home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 6

Если другие города с наступлением темноты затихают, то в Риме все происходит наоборот. Дело в том, что движение колесного транспорта, за редким исключением, в дневные часы запрещено. Когда же сгущаются сумерки, то открываются городские ворота, запуская внутрь бесчисленные повозки и телеги. Они доставляют в Рим всевозможный сельский товар для рынков, фураж для цирковых лошадей, материалы для бесконечных строек, древесный уголь и дрова для очагов, жертвенных птиц для храмов и тому подобное. Некоторые из повозок приходят пустыми. В доках их наполняют товаром, который доставляют в Рим по реке из Остии и развозят по другим городам сухопутным путем, поскольку выше Рима по Тибру крупные суда подняться уже не могут.

В эти часы улицы Рима наполняются лязгом и скрипом колес, окриками возничих и стонами запряженных рабов, мычанием рогатого скота и ослиными криками. Тишина воцаряется лишь после полуночи.

Когда за дверьми моего дома прогрохотала большая телега, я в нетерпении ожидал появления Хрисис. От волнения не находя себе места, я пытался чем-нибудь себя занять, но тщетно. Ходить по темным улицам было делом небезопасным, поэтому я решил прихватить с собой оружие. Хотя и было строго запрещено носить оружие в черте города, самые предусмотрительные все же это делали.

Подняв крышку сундука, я принялся изучать его содержимое. Катон следил за тем, чтобы все оружие было начищено и смазано маслом: на случай, если меня призовут на военную службу, которая является общественным долгом каждого гражданина. Здесь лежали мой бронзовый шлем с гребнем, ножные латы, которые я надевал во время парада, а также боевые доспехи от стальной галльской кольчуги. Сначала я взял в руки длинный меч, предназначенный для конного сражения, потом — короткий для пешего боя. Остро наточенные и прекрасно сделанные, они все же были слишком велики, чтобы носить их под туникой. Пугио с широким обоюдоострым клинком восьми дюймов в длину показался мне более подходящим. Я вложил его в ножны и сунул за пояс, прикрыв складками туники. Тут мое внимание привлекло нечто, лежавшее на дне сундука и напоминавшее бесформенное сплетение полосок кожи и бронзы.

Это были особые бойцовские перчатки. Кулачный бой — самый незамысловатый вид военного искусства, суть которого заключается в том, чтобы с помощью руки с ее тонкими, хрупкими костями сокрушить самую крепкую часть человеческого тела — череп. Чтобы смягчить удар, греки придумали бойцовские перчатки, первоначально изготавливавшиеся из широких ремней, которыми обматывали костяшки пальцев и предплечья. Дальнейшее развитие этого глупейшего вида состязаний привело к тому, что внешнюю сторону кулака утяжелили кусочками бронзы, к которым позже добавили специальные пластинки. Мои перчатки принадлежали к грозному македонскому типу и назывались мурмеки, что в переводе означало «сокрушительный удар». Свое название они получили благодаря прикрепленной к костяшкам пальцев полоске бронзы, из которой торчали четыре бронзовых шипа длиной полдюйма каждый. В годы военной службы я выиграл перчатки в игре в кости и с тех пор зачастую таскал их с собой. Кто знает, подумал я, может, они сослужат мне неплохую службу. Одну из них я бросил обратно в сундук, а от второй оторвал кожаную полосу, предназначенную для предплечья, оставив только ту часть, что защищала кисть. Укороченную таким образом перчатку я заткнул за пояс туники, чтобы при необходимости можно было достать ее левой рукой.

Едва я успел вооружиться подобным образом, как ко мне в комнату вошел Катон и доложил, что у входа меня дожидается какая-то женщина. Невзирая на его укоризненный взгляд, я поспешил ей навстречу. Когда я выскочил на улицу, мимо дома как раз катилась телега с сеном, и нам пришлось подождать, пока она проедет, прежде чем начать разговор.

— Следуй за мной, господин, — наконец произнесла она.

Лицо у нее было закрыто покрывалом, однако ее вкрадчивый голос, равно как змееподобные движения тела не поддавались никакой маскировке. Путь нам освещал лунный свет, отражавшийся от белых стен зданий.

Прежде я думал, что знаю каждую улицу Рима, но льстил себе совершенно напрасно. Во всяком случае, девушка завела меня в абсолютно не знакомое мне место, несмотря на то что находилось оно всего в пяти минутах ходьбы от моего дома. Впрочем, вряд ли найдется такой человек, который может похвастаться тем, что знает в Риме все закоулки. Мало того что наш город очень большой, он постоянно перестраивается, меняя свой облик, что происходит либо вследствие пожаров, либо стараниями земельных спекулянтов. Тот район, в который меня привела Хрисис, назывался инсулой. Это был новый тип строений, получивший у нас распространение в связи с большим притоком новых жителей. Древние крепостные стены не позволяли городу разрастаться вширь, поэтому нам не оставалось иного выхода, как строить его вверх. В таких районах высились пяти-, шести- и даже семиэтажные здания. Наиболее роскошные апартаменты, размещавшиеся на первом этаже, имели водопровод и принадлежали людям состоятельным. Остальные помещения занимала беднота. К сожалению, подобного рода строения были на редкость недолговечны и быстро начинали ветшать из-за низкого качества материалов и нерадивости строителей. Цензоры неустанно разрабатывали нормы и правила строительства, однако те со столь же завидным постоянством продолжали нарушаться.

Когда мы вошли в этот квартал, слабый свет ночного светила, который указывал нам дорогу, совершенно иссяк. Инсулы были такими высокими, а улицы столь узкими, что лунные лучи могли попасть на мостовую всего на несколько минут в течение темного времени суток.

Пожалуй, сейчас будет уместно сделать несколько пояснений. В те дни у нас в Риме было три типа улиц. Одни из них были настолько узкими, что по ним могли пройти только пешеходы. Другие — немного шире, их называли однотележными, то есть рассчитанными на проезд колесного транспорта в одну сторону. И третьи, самые широкие, или двухтележные, позволяли разминуться двум встречным повозкам. Если говорить о последних, то таковых в те времена в Риме было только две: Священная и Новая. Правда, ни одна из них не вела к Субуре. Да и в наше время положение не слишком изменилось. Хотя римские дороги по праву прославились на весь мир, все они, увы, пролегают за пределами городских ворот. Улицы Рима по-прежнему представляют собой узкие тропки, разве что теперь они вымощены камнем. Когда к нам приезжают гости из Александрии, они бывают неприятно поражены.

По дороге нам дважды встретились богачи, очевидно допоздна засидевшиеся на званом обеде. Они возвращались домой в сопровождении несущих факелы рабов и охранников с деревянными дубинками в руках. От зависти я не удержался, чтобы не вздохнуть: вот бы и мне когда-нибудь так разбогатеть, чтобы позволить себе завести подобную свиту! Впрочем, будь даже она у меня, я едва ли прибег бы к ее помощи в ту ночь.

Внезапно я почувствовал, что Хрисис, сжав мне руку, потянула меня в какой-то проем. Должно быть, она видела в темноте не хуже кошки, раз в такой кромешной тьме сумела разглядеть эту дверь, а заодно и меня. Она слегка поскреблась в дверь, и вскоре изнутри донесся звук отодвигаемого засова. В следующий миг на улицу хлынул поток яркого света, посреди которого передо мной предстала Клавдия.

— Входите, дорогие мои, — произнесла она, и от этого низкого мурлыканья у меня в жилах еще сильней взыграла кровь.

Едва я вошел, как Хрисис затворила за мной дверь и закрыла ее на задвижку. Мои глаза, привыкшие к ночной темноте, поначалу были ослеплены ярким светом ламп, которые во множестве были расставлены повсюду. В некоторых из них было по семь или даже восемь фитилей, и все они источали запах ароматного масла. Чтобы наилучшим образом использовать ограниченное пространство, расположение комнат в инсулах несколько отличалось от традиционного. Их предваряла большая прихожая, от которой расходились в разные стороны помещения меньшего размера.

