home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 2

Дом Сергия Павла находился меж двух громадных построек, расположенных в одном из глухих переулков Субуры. Скажу без ложной скромности: в своей новой, отбеленной валяльщиком тоге, которая, правда, немного запачкалась, пока я пробирался по грязным улочкам зимнего города, я выглядел великолепно.

Привратник сопроводил меня в атрий, и я принялся изучать внутреннее убранство дома, дожидаясь появления хозяина. В противовес царившей по соседству убогости и нищете здешний интерьер поражал роскошью и великолепием. Изысканные мозаики, лампы, являвшие собой подлинные шедевры бронзовых дел мастеров, фрески на стенах, мастерски копирующие греческие оригиналы. В качестве материала здесь служил самый лучший мрамор, а скреплявшие потолок деревянные балки дышали ароматом кедра.

Признаться, я не ожидал увидеть ничего подобного. Хотя вольноотпущенники частенько располагали большими состояниями, редко кто из них сумел столь достойно распорядиться нажитым добром. Скорее всего, Павлу хватило здравого смысла, чтобы купить талантливого грека-декоратора. А может, он просто обзавелся женой благородного происхождения, которая была весьма образованна.

Сергий, надо отдать ему должное, не заставил себя ждать ни минуты. Он оказался добродушным толстяком с круглым лицом, облаченным в тунику простого кроя. Правда, сшита она была из крашеной ткани, которая, вероятно, превосходила по стоимости мой дом вместе с его содержимым, в том числе обитателями.

— Деций Цецилий Метелл, — начал он, — твое появление — большая честь для меня!

Он пожал мне руку, причем с такой силой, которая никак не вязалась с его заплывшей от жира ладонью. Очевидно, она никогда не знала ручного труда и не держала оружия.

— У тебя голодный вид. Знаю, что привело тебя сюда. Это ужасное происшествие, которое случилось сегодня утром. Однако разреши предложить тебе немного подкрепиться, прежде чем мы перейдем к серьезным делам.

Я с удовольствием согласился воспользоваться его гостеприимством и последовал за ним через роскошный, даже слишком роскошный, перистиль в столовую. Мой новый знакомец обладал невероятной способностью располагать к себе людей.

Как бы странно это ни звучало в устах представителя знати, традиционно питающей презрение ко всякого рода нуворишам, которые, в отличие от аристократии, благородно наследующей состояние, сколотили его на торговле и спекуляциях, я в данном случае ничуть не кривлю душой. Более того, хочу заверить вас, что во многих прочих вещах не разделяю общепринятого мнения моего класса. Любимый мною Рим состоит из людей разных взглядов и интересов. И мне никогда не пришло бы в голову строить свое пристрастное отношение к ним на каком-либо ином основании, кроме их личного поведения и дурного характера. Или, что подчас случается, потому что они мне почему-то не нравятся.

Накрытый стол ломился от яств и мог бы сделать честь даже Сенату в случае приема важных послов. Чего тут только не было! Маринованные павлиньи языки, козье вымя, фаршированное сильно прожаренными ливийскими мышами, не говоря уже о миногах, устрицах, трюфелях и других гастрономических изысках и экзотических деликатесах. Кто бы ни занимался внутренним убранством дома, было совершенно очевидно, что сервировка стола была сделана совершенно другим человеком. Она была чрезвычайно, можно сказать, до вульгарности помпезна, хотя и потрясающе привлекательна по содержанию. Я приложил все силы к тому, чтобы отдать должное каждому блюду, но Сергий оказался непревзойденным чемпионом по части еды и в этом «забеге» оставил меня далеко позади. Отца бы хватил удар, увидь он своими глазами подобную картину. Разнообразие вин было так же обширно, как и закусок. Одним словом, к концу трапезы я ощутил в себе совершенно непрофессиональную веселость.

— Итак, — начал я, — Сенат направил мне дело, по которому произвести дознание…

Я остановился на половине фразы, пытаясь осмыслить сказанное и понять, есть ли в ней хоть какой-нибудь смысл.

— И слушать не желаю, — добродушно возразил Сергий. — Хороший же будет из меня хозяин, не предложи я гостю принять ванну. В конце концов, если дела не позволяют тебе посетить общественные бани, то почему бы не воспользоваться моими скромными удобствами. Я соорудил ванную комнату прямо в доме. Она целиком к твоим услугам.

