленькие девочки умирали в одиночестве, а другие были зарыты у них в саду! Эти люди — нелюди! Я не знаю, кто они такие. Его зовут Марк Дютру, ее зовут Мишель Мартен, но для меня они не имеют имен.

Этот подонок действовал с 1980-х годов. Он был осужден на тринадцать дет тюремного заключения за изнасилования и другие злодеяния, однако был освобожден 8 апреля 1992 года за «примерное поведение», в то время как тюремный психолог и прокурор были против…

И он счел для себя возможным начать все снова, но на этот раз не попадаться. Он действовал четыре года с помощью этой женщины и полностью опустившегося наркомана. Специалисты официально называли его психопатом. Я не знала, что это такое, в двенадцать лет, да и теперь, когда мне двадцать, я до сих пор не понимаю, как он функционирует, этот психопат. Все, что я знаю, — это то, что я хотела посмотреть ему в лицо, глаза в глаза, рано или поздно. В двенадцать лет мне помешали это сделать, полагаю, чтобы защитить мою психику. Я должна была ждать восемь лет, чтобы сделать это.

И это он, тварь, опустил глаза.


6.  ВОСЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ | Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу | 8.  НЕБОЛЬШАЯ ПЕРСОНАЛЬНАЯ ТЕРАПИЯ







Loading...