— Рада тебя видеть, Деций, — сказала Клавдия.

Она стояла у бронзового изваяния Приапа, огромный восставший фаллос которого переливался в отблесках ламп. Обычно такие статуи устанавливали в садах для того, чтобы они приносили хороший урожай. Но поскольку божество было изображено в момент орошения своего гигантского члена маслом из кувшина, то скорее служило символом эротики, нежели плодородия.

— Приятно слышать, что ты мне рада, — ответил я. — После нашего последнего разговора я никак не ожидал услышать чего-то подобного из твоих уст.

Она залилась мелодичным смехом — не то чтобы принужденным, а скорее артистичным.

— Советую запомнить, что не всегда следует воспринимать мои слова слишком серьезно. Нам, представительницам слабого пола, не хватает вашей сдержанности и самообладания. Мы в большей степени подвластны чувствам и выражаем их куда свободнее. Так говорил Аристотель, а значит, так оно и есть.

Она снова мелодично рассмеялась.

— В прошлый раз твои слова звучали более искренне, — заметил я, любуясь ее нарядом и искусно наложенными косметическими средствами.

Что касается последних, то она использовала их с исключительным вкусом и мастерством, предусмотрительно затенив все недостатки внешности, которые мог высветить яркий свет ламп. Облачена она была в легкое платье греческого кроя, сколотое на плечах брошками с драгоценными камешками. Грудь под ним двигалась свободно, явственно давая понять, что ее обладательница не надела строфиума.

— Я обычно так и говорю, — загадочно произнесла она. — Иди ко мне. Садись рядом. И позволь мне вознаградить тебя за то, что простил мне жестокие слова, сказанные мной несколько дней назад.

Она взяла меня за руку и повела в ту часть комнаты, которая была декорирована в восточном стиле: с большими подушками на полу у низенького бронзового столика, украшенного гравировкой. Мы сели, и Хрисис вынесла из соседней комнаты поднос, на котором стояли фрукты, кувшин с вином и несколько маленьких чаш.

— Как тебе нравится мое маленькое убежище? — осведомилась Клавдия, пока Хрисис наполняла чаши. — О нем не знает даже Публий.

— Необыкновенный уголок!

Я как раз изучал внутренний декор комнаты и должен признаться, что не ожидал увидеть ничего подобного в апартаментах молодой патрицианки. Впрочем, и плебейки тоже. Фрески на стенах, без сомнения, принадлежали руке одного из лучших греческих мастеров. На них были изображены мужчины и женщины, парами или даже целыми группами предававшиеся любовным утехам. Мало того что они делали это подчас самым немыслимым образом, пары отнюдь не всегда были разнополыми. А в одном из таких сюжетов женщина ублажала троих мужчин одновременно. Подобную роспись стен, хотя и не столь высокохудожественную, зачастую можно было увидеть в публичных домах. Нередко живопись такого содержания встречалась в покоях закоренелых холостяков, исповедующих вольные взгляды. Но украшать подобным образом гостиную приличного дома было не принято. Хотя нас, римлян, трудно чем-то удивить, женщинам сделать это все-таки удается.

— В самом деле? Знаешь, что я подумала? Раз жизнь так чудовищно коротка, не стоит так часто отказывать себе в удовольствиях. К тому же мне нравится производить на людей подобного рода впечатление.

— Тебе это удалось, Клавдия, — поспешил заверить я. — Я поражен до глубины души. И очевидно, множество поколений Клавдиев тоже.

— Это к делу не относится, — недовольным тоном отрезала она. — Не вижу никакого смысла сдерживать свои порывы ради того, чтобы угодить кучке мертвецов. Кроме того, большинство моих предков отличались скандальным нравом. Так зачем после смерти делать из них образец добродетели?

— Да, пожалуй, не стоит.

Клавдия протянула мне кубок.

— Это редчайшее вино с острова Кос. Оно изготовлено в период консулата Эмилия Павла и Теренция Варрона. Разбавлять его было бы сущим преступлением.

Взяв протянутую мне чашу, я сделал глоток. Пить неразбавленное вино считается у нас варварским обычаем. Однако подчас мы делаем исключения и позволяем себе пригубить его в небольшом количестве. Вино, которым меня угощала Клавдия, воистину являло собой богатый и насыщенный вкус зрелого винограда, выросшего на плантациях Коса. Однако в нем также ощущался странный горьковатый привкус, который навел меня на мысль о печальных событиях того года, когда готовилось это вино. Как известно, в то время войска Павла и Варрона сошлись в сражении с Ганнибалом при Каннах. Коварные карфагеняне не зря настояли на том, чтобы развязать бой именно тогда, когда армию возглавлял некомпетентный Варрон. В результате римские силы были почти целиком уничтожены не слишком многочисленными наемниками Ганнибала — самого выдающегося полководца из тех, которых знал мир. Это был самый черный день во всей истории Рима. Среди моих соотечественников еще остались те, которые скорее умрут, чем прикоснутся к чему-нибудь, сделанному во времена консулата Павла и Варрона.

— Я даже рада, что у нас тогда с тобой ничего не вышло, — продолжала Клавдия, — ну, из-за того недоразумения, что случилось между нами. Ведь в этом гнездышке куда уютней, чем в доме, полном пьяными обожравшимися политиканами. Разве нет?

— Не могу с тобой не согласиться.

— Ты первый мужчина, которого я пригласила в свой укромный уголок из этого омерзительного внешнего мира.

Что ж, это, по крайней мере, тешило мне слух.

— Очень рассчитываю на то, что ты и впредь будешь проявлять благоразумие, — заметил я.

— Но только до тех пор, пока меня это устраивает, — ответила Клавдия. — И ни минутой больше.

— И все же советую тебе вести себя осторожней. За временами вседозволенности всегда наступают периоды реакции. И Сенат вместе с народом начинают блюсти добродетели и преследовать тех, кто в своей распущенности не вписывается в установленные ими границы. Цензоры обожают публично распекать знать за чрезмерную невоздержанность.

— Это уж точно, — с горечью произнесла она, — особенно женщин, которые якобы ублажают свою плоть и бесчестят мужей? Можно подумать, что мужчины своих жен не бесчестят. Знаешь что, Деций. Позволь-ка мне лучше, накинув мантию сивиллы, заглянуть вместе с тобой в недалекое будущее. Так вот, в один прекрасный день мой брат Публий станет самым большим человеком в Риме. И тогда никто, даже самый крупный чиновник, не посмеет бросить мне в лицо обвинение. А что обо мне будут говорить за спиной, то мне на это, честно говоря, наплевать.

В эту минуту она в самом деле напоминала пророчицу. Излишний грим превратил ее лицо в подобие жреческой маски. Но я все же надеюсь, что это была обыкновенная игра света и тени. Между тем перспектива грядущего могущества Публия Клавдия была воистину устрашающей.

Впрочем, в следующий миг она сменила жесткий тон на более непринужденный.

— Думаю, нам не стоит говорить на эти темы. Они слишком серьезны. А я пригласила тебя вовсе не за тем, чтобы спорить. Давай заключим соглашение. Если ты не будешь читать мне мораль по поводу того, как я предпочитаю расслабляться, я не стану донимать тебя своими пророчествами относительно моего или братнина блестящего будущего.

— Согласен.

В самом деле, она хорошо придумала. Я не имел ни малейшего желания вступать с ней в споры. И вообще пребывал в каком-то непонятном состоянии, как будто плыл по течению. Не испытывал никаких страстей, но в то же время был чрезвычайно, до сверхъестественности, восприимчив ко всему, что меня окружало. Очевидно, именно такое состояние ума, свободное от повседневных забот и страхов перед грядущими последствиями, философы-эпикурейцы находят наилучшим для получения удовольствия.

— Давай вырежем эту ночь из полотна нашей жизни и сохраним в нашей памяти навсегда, — произнес я.

— Прекрасно сказано! Я не могла бы выразить это лучше. Хрисис, покажи-ка нам свой маленький спектакль.