С безропотной покорностью я последовал за ним в тыльную часть дома. Во избежание непредвиденных случайностей каждого из нас сопровождали двое рабов. Казалось, они имели немалый опыт в части доставки хозяина и гостей от стола к ванной, где нас приняли на свое попечение другие слуги и помогли нам раздеться. Как и следовало ожидать, ванная Павла оказалась столь же «скромной», сколь «легкой» была наша трапеза. Надо сказать, частные бани, которыми ныне никого не удивишь, были явлением весьма редким в те времена. Не буду обременять вас описанием размеров комнаты и всяческих приспособлений, которые я в ней увидел, скажу только, что прислуживали нам исключительно юные египтянки. Окружив себя изысканным великолепием и роскошью, Сергий, по всей очевидности, наверстывал годы, упущенные в рабстве.

— Ну, теперь, мой друг Сергий Павел, — произнес я, расслабившись в горячем бассейне после недолгого погружения в холодную воду, — я был бы не прочь перейти к делу. Серьезному делу. Делу об убийстве и поджоге. Ведь речь идет о твоем партнере, теперь уже бывшем.

Внезапно одна из египтянок, плескавшаяся рядом со мной, как говорится, в чем мать родила, протянула мне запотевший кубок с вином. Сергия с двух сторон также обхаживали две красотки, и я воздержусь от предположений, что они творили своими руками под водой. Я сделал глоток вина и пошел в наступление.

— Сергий, какие такие дела связывали тебя с человеком по имени Парамед из Антиохии?

— Если ты имеешь в виду нечто личное, то почти ничего.

Откинувшись назад, Сергий положил руки на влажные плечи рабынь, которые продолжали совершать в воде свое священнодействие, что, очевидно, явилось причиной отпечатавшейся на лице их хозяина гримасы блаженства.

— Что же касается деловых отношений, то этому иноземцу был просто необходим компаньон. Он хотел приобрести склад для хранения своего товара. Кажется, вина и масла, да, именно так. Подобных партнеров у меня в городе хоть отбавляй. И каждый платит мне процент с годовой выручки. Я даже не припомню, довелось ли мне с ним встречаться еще раз с того дня, как мы скрепили наш договор в присутствии претора Перегрина. А было это, должно быть, года два назад. Конечно, жаль беднягу, но ты же знаешь, что Рим опасный город.

— Я знаю, что он гораздо лучше всех остальных.

Очаровательная юная египтянка забрала мой наполовину пустой кубок и дала вместо него полный. Что ни говори, но на обслуживание пожаловаться я никак не мог.

— И ко всему прочему, еще этот пожар на складе, — продолжал Сергий. — Должен сказать, он беспокоит меня больше всего, хотя владельцем склада я был формально. До чего же это грязное дело, я имею в виду поджог. Надеюсь, тебе удастся найти преступника и отдать его на растерзание хищникам в амфитеатре.

— Поджигателя или убийцу? — уточнил я.

— Обоих. Уверен, что они действовали заодно. А ты как думаешь?

Он был умным человеком, и я не собирался водить его вокруг да около, задавая наводящие вопросы. После того как мы вышли из горячей ванны, рабыни намазали наши тела маслом и тщательно растерли специальными щетками. Потом на мгновение мы вновь погрузились в горячую воду и переместились на массажные столы. Здесь уже над нами начали орудовать не хрупкие египтянки, а здоровенных размеров черные рабы, способные руками ломать кирпичи.

— Ты, часом, не знаешь, — спросил я Сергия, переведя дух после нубийского «избиения», — заключал ли Парамед соглашение о взаимном гостеприимстве с кем-нибудь из римских граждан?

Павел задумался на минуту:

— Навряд ли. Если бы таковой человек существовал, его семья наверняка потребовала бы тело для захоронения. Как это у нас принято делать. А с другой стороны, имей он таких людей в городе, разве пришел бы ко мне просить поручительства?

Это было разумное замечание, на которое было трудно что-либо возразить.