К этому времени я совершенно позабыл об этой девчонке и был слегка удивлен, обнаружив, что она наравне с нами сидит на подушке и потягивает из кубка вино. Любопытно все-таки, на каких правах эта особа обитает в доме Клавдии? Хрисис встала и вышла в соседнюю комнату, откуда тотчас вернулась с веревкой толщиной с мужской палец. Потом привязала ее к бронзовым кольцам, висящим на противоположных стенах на такой высоте, что, будучи довольно туго натянутой, она пересекала комнату примерно в четырех футах от пола.

— У Хрисис много разных талантов, — прошептала Клавдия, прислонившись ко мне так, что наши плечи соприкоснулись. — Кроме всего прочего, она была профессиональной акробаткой.

«Интересно, что подразумевается под „всем прочим“?» — подумал я. Но не успел найти ответа, как моим вниманием овладела Хрисис.

Всего одно движение руки — и платье девушки спустилось к ее босым ногам, не оставив на ней ничего, кроме набедренной повязки. Если бы не большие соски и округлости ягодиц, ее можно было бы принять за мальчика-подростка. Как ни странно, но ее фигура подействовала на меня возбуждающе. Почему — для меня по сей день остается загадкой, тем более что рядом со мною сидела женственная Клавдия. Тогда же я отнес это к действию редкого вина и, чтобы усугубить приятное ощущение, отхлебнул от него еще глоток.

Хрисис ловко запрыгнула на натянутый поперек комнаты канат. Низко присев и раскинув в стороны руки, она некоторое время пыталась поймать равновесие. Когда ей это удалось, она начала выпрямляться и, достигнув вертикального положения, осторожно поставила одну ногу впереди другой. Потом стала медленно изгибаться назад, пока ее волосы не коснулись веревки, а позвоночник не превратился в туго натянутый лук. Ее руки ухватились за канат, нижняя часть туловища была развернута круто вверх. В этот миг я подумал, что именно так должна выглядеть женщина, предлагающая свое тело богу. При всей своей необычности зрелище было весьма завораживающим.

В следующий миг ноги акробатки оторвались от веревки, и она осталась стоять на одних руках. В этом положении девушка, изгибаясь назад, стала опускать ноги до тех пор, пока ступни не сомкнулись с макушкой. Может показаться невероятным, но она не остановилась даже на этом! Ее ступни скользнули дальше, за уши, и повисли в дюйме или двух от каната. Теперь тело почти обрело форму кольца. Если бы я не видел подобное зрелище собственными глазами, никогда не поверил бы, что человеческий позвоночник обладает такой гибкостью.

— В этом положении она еще умеет играть на флейте, — прошептала Клавдия. — А пальцами ног — на арфе. Или стрелять из лука.

— Она и впрямь разносторонне развитая девочка, — пробормотал я в ответ.

В голову лезли всякие сладострастные образы. Интересно, думал я, какие еще возможности может предоставить это гуттаперчевое тело? Должно быть, мои мысли красноречиво запечатлелись на лице, во всяком случае, мне показалось, что Клавдия их прочла, ибо сказала:

— Немного позже мы, возможно, попросим Хрисис продемонстрировать свои прочие способности. Те, что не предназначены для широкой публики.

Я обернулся к Клавдии, пытаясь отделаться от чар Хрисис.

— Она меня не интересует, — солгал я. — Меня интересуешь только ты.

Прижавшись ко мне еще крепче, она промурлыкала мне на ухо:

— Не торопись избавиться от одной из нас.

Я не был уверен, что правильно ее понял. Крепкое вино вместе с необычной обстановкой и теми потрясающими трюками, которые проделывала на канате Хрисис, совершенно выбили меня из колеи. Мне еще было под силу взирать, не теряя внутреннего равновесия, на это невероятное представление. Но вкупе с прочими чудесами, происходящими одно за другим, оно оказало на меня столь ошеломляющее действие, что у меня помутился рассудок.

Хрисис подпрыгнула и, сделав кувырок в воздухе, соскочила со шпагата. После чего, не останавливаясь, совершила несколько сальто, каждый раз касаясь пола так легко, что, несмотря на сложность упражнений, ничуть не нарушила той таинственной тишины, что сопровождала все ее выступление. Затем она встала перед нами, и, широко расставив ноги, изогнулась назад так, что ее голова, обращенная к нам лицом, оказалась между коленями, словно ее оторвали от туловища и засунули между ног, как мяч. Обхватив руками лодыжки, девушка медленно повернула голову к внутренней поверхности бедра и провела по ней языком. После этого ее голова замысловатым образом изогнулась, и акробатка тотчас вернулась в вертикальное положение. При этом ей неким невероятным способом удалось развязать зубами набедренную повязку, которая теперь свисала у нее изо рта. Ныне ее тело покрывали только блестки пота. Представ в подобном облачении, она развеяла у меня последние сомнения относительно ее пола: гладко выбритый лобок мерцал подобно жемчужине. Швырнув в сторону набедренную повязку, акробатка с гордой улыбкой поклонилась.

Помнится, я разразился столь неистовыми аплодисментами, что мне даже показалось, будто они доносятся откуда-то издалека. Клавдия тоже захлопала. Потом внезапно прильнула ко мне. В ответ на столь страстный порыв я обнял ее, и мы срослись в поцелуе, для полноты ощущений пустив в ход руки. Вдруг она в ужасе отпрянула:

— Что это?

Я никак не мог взять в толк, что имеет в виду Клавдия, пока она не извлекла из складок моей туники кинжал с перчаткой. В свое оправдание я не нашел ничего лучшего, как расхохотаться.

— Рим — опасное место, — сквозь приступы смеха проговорил я. — Особенно по ночам.

Судя по всему, Клавдия нашла это объяснение забавным. Недолго думая, она кинула мое оружие в угол, а сама поспешно вернулась в мои объятия. С каждой минутой наше дыхание становилось все прерывистей, а движения поспешней. Вовлеченный в любовную игру, я как будто наблюдал ее со стороны. Сладкая страсть опьяняла нас, затуманивая рассудок. Одуряющая чувственность била через край, и подчас я переставал ощущать реальность происходящего. Когда же наконец я добрался до застежек на плечиках платья, помню, что руки мне совершенно не повиновались. Тем не менее облачение Клавдии каким-то образом соскользнуло с нее вниз. То, как я снимал тунику, начисто стерлось у меня из памяти, однако хорошо помню, как я вмиг остался в одной набедренной повязке. Несмотря на то что в цепи событий той ночи моя память не сохранила некоторых звеньев, иные врезались в нее с такой отчетливостью, с какой запоминаются лишь вещи необыкновенные. К таковым, в частности, относилось мое посвящение в одну из величайших человеческих мистерий.

Помню, как Клавдия, полностью обнаженная, предстала предо мной в свете многочисленных ламп. Тогда я про себя отметил, что, подобно большинству женщин благородного происхождения своей эпохи, она избавлялась от нежелательного волосяного покрова на теле с помощью пемзы. В тот миг она показалась мне ожившей статуей какой-то греческой богини. А когда медленно повернулась в сторону, то превратилась в мою излюбленную Артемиду, изваянную Праксителем.

Остальные впечатления у меня в памяти отразились не столь отчетливо. Когда я скользил ладонями по телу Клавдии, мне вдруг показалось, будто меня касается не одна пара рук. Открыв глаза, я, к своему удивлению, обнаружил, что посреди беспорядочно раскиданных подушек наряду с нами в нашей любовной игре принимает участие Хрисис. К этому времени я зашел так далеко, что был совершенно не способен чему-то сопротивляться, ибо утратил силу рассудка и весь обратился в чувственность.