По-дружески меня обняв, Сергий проводил до дверей:

— Деций Цецилий, я был счастлив видеть тебя в своем доме. Несмотря даже на то, что тебя привели ко мне столь печальные обстоятельства. Надеюсь, следующий свой визит ты совершишь исключительно ради удовольствия дружеского общения. У меня часто бывают гости. Буду рад, если ты не откажешься принять мое приглашение.

— Весьма польщен. Сочту за честь побывать у тебя еще раз, — искренне ответил я.

В отличие от Сергия Павла, в силу своего стесненного финансового положения я не мог себе позволить жить на широкую ногу, и это обстоятельство, признаться, в моем решении сыграло не последнюю роль.

— Насколько я понимаю, — продолжал он, — это был официальный визит. Однако постепенно он перерос в дружеский. Потому позволь мне на прощание вручить тебе небольшой подарок.

И хозяин протянул мне какой-то увесистый предмет, аккуратно завернутый в полотно.

Я вежливо поблагодарил его и вышел на улицу.

Нетвердой походкой я добрел до храма Меркурия, который находился в конце улицы. Там стоял на верхней ступеньке жрец. Окликнув, он битый час изводил меня жалобами на ужасное состояние здания и отсутствие всяческой надежды на его реставрацию. Поскольку такие работы чаще осуществлялись за счет богатых людей, а не государства, я предположил, что мой собеседник искал подходы к своему состоятельному соседу и имел на него определенные виды. Боковым зрением я заметил паланкин искусной работы, который остановился у дома Сергия. Тотчас из дверей выскользнула женская фигура, обернутая в плотное покрывало.

Едва она взобралась внутрь, как рабы, коими была специально подобранная группа нумидийцев, опустив занавески, подняли носилки. Когда они проходили мимо, я невольно залюбовался их быстрым искусным шагом, который, несомненно, доставлял удовольствие тому, кто находился внутри. Мой интерес к паланкину был продиктован двумя обстоятельствами. Во-первых, я приглядывался к нему, потому что собирался сам со временем обзавестись этим удобным средством передвижения. А во-вторых — и, пожалуй, это было главное, — мной просто овладело любопытство. Кто мог покидать дом Сергия в обстановке строжайшей секретности? Впрочем, увидеть мне удалось не много. А вернее сказать, только то, что паланкин был украшен парфянским шелковым шитьем. Очень дорогим на вид.

Подобно большинству горожан, я продолжил свой путь пешком. Вернувшись домой, сменил новую тогу на прежнюю, в которой начал сегодняшний день, после чего наконец развернул подарок. Им оказался богато декорированный кубок из чистого серебра, довольно тяжелый на вес, что невольно навело меня на мысль о подкупе. Интересно, чего же от меня хотят добиться? Я спрятал подарок в сундук. Однако дела, намеченные на этот день, не были завершены. Мне еще предстояло осмотреть тело и личные вещи Парамеда.

Слава богам, что дом его последнего проживания находился неподалеку от моего. Собственно говоря, Рим не такой уж большой город в сравнении с Александрией или Антиохией, хотя и более густо населен. Размещение жителей в инсулах, многоэтажных жилых домах, позволило более разумно использовать пространство, правда, в ущерб удобству, красоте и, главное, безопасности.

Парамед занимал первый этаж одного из подобных домов, однако жилище его оказалось довольно скромным. Поскольку водопровод в многоэтажных постройках обыкновенно не поднимался выше второго этажа, то наиболее престижным считался первый. Здесь, как правило, снимали комнаты наиболее зажиточные постояльцы. На третьем и четвертом этажах жили ремесленники, а городская беднота ютилась в крошечных каморках под самой крышей.

У входа в дом дежурил караульный, которого нанимали специально на эту работу. Увидев печать Сената, он пропустил меня без всяких вопросов. Дом ничем не отличался от тысячи других в Риме. По-видимому, у Парамеда не было ни рабов, ни домашней утвари, за исключением двух глиняных горшков и нескольких тарелок. Все записи, которые, должно быть, имелись у покойного, уже забрали. Само тело находилось в спальне. Судя по его позе, можно было предположить, что произошло ночью. Скорей всего, Парамед, услышав подозрительный шум, поднялся с кровати и, чтобы выяснить, в чем дело, направился к двери, где столкнулся с убийцей. Глубокая дыра пролегала от середины груди до бока, и пол был весь залит кровью. Хотя мне довелось повидать всякое, как на войне, так и на арене и улицах Рима, в данном ранении что-то мне показалось странным.

Мое внимание привлекла куча личных вещей, лежавших на столе. Среди них были старый, не очень острый кинжал, статуэтки Венеры и Приапа, полный набор игральных костей и бронзовый амулет, отлитый в форме верблюжьей головы. На его обратной стороне была выгравирована какая-то надпись, но освещение не позволяло прочесть ее. Все это я завернул в свой носовой платок и завязал его.

Выходя, я предупредил караульщика, что прихватил с собой несколько вещиц. Тот же в свою очередь сообщил, что гробовщик пришлет своего человека вечером следующего дня. Если никто не затребует тело в течение положенных по закону трех ближайших дней, то его захоронят за государственный счет на общественной земле рядом с рабами и иноземцами, не имевшими своих патронов. Эти могилы, каждое лето отравлявшие городской воздух жутким смрадом, располагались аккурат на том месте, где ныне раскинулись благоуханные сады Меценов. Это, пожалуй, единственное преимущество нового города над старым, которое я могу усмотреть.

По пути домой я вдруг сообразил, что совершенно забыл про свои хозяйские обязанности: надо было прихватить с роскошного стола Сергия немного объедков для своих рабов. Именно их мне надлежало сейчас нести в своем носовом платке, а не жалкие пожитки бедняги Парамеда. Чтобы как-то выйти из положения, я решил купить колбасы и лепешек, но, куда бы я ни пытался зайти, все лавки из-за позднего часа уже были закрыты. И мне ничего не оставалось, как, пожав плечами, вернуться домой с пустыми руками. Ладно, решил я про себя, придется им довольствоваться тем, что осталось на кухне. Увы, хорошее настроение постепенно куда-то испарилось, а вместо него появилась головная боль.

Ворота мне открыл Катон, мой привратник. Увидев меня, он с осуждающим видом покачал головой. Этот раб мне достался в подарок от отца, когда я поселился здесь, в Субуре. Вместе со своей женой Кассандрой, его ровесницей, он выполнял всю необходимую работу по дому. Они оба уже достигли весьма почтенного возраста, поэтому в отцовском доме от них было мало толку.

Кассандра принесла мне на блюде рыбу с пшеничной кашей, которые вкупе с подогретым, разбавленным водой вином были призваны служить лучшим согревающим средством в зимнюю стужу. После роскоши и изобилия Сергиевого стола моя трапеза выглядела чересчур скромной, тем не менее я торопливо проглотил все, что мне было предложено, и, не раздеваясь, лег в постель. Сон сморил меня сразу, едва я коснулся щекой подушки.

До рассвета, по-видимому, оставалось часа два, когда я внезапно проснулся. В комнате явно кто-то был. Хотя было темно, как в царстве Плутона, я отчетливо слышал чье-то частое дыхание.

— Катон? — воскликнул я, еще не вполне проснувшись. — Это…

И в следующий миг мою голову пронзила вспышка ослепительно белого света. Когда же я пришел в себя от забытья, то услышал голос Катона.

— Вот до чего доводит упрямство! Это ж надо было удумать переехать из прекрасного отцовского дома в эту лачугу, — ворчал он, кивая в знак согласия с самим собой. — Вокруг одни воры и грабители. Может, хоть сейчас послушаешь старого Катона и вернешься…

В таком духе он отчитывал меня еще некоторое время.

У меня совсем не было сил ему что-либо возразить, ибо меня одолевали сильное головокружение и неодолимые позывы к рвоте. И причиной тому были отнюдь не излишества в еде, которые я себе позволил в прошедший день. Своим нынешним состоянием я был обязан незваному гостю, крепко огревшему меня чем-то тяжелым по голове.

— Какое счастье, что ты жив, господин! — послышался голос Кассандры. — Тебе следует принести петуха в жертву Эскулапу за свое спасение. Надо подождать, пока рассветет. И хорошенько осмотреть дом. Мало ли что пропало из вещей.

Кассандра всегда меня поражала своим практичным образом мысли — то, чего так не хватало мне.