Ночь растворялась в фантасмагории сплетенных рук, пропитанных потом подушек, блекнувшем свете гаснущих светильников и горьковатом привкусе вина. Я все время кого-то ласкал и лобзал, то и дело в кого-то вонзался и под конец совершенно перестал понимать, где заканчивается мое тело и начинается чужое. Мой мир превратился в обиталище грудей и бедер, ртов, языков и пальцев, совершавших бесконечное многообразие движений. В то время как я покорял недра одной из своих напарниц, другая бедрами сжимала мне голову, и я не мог даже понять, где находилась Клавдия, а где — Хрисис. Некоторые распутники считают, что групповые половые связи доставляют наибольшее наслаждение. Я не только не разделяю их мнения, но считаю подобные взаимоотношения умопомрачительными в прямом смысле этого слова. Во всяком случае, состояние моего сознания было таким, что я не мог с полной уверенностью сказать, что происходило со мной наяву, а что нет. А когда ничего не помнишь, то, возможно, ничего и не было. Так или иначе, но для меня подобные развлечения не превратились в постоянное занятие.

Когда наутро я проснулся с гудящей головой, в окне, расположенном на противоположной стене, едва брезжил рассвет. Бедра у меня онемели, и я почувствовал внутри живота позывы к рвоте. Насилу приняв вертикальное положение, я понял, что весьма нетвердо держусь на ногах и что нужно передвигаться с большой осторожностью, чтобы сохранять равновесие. Мои прекрасные компаньонки к этому времени уже исчезли. Стоя посреди комнаты в чем мать родила, смертельно усталый и противный самому себе, я вдруг со всей очевидностью ощутил, что меня самым низким образом использовали. Но с какой целью?

Я принялся обследовать комнату в поисках своей одежды и вскоре обнаружил ее в самых неожиданных местах. Правда, кинжал с перчаткой по-прежнему лежали в том же углу, куда накануне их швырнула Клавдия. Одевшись и собравшись уходить, я напоследок еще раз обвел взглядом гостиную — не забыл ли чего? Воспоминания прошедшей ночи были слишком расплывчаты, поэтому я не мог с уверенностью сказать, посещал ли я другие комнаты или нет. И на всякий случай решил проверить их.

Первой из них оказалась крошечных размеров кухня, в которой из-за отсутствия окон было совершенно темно. Судя по внешнему виду печки, можно было подумать, что ею ни разу не пользовались. Правда, в расположенной рядом с ней нише хранился запас древесного угля. По всей видимости, когда Клавдия пользовалась этой квартирой, она приносила еду с собой. Ванная располагалась рядом с кухней, что было разумно с точки зрения использования одного и того же водопровода. Стоявшая здесь бронзовая ванна на львиных ножках, судя по всему, тоже была нетронутой.

Вслед за ванной размещались две маленькие спальни. Очевидно, одна принадлежала Клавдии, а другая — Хрисис. Во всяком случае, я так решил, хоть никаких личных вещей в них не обнаружил. И последним помещением оказалась кладовая, целиком забитая всяким хламом. Я уже закрыл дверь и собрался уходить, когда вдруг что-то меня насторожило. Я обернулся и снова отворил дверь.

Света в кладовой явно не хватало, поскольку в ней не было окон, а в остальных комнатах их умышленно сделали небольшими, дабы не привлекать излишнего внимания желающих поживиться за чужой счет. Вернувшись в просторную гостиную, я поискал глазами горящие лампы, после чего выбрал одну из них, в которой еще тлел фитиль. С помощью кинжала вскрыл ее и, наполнив душистым маслом, вернул гаснущему пламени жизнь. Подождав, пока огонь разгорится в полную силу, я вернулся в кладовую.

По своему содержимому она ничем не отличалась от всех прочих кладовых римских домов. Первое, что бросилось мне в глаза, был паланкин, легкий каркас которого был изготовлен из оливкового дерева, а дно — из плетеной кожи, как у подвесной кровати. По бокам к нему были приделаны петли из кожаных ремней, для того чтобы в них вставлять шесты для переноски, а также реечные рамы для крепления занавесок. Именно они-то меня и заинтересовали. Вероятно, ткань намокла под дождем, когда носилки в последний раз были на улице, поскольку занавески были расправлены как для просушки. Я придвинул край одной из них к лампе и стал внимательно ее изучать. Декор драпировки был вышит шелковой нитью в виде вьющейся виноградной лозы и стилизованных птичек. Парфянские мотивы, подумал я, пытаясь вспомнить, где мне доводилось видеть их прежде. Память сразу подсказала, что это было вскоре после посещения дома Сергия Павла, когда меня вовлек в разговор жрец из небольшого храма Меркурия. Паланкин, который я нашел в апартаментах Клавдии, выглядел точь-в-точь как тот, который увез из дома Сергия Павла облаченную в покрывало особу.

Поставив светильник на место, я покинул дом Клавдии. Двигаясь вверх по улице, я приметил цирюльника, который выносил на улицу свою маленькую табуретку с тазиком и раскладным столиком для своих инструментов. Я провел рукой по щеке и понял, что мне самое время побриться.

В дни моей молодости большинство общественных деятелей, наряду с обыкновенными гражданами, предпочитали прибегать к услугам уличных цирюльников. Однако в то утро у меня имелась и другая, более веская, причина воспользоваться помощью одного из этих скромных тружеников. Как известно, они были непревзойденными знатоками всех городских слухов и сплетен. Многие из них намеренно отказывались от удобств, предоставляемых им собственной лавкой, и занимались своим ремеслом прямо на улице, чтобы, брея одну половину жителей города, иметь возможность одновременно наблюдать за второй.

— Желаешь побриться, господин? — спросил цирюльник, когда я нетвердой походкой направился к нему. — Прошу садиться, — продолжал он таким тоном, будто предлагал консульское место почетному гостю.

Я сел на скамейку, отдав себя в полное распоряжение бритвенных дел мастера. Помимо того что римляне старой закалки привыкли вставать ни свет ни заря, они почитали за большую добродетель подвергать себя испытанию бритьем у уличного цирюльника, зачастую пользовавшегося тупыми лезвиями.

— Видать, у тебя выдалась трудная ночь, господин? — спросил он, подмигнув и похлопав меня по плечу. — Понимаю. Мне не раз доводилось брить молодых людей после таких ночей! Так что не волнуйся, господин. Ты не первый и не последний.

Он приставил бритву к ладони, столь же сильно испещренной шрамами, что и рука Милона.

— В отличие от других я хорошо знаю, что значит бриться с похмелья. Такое впечатление, будто палач с тебя живьем сдирает шкуру, верно? — Он усмехнулся. — О, смею тебя заверить, что сделаю все в лучшем виде. Секрет мой заключается в том, чтобы смешать прокисшее ослиное молоко с оливковым маслом. И тогда твоя кожа станет такой же гладкой, как попка у младенца.

Сказав это, он принялся наносить мне на лицо свою чудовищную смесь. Каждый цирюльник имел свой собственный рецепт для смягчения кожи лица перед бритьем, однако далеко не у всех изготовленный по нему состав имел столь отвратительный запах.

— Ты, часом, не знаешь, — прервал я словоохотливого цирюльника, — как давно построили эту инсулу?

При этом я указал на дом, в котором находилась квартира Клавдии. Только теперь я разглядел, что тот состоял из четырех этажей и, следовательно, был построен сравнительно недавно.

— Какую, эту? Да всего год назад.

С этими словами он принялся скрести бритвой по моей щеке.

Не знаю, от остроты ли бритвы или от чудодейственного состава, который применил цирюльник, но мое лицо стало необычайно гладким, будто над ним потрудился специально обученный раб-сириец моего отца, чьи профессиональные способности уже давно обросли легендами.

— Тот дом, что прежде был на этом месте, сгорел. Помнится, такой страшный был пожар, что переполошил всех, кто жил в округе. Хорошо еще, что вовремя подоспела ночная стража. Обычно от них не бывает никакого толку. Мы вскрыли уличный водопровод и, к счастью, погасили пламя прежде, чем оно успело распространиться. Но дом спасти все же не удалось.

— А ты не знаешь, кто построил на его месте новый? — осведомился я, когда цирюльник начал скоблить мне шею.