Прежде чем приступить к расследованию ночного происшествия, мне надлежало покончить со своими каждодневными утренними процедурами — выслушать доклад ночного дозорного и приветствия клиентов. Все они были потрясены глубиной падения современных нравов. Мне показалось странным, что на них произвело такое впечатление ночное вторжение в мои покои. Ведь преступления в Субуре стали делом привычным. Однако никто не поднимает из-за них особого шума, пока жертвой не становится состоятельный человек.

Когда наконец совсем рассвело, я вернулся в свои покои, чтобы проверить, не было ли в них что-нибудь похищено. К тому времени я уже знал, что других комнат взломщик не посещал. Первым делом я отомкнул сундук и убедился, что все лежит на своих местах, в том числе недавно подаренный мне кубок. Впрочем, едва ли что-то там представляло для вора какой-либо интерес.

Потом я обратился к маленькому узелку с пожитками Парамеда из Антиохии, который отправился в свое последнее путешествие к Стиксу. Они по-прежнему находились на столике у кровати. Поначалу мне показалось, что на расстеленном носовом платке лежали все вещи, за исключением статуэтки Венеры, которая валялась на полу. Я даже сгреб их в кучу, собираясь убрать, когда вдруг вспомнил о бронзовом амулете. В самом деле, не хватало амулета в форме верблюжьей головы, с какой-то надписью на обороте. Он пропал.

Меня поразило не столько то, что исчезла эта маленькая вещица, сколько кошачья зоркость вора, сумевшего разглядеть ее в кромешной темноте. «Неужели колдовство?» — поначалу подумал я. Но тотчас отверг это предположение. К сверхъестественным объяснениям прибегают обычно те, кому лень искать логичные ответы.

Несмотря на то что голова у меня раскалывалась на части, я не пропустил церемонии отцовского пробуждения. После этого мы вместе нанесли визит его патрону Гортензию Горталу: как раз в этот день он был свободен от служебных обязанностей. Гортал был мужчиной крупного телосложения и в профиль казался человеком, преисполненным огромного достоинства. Он всегда старался встать немного боком, чтобы предстать пред миром в самом выгодном для него ракурсе.

Когда отец представил меня, Гортензий пожал мне руку с такой силой и искренностью, какой обыкновенно награждал чистильщиков улиц, когда нуждался в их избирательных голосах.

— Мне только что сообщили, что ты едва избежал смерти, юный Деций. Неслыханно, просто неслыханно, что творится в этом мире!

— Ну что ты, что ты. В конце концов, ничего особенного не произошло, — ответил я. — Обыкновенный взлом…

— Какой ужас! — продолжал Гортал. — Рим едва не лишился прекрасного гражданина. А все из-за плачевного состояния нашего правопорядка.

Несмотря на свои медоточивые речи, эта старая политическая проститутка несла не меньшую ответственность за насилие на улицах Рима, чем главарь любой из уличных банд.

— Но не будем о грустном. Кстати говоря, сегодня я устраиваю скачки в честь своих предков. Ты окажешь мне большую честь, если вместе со своими клиентами воспользуешься моей ложей в Цирке. На нижнем ярусе. Как раз над линией финиша.

Не скрою, от такого предложения моя душа возликовала. Мало того что я питал слабость к Цирку и амфитеатру, о чем уже однажды упоминал, мне предлагалась одна из лучших лож.

— Вы, Цецилии, кажется, болеете за «красных»?

— Да. Со дня основания скачек, — ответил отец.

— А мы, Гортензии, — за «белых». Однако и те и другие не могут ведь сравниться с «синими» и «зелеными»?

Оба старых римлянина дружно рассмеялись. В те времена синие и зеленые являлись представителями простого люда. Однако их конюшни превосходили по размеру конюшни красных и белых, а возничие были более умелыми и многочисленными. Отличительным признаком грядущих перемен стало, несомненно, то обстоятельство, что некоторые молодые политики, вроде Гая Юлия Цезаря, начинали нарушать веками сложившиеся традиции. Будучи выходцами из древних патрицианских родов, поколениями поддерживавших партию белых, они приходили в Цирк и демонстративно поддерживали зеленых.

Раб вручил нам венки из виноградной лозы, которая в это время уже имела пожухший вид, и мы с торжественным видом направились к Цирку. В предвкушении скачек все государственные дела отошли на второй план. Весь город стекался к берегу Тибра, где возвышался чуть ли не до самого неба многоярусный Цирк.