— Какой-то вольноотпущенник. Говорят, большой человек. Из богачей. Как же его зовут? Погоди-ка… — Он переместился к задней стороне шеи. — По слухам, этот пройдоха богат, как сам консул Красс. И его собственность составляет чуть не половину города.

Я не желал наводить его на мысль, тем не менее мне необходимо было убедиться в правильности своих подозрений.

— Кажется, я догадываюсь, о ком ты говоришь. Его зовут так же, как прежнего консула, верно? Того самого, с которым Варрон сражался с войсками Ганнибала в Каннах?

— Как же я мог его позабыть! — Цирюльник смачно плюнул на мостовую. — Ты совершенно прав. Павел. Сергий Павел. Именно так его зовут. Самый богатый из всех вольноотпущенников Рима. Во всяком случае, так говорят. А люди зря болтать не станут. Он завладел доброй половиной города и этой инсулой в том числе. Позор, какой позор, что у каких-то вольноотпущенников денег куры не клюют. А честным гражданам за кусок хлеба приходится вкалывать не покладая рук.

— В каких ты сражался легионах? — рассеянно спросил я.

Этот тип людей был мне хорошо известен.

— Пятнадцать лет в войсках Суллы, — с гордостью отрапортовал он. — А что остается делать, если сначала обещают землю, а потом ничего не дают? Да, славные были времена. Вижу, тебе тоже довелось повоевать. Я имею в виду твою отметину на лице, господин. Прости, если я ляпнул что-то невпопад.

Я провел рукой по щеке, которая была искусно выбрита вокруг шрама.

— Это Испания. Армия Метелла, — ответил я. — Но не то крупное сражение с Серторием, а небольшие бои в горах с каталонскими партизанами.

Цирюльник присвистнул.

— Жестокие были схватки. Нечто подобное происходило с нами в Нумидии. Ну-ка, взгляни, господин. Что скажешь?

Он поднес к моему лицу зеркало в бронзовой оправе, и я был приятно поражен, увидев в нем свое отражение. Работа была воистину достойна всяческих похвал, особенно если учесть тот дурно пахнущий состав, которым пользовался брадобрей.

— Прекрасно, — заверил я его. — Послушай, а что ты можешь сказать о тех, кто живет в этой инсуле?

Цирюльник уже догадался, что я питаю особый интерес к находившемуся по соседству с ним строению.

— Ну, даже не знаю…

— Меня зовут Деций Цецилий Метелл Младший, — был вынужден представиться я. — Я из Комиссии двадцати шести. К нам поступили жалобы на нарушения, имевшие место во время строительства и аренды этого дома. Мне бы хотелось знать, что думают на этот счет соседи.

— Об этом, господин, нам почти ничего не известно. Нижний этаж Сергий Павел сдает в аренду весьма состоятельным людям. Остальные — ремесленникам и прочему сброду. Недурные гнездышки, верно? Но ты же знаешь, что у этих современных строений недолгий век. Через несколько лет они превратятся в такой же хлам, как большинство подобных им домов.

— Возможно. А ты, случайно, ничего не знаешь о той даме, что снимает здесь первый этаж? Говорят, она приезжает сюда в паланкине, который несут рабы-нумидийцы.

Цирюльник пожал плечами.

— Ты, должно быть, имеешь в виду ту, что наняла зодчих несколько месяцев назад. Лично мне никогда не доводилось ее видеть. Но некоторые утверждают, что появляется она здесь обычно затемно. Что же до нумидийцев, то о них я ничего не слыхал. Одни говорят, что ее паланкин несли египтяне. Другие — что чернокожие нубийцы.

Скорее всего, Клавдия пользовалась не своими рабами, а чужими. В городе существовали специальные службы по найму невольников. Однако я счел бесполезным их проверять, тем более что Клавдия могла одолжить носильщиков у кого-нибудь из своих друзей. К тому же какой смысл было разыскивать этих рабов? Разве что затем, чтобы расспросить их, куда они доставляли госпожу. Но они вряд ли об этом вспомнили бы, потому что от этого им не было никакого проку. Впрочем, так же, как и мне. К тому же рабов можно было заставить давать показания в суде только под пыткой, и все равно им никто не верил.

— Благодарю за услугу. Я заплатил брадобрею ас.

Моя щедрость, должно быть, его сразила. Четверть аса за такую работу было бы более чем достаточно.

— Премного благодарен тебе, господин. Захочешь узнать что-нибудь об этой части города, цирюльник Кватра Проба всегда к твоим услугам.

Заверив его, что непременно воспользуюсь этим предложением, я поплелся домой. В самом деле, этот старый вояка в будущем стал одним из моих лучших осведомителей, при этом он всегда руководствовался чувством долга, но не личной выгодой.

Когда я вошел в дом, мои клиенты изо всех сил старались не подавать виду, что заметили мою шаткую походку.

— Молчи, — предупредил я словоизлияния Катона, бросившегося мне навстречу. — Сейчас же все идем к претору. У нас мало времени.

И мы все потрусили к дому моего отца. Завидев нас, Деций Безносый Старший отозвал меня в сторону и сквозь зубы процедил:

— Ты где был?

Странно было видеть отца столь возбужденным.

— Я вел себя как последний кретин, — честно признался я.

— В этом я не сомневаюсь. А между тем ночь не обошлась без происшествий. Однако ты, видать, ничего еще не знаешь.

— А в чем, собственно, дело?

— Прошлой ночью было совершено убийство. В твоем районе!

У меня по спине побежали мурашки. Так зачастую со мной бывало в детстве, когда на уроке латыни мне нужно было отвечать домашнее задание, а меня вдруг осеняла мысль, что я его не подготовил.

— Мало того что ты прокутил с друзьями всю ночь, — продолжал отец, — ты даже не изволил явиться домой к докладу капитана ночного дозора.

— И что же такое важное он не сумел мне сообщить? — в запальчивости осведомился я. — Надеюсь, у него еще не раз представится такая возможность.

— Только то, что этой ночью был убит самый богатый человек Рима.

Мне показалось, что на моем недавно выбритом затылке волосы встали дыбом.

— Правда, он был не высокого происхождения. Тем не менее это убийство может иметь самые печальные для нас последствия.

— И кто же это? — спросил я, хотя уже почти знал, какой будет ответ.

— Сергий Павел. Самый богатый вольноотпущенник нашего поколения. Ты даже представить себе не можешь, какими неприятностями это грозит моей деятельности.

— Но почему, отец? — удивился я. — Чем смерть этого человека так уж может осложнить твою работу?

— Все дело в Геркулануме, — недовольно проворчал старик. — Его родном городе. Подобно большинству разбогатевших вольноотпущенников, он стал покровителем своего города, дабы восполнить пробел в скромном происхождении. Ну а дальше ты сам знаешь, как это делается. Затеял соорудить громадный амфитеатр якобы в память несуществующих предков, а также театр, храм Юноны и тому подобное. Теперь представители местной власти ринутся ко мне в суд, чтобы узнать, как предполагается завершить эти строения после смерти бедняги Сергия Павла.

— Кстати говоря, о самом бедняге, — перебил его я. — Как он был убит?

— Откуда мне знать? — У отца от удивления поднялись брови. — Ведь ночная стража должна была доложить об этом тебе, а не мне. Пойди поищи начальника. Он был где-то здесь.

Я стал торопливо протискиваться сквозь толпу клиентов отца, пытаясь отыскать начальника ночной стражи, и когда наконец его нашел, он с сонным видом жевал лепешки, запивая их выдержанным, хотя и сильно разбавленным вином. Схватив за руку, я резко развернул его к себе лицом.

— Что произошло? — потребовал я ответа.

— Понимаешь, господин, когда я не нашел тебя дома, то явился сюда. В дом претора, твоего отца. Ты сам велел мне так поступать на случай, если не сможешь…

— Вот здорово! — произнес я на достаточно высокой ноте, чем тотчас привлек к себе подозрительные взгляды отцовских клиентов. — Однако ты прекрасно помнишь о своих обязанностях. Итак, что же все-таки случилось?

Он принялся излагать мне события прошедшей ночи. Вместе со своими стражниками он шел по одной из улиц города, когда к ним подбежал насмерть перепуганный раб. И, задыхаясь от ужаса, начал умолять следовать за ним. От него капитан узнал, что произошло убийство какого-то важного человека.

— Так как же все-таки он был убит?

— Его задушили тетивой лука, господин. Во всяком случае, так это выглядело на первый взгляд. Кстати говоря, я только сейчас кое-что вспомнил. Таким же образом был убит и бывший гладиатор, труп которого мы обнаружили несколько дней назад.

— В самом деле? Что ты еще можешь сказать? Например, о состоянии его дома?

— Его я не успел осмотреть. Я оставил дозорного у дверей дома и приказал никого из него не выпускать. Сам же поспешил сначала к тебе домой, а потом сюда. Еще не прошло и часа с тех пор, как мне повстречался на пути раб Павла.

Я пытался собраться с мыслями, однако это давалось мне с трудом, ибо последствия прошедшей бурной ночи сказывались до сих пор. Интересно, что же все-таки Клавдия подсыпала мне в вино? Только теперь я понял, что оно неспроста отдавало горечью. Подмешивать какую-нибудь дрянь в лучшее из вин было вполне в духе Клавдиев. Как ни странно, когда эта мысль пришла мне в голову, мне стало гораздо легче на душе. По крайней мере, я перестал себя казнить за то, что так сильно напился и вел себя как обезумевший сатир.

Я вновь подошел к отцу.

— Отец, я должен немедленно приступить к расследованию. Не одолжишь ли ты мне своих ликторов? Мне нужно прибыть на место преступления прежде, чем там появятся другие чиновники. Рабов придется заточить в тюрьму до тех пор, пока не будет найден убийца. Боюсь, вокруг состояния Павла начнется большая возня. Вряд ли у него найдется наследник.

— Ладно.

Он сделал жест рукой, и к нам подошли два ликтора.

— Долг городского претора обязывает меня появиться на месте преступления сегодня, но немного погодя. У меня есть серьезные опасения, что это будет очень непростое и запутанное дело. Так всегда бывает, когда умирает богатый вольноотпущенник, у которого нет семьи, способной предъявить права на его имущество. Не знаешь, была ли у него жена?

— Это я постараюсь выяснить, — пообещал я.

— Хорошо, а теперь идите. Подготовь отчет к тому времени, как я приду.

После этого в сопровождении своих клиентов и двух ликторов я покинул дом отца.

— Отправляйся в школу Статилия Тавра, — попросил я одного из ликторов. — Спроси там врача Асклепиода. И приведи его в дом Сергия Павла.

Тот неторопливо удалился. Заставить ликтора бежать было невозможно: слишком уж он был преисполнен сознания собственной значимости.

По крайней мере, теперь у меня появился повод отвлечься от головной боли и неприятных ощущений внутри живота. В скором времени весть об убийстве облетит весь город. Правда, такими событиями ныне римлян не удивишь. Но если жертвой становится известная личность, вокруг нее обычно разворачивается большая шумиха. Бывали времена, причем не столь давние, когда подобные происшествия не привлекли бы к себе никакого внимания. Так, к примеру, в период проскрипций убийства сенаторов и всадников стали делом привычным. Доносчикам причиталась часть собственности того человека, которого они оговаривали, обвиняя в измене. Поэтому неудивительно, что жизнь всякого состоятельного человека могла подвергнуться этой опасности. Однако людская память весьма коротка, тем более что последние несколько лет прошли в мире и благополучии. И ныне слухам об убийстве богатейшего вольноотпущенника надлежало стать основной темой разговоров городских сплетников на много дней.

Когда мы подошли к дому Павла, полусонный ночной стражник стоял возле него, прислонившись к двери. Усиленно борясь с одолевавшей его дремотой, он сообщил, что, с тех пор как капитан отправился искать меня, никто в охраняемое им здание не входил и из него не выходил. После чего отошел в сторону, пропуская меня с клиентами и ликторами внутрь. Обернувшись к Бурру, старому вояке, я сказал:

— Проверь все комнаты. Выясни, нет ли запасного выхода из дома. И можно ли сюда проникнуть через окно.

Кивнув в ответ, тот поспешно отправился исполнять приказание.

Едва он удалился, как ко мне бросился какой-то толстяк. Выражение его лица было преисполнено глубокой скорби, а сам он был покрыт обильной испариной.

— О, господин, как я рад, что ты пришел! — отвесив мне поклон, начал он. — Как это ужасно! Моего господина Сергия больше нет в живых.

— Да-да, я знаю. А кем, собственно…

— Меня зовут Постум. Мажордом. Проходи, будь так любезен…

Я дал ему жестом знать, чтобы он замолчал.

— Собери всех домашних рабов в перистиле. Немедленно! — приказал ему я. — Скажи, отлучался кто-нибудь из дому с тех пор, как было обнаружено тело?

— Ни одна живая душа, господин. Все рабы уже созваны. Иди за мной, я тебя провожу.

— Хорошо. Скажи, у Павла была жена?

— Да, была. Рабыня. Но она умерла прежде, чем он успел обрести свободу.

Рабы, разумеется, не имеют права заключать законные браки, однако лишь самые суровые хозяева не признают союзов между ними.

— А не было ли у него детей, рожденных тогда, когда он стал свободным гражданином?

— Нет, господин.

Нетрудно было представить, с какой жадностью стервятники слетятся на эту добычу. Мы вошли в перистиль, который представлял собой окруженный колоннами внутренний дворик, но посреди него находился не пруд, а солнечные часы. По размерам он не уступал двору любого загородного дома, но для городского строения был слишком велик. Однако это обстоятельство оказалось как нельзя кстати, потому что в перистиле собралось не менее двух сотен рабов.

Здесь царило столь необъятное море слез, сопровождаемое такой бурей стенаний, что вкупе они могли составить честь целому хору профессиональных плакальщиков. Возможно, объяснялось это тем, что Павел был добрым хозяином. Но скорее всего, причиной тому стал охвативший рабов страх, для которого имелись веские основания. Весь ужас их положения заключался в том, что после кошмара минувшей ночи жизнь каждого из них висела на волоске. Если окажется, что хозяина убил один из них и убийца не признается в совершенном преступлении или не будет разоблачен, всех рабов распнут. Таков был один из самых жестоких, самых отвратительных, но по-прежнему действующих римских законов. Если мне не удастся отыскать убийцу, Катон (не мой раб, а сенатор, один из самых омерзительных представителей власти) настоит на том, чтобы я привел его в исполнение. Уж он наверняка не станет принимать в расчет, что жертвой преступления стал вольноотпущенник, а не рожденный свободным гражданин. Для Катона главное заключалось в том, что покойный был господином. А сенатор никогда не упускал случая приблизиться в своей примитивности и грубости к столь почитаемым им предкам.

— Кто из вас последним видел хозяина живым? — произнес я достаточно громко, чтобы меня слышали все.

Толстый, невысокого роста евнух нерешительно вышел вперед.

— Я, господин, — произнес он тонким голосом. — Меня зовут Пепи. Я всегда спал у двери покоев хозяина. Как говорится, оберегал его сон и был всегда наготове, чтобы прийти на зов, коль скоро ему посреди ночи что-нибудь понадобится.

— Немного же от тебя было толку в эту ночь, если кто-то умудрился проскользнуть мимо.

— Этого не может быть! — продолжал настаивать он со свойственным евнухам детским негодованием. — Я просыпаюсь от малейшего шороха. Именно поэтому хозяин поручил мне охранять его покои. А еще потому, что я сильный. И без труда могу поднять его с кровати и донести до ночной вазы, если он сам не в состоянии сделать это.

— Что ж, хорошо. Все это, вместе взятое, делает тебя первым подозреваемым.

Евнух мертвенно побледнел, очевидно представив себе, как гвозди входят в его плоть.

— Не произошло ли чего-нибудь необычного перед тем, как твой хозяин отправился спать?