Ощущение праздника преобразило унылое время года, и площадь вокруг здания Цирка на один день превратилась в маленький форум, кишащий торговцами, циркачами и шлюхами. Они оглашали округу своими хриплыми возгласами и пением, состязаясь между собой за каждую брошенную прохожим монету. В то же время Рим снял с себя маску гордого властелина мира и стал самим собой — поселением италийских земледельцев, оставивших в честь праздника свои плуги.

Мы с отцом с гордостью заняли места позади Гортала, между тем как клиенты более низкого ранга расположились менее удобно в глубине ложи. Но несмотря на это, лучших мест во всем Цирке вообще не существовало. И я видел, как один из моих солдат вместе с вольноотпущенником и крестьянином буквально расцвели под завистливыми взглядами окружающих, изо всех сил стараясь показать, что для них подобная привилегия — дело самое обыкновенное.

Чтобы поднять публике настроение перед первым забегом, на арену вышли несколько гладиаторов, вооруженных деревянными мечами. Тех, кто был неравнодушен к настоящим боям на арене, а таковых было подавляющее большинство, шуточное сражение сразу захватило. Дело в том, что эти бойцы должны были участвовать в грядущих Играх. Пока шло представление, сидевшие на трибунах судьи неистово строчили что-то на своих восковых табличках.

— Что ты предпочитаешь, юный Деций? Большие или малые щиты? — поинтересовался Гортал.

— Исключительно малые, — уверенно ответил я.

С детства я был неравнодушен к боям, в которых применяли небольшие круглые щиты и короткие изогнутые мечи или кинжалы.

— А вот мне гораздо больше по вкусу большие щиты и прямые мечи самнитской школы, — продолжал Гортал. — Как подобает солдату старой армии. С таким оружием когда-то воевали мы.

Не иначе как на Гортала нахлынули воспоминания о его боевой молодости. В те времена он шел в одной шеренге с такими же юными, как он, патрициями. Во всяком случае, при этих словах он указал на появившегося на арене здоровяка со щитом, закрывавшего его тело от колен до подбородка. Это был щит легионера.

— Это самнит Муций. На его счету тридцать семь побед. Через неделю он дерется с Батоном. Ставлю сотню сестерциев на Муция.

Оглядевшись по сторонам, я отыскал глазами Батона. Это был молодой, подающий большие надежды фракийский гладиатор. Он сражался с небольшим квадратным щитом и коротким изогнутым мечом. Я не обнаружил на его теле ни следов ран, ни каких-либо других увечий.

— У Батона только пятнадцать побед, — заметил я. — Каковы, по-твоему, у него шансы?

— Два к одному, если они будут драться на мечах. И три к двум, если с копьями.

Малый щит давал гораздо больше свободы в обращении с копьем по сравнению с большим легионерским.

— Делаю ставку, — запальчиво произнес я. — Но если Батон будет в набедренных доспехах. Если только в ножных латах и с мечом, то пять к трем в его пользу. Если же с копьем, то счет остается такой, как сказал ты.

— По рукам, — согласился Гортал.

Наше пари было чрезвычайно простым. Бывало, что знатоки гладиаторских боев часами обговаривали нюансы вплоть до того, чем будет прикрыта рука бойца, держащая меч, — бронзовой пластиной, круглым щитком, металлической чешуей, кольчугой, кожей или не будет защищена вовсе. Они даже принимали во внимание форму и размер меча и щита.

Загудели трубы, и гладиаторы покинули арену. Теперь их место заняли колесницы, которые двигались торжественной колонной. В это же время жрецы в маленьком, расположенном посреди арены храме приступили к ритуалу жертвоприношения козы. Исследуя ее внутренности, они пытались найти подтверждение того, что сегодняшние скачки угодны богам.

После того как один из жрецов сделал жест в знак благоприятно сложившихся обстоятельств, под оглушительные аплодисменты зрителей Гортал встал со своего места. Он произнес всего несколько фраз, которыми по традиции принято открывать скачки, но внимать им было сущее удовольствие. Более красивого голоса мне никогда не приходилось слышать. Даже Цицерон в лучшие свои дни не мог сравниться с Горталом.

Он бросил на арену белый носовой платок, веревочный барьер упал, и лошади рванулись вперед. Начался первый забег. Возничие как ошалелые понеслись по беговым дорожкам. Им предстояло сделать семь кругов. Насколько мне помнится, в этом забеге выиграли зеленые. В остальных одиннадцати они проявили не меньшую стремительность. За время скачек было несколько серьезных крушений, но ни одно из них, на удивление, не закончилось смертельным исходом. Больше всего везло в тот день красным, что позволило мне значительно улучшить свое финансовое положение, главным образом за счет Гортала и его приятеля по имени Уайте. Надо сказать, что Гортал принимал свое поражение без какого-либо разочарования, и это обстоятельство внезапно навело меня на некоторые подозрения.

Выходя из Цирка, я заметил группу гладиаторов, возвращавшихся в школу Статилия в сопровождении грека-врачевателя Асклепиода. Увидев его, я поспешно распрощался со своими спутниками, предварительно пообещав Горталу вечером присутствовать у него на обеде. Потом пересек площадь, которая со вчерашнего дня еще хранила запах гари, и окликнул грека. Тот в свою очередь учтиво поприветствовал меня.

— Господин Асклепиод, — начал я, — как раз сегодня я вспоминал тебя. В частности, о твоем таланте «читать» раны. Дело в том, что я сейчас занимаюсь расследованием одного убийства. И кое-что в характере ранения, которое оказалось смертельным, меня насторожило. Поскольку я не обладаю твоими способностями, я так и не смог догадаться, что именно.

— Ты говоришь «убийство»? — переспросил тот с явным интересом. — Ни разу не слыхал, чтобы прибегали к совету врачевателя по уголовному делу. Впрочем, почему бы и нет?

— Видишь ли, я обращаюсь к тебе, так сказать, неофициально, потому что сегодня праздничный день. Мне хотелось бы, чтобы ты осмотрел тело, пока его не увезли на захоронение. Это должно случиться сегодня вечером.

— В таком случае я весь к твоим услугам.

Мы отправились по мрачным улицам к дому, в котором снимал комнаты Парамед. Мне пришлось подкупить сторожа, чтобы он пропустил нас внутрь, ибо тот не был обязан этого делать, поскольку я находился не при исполнении служебных обязанностей. Воистину пагубная штука — власть в руках маленького человека.

Благодаря тому, что стояла прохладная погода, тело еще не начало разлагаться и тошнотворный запах не слишком резал наш нюх. Если бы не черная свернувшаяся кровь, можно было подумать, будто Парамед был убит всего несколько минут назад. Асклепиод быстро осмотрел тело и, оттянув края раны, заглянул внутрь, после чего, выпрямившись, изложил результаты своих наблюдений.

— Рана простирается от правой бедренной кости почти до грудины. Нанесена сикой.

— Но почему непременно сикой?

— У сики особый изгиб клинка, который препятствует проникновению его конца во внутренние органы. Именно таков характер повреждения органов этого человека. Никаких рваных следов, которые характерны при ранении прямым клинком пугио. К тому же протащить такое оружие вверх внутри тела мог бы только человек недюжинной силы. Меж тем изогнутая сика позволяет сделать это с легкостью. — На мгновение он задумался, потом добавил: — И вот еще что. Удар, без сомнения, был нанесен левшой.

Ну конечно. Теперь понятно, что меня с самого начала насторожило в этой ране. Девять из десяти ранений располагаются слева, потому что нанесены правой рукой. Помнится, кто-то даже рассказывал мне, что по этой причине шлемы делаются толще с левой стороны.

Выйдя на улицу, мы направились в сторону Форума. Проходя через небольшой рынок, я купил Асклепиоду в подарок ленту для волос, плетенную из серебряной нити. Грек от души меня поблагодарил, добавив, что был очень рад мне помочь и что впредь я всегда могу им располагать, если его услуги понадобятся мне при раскрытии какого-нибудь преступления. Между тем меня больше взволновали не его благодарности, а расходы на покупку серебряной ленты. Интересно, не удастся ли мне их возместить за счет полуофициальных фондов Сената? Впрочем, вряд ли на это пойдет Юний, этот услужливый маленький грек.