— Н-нет, ничего особенного, господин. Накануне он слишком много выпил. Но это случалось почти каждый вечер. Как всегда, я раздел его, уложил в постель и укрыл. Он захрапел прежде, чем я покинул комнату. Я закрыл за собой дверь и улегся на свою койку, как делаю каждую ночь.

— Так-таки ничего необычного? Ни малейшего шороха, который разбудил тебя? Вспомни хорошенько, раб, если тебе дорога жизнь.

Видно, он крепко призадумался, потому что на его побледневшем лбу выступили капельки пота. Вдруг глаза у него округлились, словно дремлющий ум осенила неожиданная мысль.

— Да, я вспомнил. Рано утром меня как будто что-то разбудило. Сначала я подумал, что это хозяин зовет к себе. Но из его покоев не доносилось ни звука. И тогда я понял, что проснулся оттого, что он перестал храпеть. Поскольку это иногда случается, я тут же снова забылся сном.

— Это уж точно, — резонно заметил я. — Мертвые вряд ли храпят. Ты, случайно, не знаешь, в котором часу это было?

— Помню, что в перистиле уже слегка посветлело. Должно быть, оставался час до восхода солнца.

Обращаясь к остальным рабам, я сказал:

— Всем оставаться в доме и сохранять спокойствие. Если кто-нибудь попытается сбежать, это будет расценено как соучастие в преступлении и вас приговорят к распятию. Поэтому призываю вас к благоразумию. Я сделаю все, чтобы в ближайшем будущем найти убийцу. Лично я не считаю, что это сделал кто-то из вас.

Хотя в этом я был далеко не уверен, но мне пришлось так сказать, чтобы предотвратить всеобщую панику. Рабы смотрели на меня с такой благодарностью и надеждой, что я невольно почувствовал себя низким обманщиком.

В перистиль вошел Бурр.

— В доме нет другого выхода. Кроме того, что ведет на улицу, господин, — доложил он, после чего, усмехнувшись, добавил: — А мы еще удивляемся, почему столько народу гибнет при пожаре. Окна во всех домах настолько малы, что выбраться через них может только ребенок. Хотя в это отверстие, — он указал на открытое небо над внутренним двориком, — может пройти даже слон.

Пальцем я подозвал к себе мажордома и, когда тот подошел, сказал ему:

— Принеси-ка сюда лестницу. Я хочу осмотреть крышу.

Он щелкнул пальцами, и один из рабов поспешил исполнить приказание.

— А теперь мне бы хотелось взглянуть на Сергия Павла.

Вслед за мажордомом я направился к покоям хозяина. Подушка евнуха, отброшенная в сторону и забытая, до сих пор валялась на полу. Прежде чем войти, я осмотрел дверь. Она открывалась наружу. Поэтому всякий желающий войти или выйти через нее должен была сначала отодвинуть в сторону спящего евнуха. Кроме того, когда дверь отворялась, несмазанные петли издавали громкий скрип.

Спальня Сергия Павла выглядела весьма скромно и была лишена всяких излишеств и украшений, что для такого богатого человека было несколько странным. Ничего, кроме небольшого столика и низкого, но достаточно широкого спального ложа, на котором могло поместиться довольно внушительных размеров тело, в покоях Павла не было. Впрочем, я уже не раз замечал, что бывшие рабы не придают спальне большого значения. Она для них представляет собой лишь место для крепкого сна, и ничего более. Что же до наслаждений, то их Павел получал за столом и в банях.

Покойный лежал на кровати с искаженным лицом, тонкая багровая полоса обвивала его шею. Если не считать жуткой гримасы, никаких других признаков борьбы не было. Казалось, он просто лег в постель, накануне крепко выпив, и больше не проснулся. Орудия преступления поблизости тоже не было.

Высоко на противоположной стене находилось небольшое окно, каждая из сторон которого не превышала фута. Пролезть в него мог только мальчишка. Впрочем, один такой у меня уже был на примете. Я вышел из комнаты, предварительно отдав приказание никого больше не впускать.

Взобравшись по приставной лестнице, я исследовал крышу, когда услышал, что кто-то окликнул меня по имени. Взглянув вниз, я увидел отца, прибывшего в сопровождении прочих чиновников.

— Ты чего залез на лестницу? И торчишь там, будто какой-то мастеровой. Вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями.

— Именно своими прямыми обязанностями я и занимаюсь, — возразила. — Осматриваю крышу. Кстати сказать, она в жутком состоянии. Черепица окончательно пришла в негодность. Вся поросла мхом и прочей дрянью. Зачем быть таким богатым, как Павел, если даже не можешь иметь приличной крыши над головой?

— Будешь следить за соблюдением строительных правил, когда станешь квестором, а не сейчас.

Сняв одну крайнюю плитку черепицы, я потряс ее, и от нее отвалилось несколько кусочков, которые упали в сточную канавку, выводящую дождевые воды из внутреннего двора. Других обломков на земле не было. Я начал спускаться по лестнице.

— Кем бы ни был преступник, на крышу он не забирался. Об этом убедительно свидетельствуют мох с черепицей.

— Откуда подобный философский интерес ко всякого рода мелочам? — услышал я чей-то вопрос.

Обернувшись, я увидел, что его задал мой коллега Рутилий. Кстати, Опимий тоже прибыл на место преступления.

— Я имею твердое намерение отыскать убийцу.

— Но разве это не очевидно? — вмешался в разговор Опимий. — Его убил этот толстяк — евнух. Окна слишком малы. Значит, в дом не мог проникнуть никто чужой. К тому же раб спал у двери. У него были для этого все возможности.

Я посмотрел на него с отвращением.

— Что за чушь ты несешь?

— Что ты хочешь этим сказать? — ощетинился он.

— Даже такой болван, как евнух, придумал бы что-нибудь получше, чем душить свою жертву тетивой лука. Воспользовался бы кинжалом или каким-нибудь другим оружием. Такой громила, как он, смог бы справиться с Павлом без особого труда. А поскольку тот напился чуть ли не до потери сознания, для этой цели евнуху было бы достаточно и подушки. И тогда наутро никто бы к нему не подкопался. Потому что все выглядело бы как естественная смерть, которая нередко настигает злоупотребляющих алкоголем толстяков. Держу пари, что такой конец нередко бывает у тех хозяев, которые чересчур вольно обращаются с кнутом.

— Что ты такое несешь? — изумился потрясенный моим заявлением Рутилий.

— А что? Мы все живем в постоянном страхе быть убитыми собственными рабами у себя в постели. Только не говори, что тебе это никогда не приходило в голову. Иначе зачем нам за одно убийство приговаривать к смерти всех домашних рабов? Или зачем Красс год назад распял шесть тысяч восставших рабов?

Мои слова глубоко потрясли, если не сказать что оскорбили, всех присутствующих. Я коснулся темы, которая для них оказалась даже более щепетильной, чем вопрос целомудрия их жен. Я посмел во всеуслышание разоблачить тайный страх, с которым мы все жили и в котором боялись признаться даже самим себе. В любой другой раз я вряд ли позволил бы себе столь вольное заявление, но тогда был далеко не лучший день в моей жизни.

— Но если не евнух, тогда кто? — спросил отец, возвращая нас к сути дела.

— Пока не знаю, но… — Я осекся, ибо обстановка не располагала меня к откровенности, и поспешил исправить положение. — Впрочем, у меня есть довольно серьезные подозрения. — Я огляделся и, понизив голос, добавил: — Я бы даже сказал, почти уверенность, однако сейчас не время и не место говорить об этом.

Что бы ни было у них на уме, они все дружно кивнули в знак согласия. И вообще, римляне обожают создавать вокруг каждого дела атмосферу секретности.

— Хорошо, продолжай расследование, — согласился отец. — Но только не затягивай его слишком долго. Секретарь! — позвал он своего подчиненного таким тоном, который некогда вселял ужас целому легиону солдат.

К нему тотчас подскочил грек с перепачканными чернилами пальцами.

— Павел оставил завещание? — осведомился у него отец.