Расставшись с Асклепиодом, я решил заглянуть в свой любимый винный погребок. И, усевшись на лавку, принялся потягивать подогретое фалернское, разглядывая стенные росписи, изображавшие Игры двадцатилетней давности. В голове у меня стали выстраиваться многочисленные факты, порождая при этом тревожные догадки и страшные вопросы. Я знал, что лучшим решением в сложившейся ситуации было бы ограничиться обычным расследованием. Назавтра доложить, что Парамед стал жертвой неудавшегося ограбления и что пожар на его складе, скорее всего, был делом рук завистливого конкурента. (Сенат, состоящий большей частью из землевладельцев, обычно был заинтересован в том, чтобы приписать предпринимателям самые низменные мотивы преступлений.) Да, я мог бы вполне ограничиться этим. Ни к чему было упоминать при этом о Марке Агере, равно как и о ночном нападении на меня.

Не хочу показаться вам честнее любого другого гражданина Рима. Более того, положа руку на сердце, скажу, что я не всегда неукоснительно следовал букве закона. Бывали случаи, когда щедрое подношение решало исход дела. Правда, это касалось каких-нибудь пустяковых дел. Ныне же речь шла об убийстве и поджоге в городе. В моем городе. Все это весьма смахивало на тайный сговор врагов Рима, а это уже выходило за пределы обыкновенной мелкой преступности.

У меня хватало образцов для подражания. Цецилии Метеллы начали служить Риму еще в те времена, когда он был небольшой деревушкой. Члены нашего рода стали консулами еще тогда, когда эти должности за редким исключением занимали патриции. Первым народным цензором был Цецилий Метелл. Кроме того, мои предки возглавляли римские легионы в борьбе против македонян, нумидийцев, карфагенян.

Эти тяжелые времена для Рима усугублялись еще и тем, что они следовали за чередой гражданских войн, бунтов, восстаний наместников в провинциях, а также предательства своекорыстных полководцев и даже крупного восстания рабов. Еще свежи в моей памяти воспоминания, связанные с проскрипционными списками, диктатурой и беспрецедентным семикратным консулатом Гая Мария. Я своими глазами видел бои в городе, кровь проливалась даже в священных пределах курии.

Да, тогда были страшные времена. Однако за свою долгую жизнь я понял, что легких времен не бывает. А старые добрые времена — дни благородства и доблести — всего лишь фантазия, существующая в сознании поэтов и моралистов. Многие вовлеченные в политику мужи в дни моей молодости списывали собственную безнравственность на безмерную развращенность времени. Однако я до этого опуститься не мог.

Пусть это не такой уж подвиг — найти свою нишу в общественной жизни, тем не менее это был мой долг как Цецилия Метелла. Никто из нашего рода никогда не предавал Рима. Поэтому я для себя решил: покуда городу угрожает хоть малейшая опасность, я буду расследовать доверенное мне дело до тех пор, пока не доберусь до его самых глубин и не предам виновников в руки правосудия.

С чувством глубокого облегчения, которое последовало вслед за принятым мной решением, я откинулся назад. Даже вино теперь мне показалось вкуснее. Итак, что же мы имеем?

Произошло убийство Парамеда. Принадлежавший ему склад сгорел в ночь убийства. Несомненно, это был поджог. Убитый оказался компаньоном одного из богатейших жителей Рима. По слухам (ох уж эти слухи!), он был связан с Митридатом Понтийским. В высших кругах Сената данный случай вызвал серьезную панику. Настолько серьезную, что все документы по делу были немедленно спрятаны в храме Весты.

Той же ночью был убит Марк Агер, в прошлом известный под именем гладиатора Синистра. Оружием убийства Парамеда послужила сика. И неудивительно, потому что сика — излюбленное оружие уличных убийц: его можно незаметно носить в ножнах, спрятав под мышкой. Его настолько облюбовали наемные убийцы, что солдаты брезговали пользоваться им и прибегали к более честному орудию убийств — пугио, кинжалу с прямым клинком.

Кроме того, сику применяли в боях фракийские гладиаторы, к которым некогда принадлежал Марк Агер. Наконец Парамеда убил левша, а Марк Агер как раз сражался под именем Синистр, что означает «левша».


ГЛАВА 1 | Королевский гамбит | ГЛАВА 3