— Да, претор. Его копии хранятся в архиве, а также в храмах Весты и Сатурна. Он каждый год в начале января составлял новое завещание.

— Каждый год писал его заново? — удивился отец. — Должно быть, ему было трудно на что-то решиться. Что ж, полагаю, завещание существенно упростит нашу задачу.

— Прошу прощения, претор, — фыркнув, заметил Рутилий, — боюсь, ты глубоко заблуждаешься. Будь покойный из знатной семьи и имей он много влиятельных родственников, обеспечивающих ее поддержку, никто бы не посмел оспорить его завещание. Но в данном случае речь идет о простом вольноотпущеннике, после которого осталось огромное состояние… Уверяю тебя, в нашем случае борьба будет жестокой и продлится не один месяц.

— Пожалуй, ты прав, — согласился отец. — Думаю, мы сможем отложить разбирательство этого дела на следующий год. В таком случае решение придется выносить уже не нам. Тогда я уже буду далеко отсюда — в Ближней Испании.

В те времена в начале каждого года, когда на службу заступали новые преторы, Сенат определял им ту или иную провинцию, в которую им надлежало отправиться в качестве пропреторов после освобождения занимаемой должности. Им полагалось руководить указанной провинцией в течение года, а иногда даже двух или трех лет. На протяжении этого срока даже самый честный чиновник имеет в своем распоряжении множество законных возможностей значительно улучшить свое благосостояние. Отца посылали в Ближнюю Испанию. Не скажу, чтобы это был такой уж лакомый кусок, но все же далеко не плохой.

Отец дал понять, что не прочь побыть один, причем сделал это тем ненавязчивым образом, который присущ лишь людям большой силы духа. Рутилий, Опимий и все прочие его сопровождающие удалились, притворившись, что занялись расследованием.

— Сынок, — обратился Деций Цецилий Метелл Старший к Децию Цецилию Метеллу Младшему, — пожалуй, тебе следовало бы поехать со мной в Испанию. Поработаешь немного в моем окружении. Это не так уж плохо. Я имею в виду, пожить вдали от Рима. Кроме того, опыт управления провинцией тебе не повредит. Лучше ознакомиться с подобной работой на низшей ступени. До того как Сенат взвалит на твои плечи всю провинцию целиком.

Разумеется, подобным образом старик проявлял свою заботу обо мне. Он хотел оградить меня от последствий моего безрассудства, но представил это несколько под другим соусом.

— Я подумаю о твоем предложении, отец, — ответил я, — но прежде я должен поймать убийцу. Или убийц, если таковых было несколько.

— Ладно, но только знай чувство меры. В твоем районе было совершено несколько убийств. Кто стал их жертвами? Какой-то бывший раб-гладиатор, мразь с самого дна общества. Некий греко-азиатский купец, тоже довольно темная личность. А теперь еще этот вольноотпущенник. Бесспорно, он был несметно богат, однако в прошлом все равно раб. Не ставь под удар свою карьеру, сынок. Такие, как они, не стоят того, чтобы рисковать своим будущим и даже жизнью.

Взглянув на него, я впервые увидел перед собой не важного чиновника, а испуганного старого человека, чрезвычайно взволнованного судьбой собственного сына.

— Отец, в Субуре были совершены убийства свободных граждан. А Субура — это мой район. И я добьюсь торжества правосудия.

Он ничего не мог мне возразить. Высшие римские чиновники не позволяли себе отступать от долга в большей степени, чем отступали от богов. Разумеется, я был не вполне справедлив. У меня не было ни жены, ни детей, ни высокого поста, я имел довольно шаткое положение в римском обществе. Подобно прочим выходцам из хороших семей, я принадлежал к самой распространенной группе горожан, из которой традиционно состоял младший командный состав римской армии. Однако тогда я ощущал себя столь добродетельным и несчастным, что вопрос жизни и смерти меня совершенно не заботил. Не знаю, было ли это следствием моего юношеского легкомыслия, или я попросту следовал духу времени. Но большинство молодых людей моего поколения ценили свою жизнь столь же мало, сколь и любую другую. Даже богатые и знатные без колебаний решались на самые отчаянные поступки, прекрасно понимая, что всякая ошибка может дорого им обойтись. И я в своем безрассудстве ничем не отличался от остальных моих соотечественников.

Минуту спустя в дом Павла прибыл Асклепиод. Постепенно особняк наполнялся новыми людьми, подобно тому, как разрастался Сенат в период обсуждения военных действий. Два квестора, явившиеся со своими секретарями, при помощи мажордома принялись описывать имущество покойного. Два ликтора пришли за беднягой евнухом, чтобы отправить его в тюрьму, расположенную у подножия Капитолийского холма, где ему предстояло ожидать решения своей участи.

— Очередное убийство? — полюбопытствовал Асклепиод.

— Причем весьма странное. Пойдемте.

Мы вошли в покои Павла — единственную комнату в доме, в которой, кроме покойника, никого не было. Врачеватель, встав на колени, обследовал взглядом шею жертвы.

— Мне необходимо осмотреть его с другой стороны. Однако боюсь, самому его перевернуть мне будет не под силу.

Обернувшись к клиентам, столпившимся у дверного проема, я крикнул:

— Помогите ему поднять тело.

Те замотали головами и отшатнулись назад. Римляне могут что угодно делать с телом живого человека, но до смерти боятся прикоснуться к мертвецу, очевидно, из страха чем-нибудь от него заразиться.

— Тогда хотя бы позовите сюда рабов, — приказал им я.

В конце концов тело перевернули на бок, и Асклепиод с радостным возгласом указал на вмятину на опоясывавшем шею багровом кольце.

— Что это? — спросил я.

— Узелок. Это характерно для сирийских жгутов.

Внезапно какая-то тень перегородила дверной проем, и я чуть было не собрался выставить незваного гостя вон, но благоразумно воздержался. А когда обернулся, порадовался тому, что этого не сделал. На пороге в окружении всей своей многочисленной свиты стоял консул Помпей Великий. Дом теперь был так переполнен, что я подумал: он вот-вот извергнется подобно вулкану, выплеснется лавой прямо на улицы города.

— Приветствую тебя, Метелл Младший, — произнес он.

Это был красивый мужчина с квадратным лицом и великолепной осанкой. Правда, в тоге он всегда чувствовал себя неуютно. Гораздо больше ему шли воинские доспехи.

— Консул, — отозвался я, выпрямившись у кровати Павла. — Не ожидал увидеть тебя здесь, на месте преступления.

Помпей бросил беглый взгляд на покойника.

— Смерть такого богатого человека, как он, ставит под удар всю римскую экономику. На улице собралась большая толпа. Теперь они увидели меня и успокоятся. Народ — как перепуганные малые дети. Стоит им увидеть прославленного полководца, и они будут думать, что отныне все будет в порядке.

Его слова были не лишены здравого смысла.

— Неужели смерть Павла вызвала столько шума?

— Когда я проходил через Форум, торговцы рабами расспрашивали друг друга насчет цен на их товар. Ведь у покойного были тысячи рабов. Если их начнут продавать, то цены на них резко снизятся. Однако пока никто не может точно сказать, сколько принадлежало ему земли, скота, кораблей и всякого груза. Мне известно только, что он владел несколькими рудниками в Испании, да и то через подставных лиц.

Еще бы ему было это неизвестно! Ведь самому Помпею принадлежала львиная доля таких рудников. Он бросил взгляд на Асклепиода.

— Не поздновато для врачебной помощи? — осведомился Помпей.

— Он здесь не для того, чтобы лечить, — пояснил я, — а затем, чтобы осмотреть тело. Доктор Асклепиод — большой знаток по части разного рода ранений. Полагаю, его заключение может оказать помощь следствию.

Помпей удивленно поднял брови.

— Это что-то новенькое. Что ж, продолжайте работать.

Он уже собрался уходить, но потом вдруг обернулся, сказав:

— Впрочем, я бы не стал тратить на это время. Самая серьезная задача сейчас предстоит квесторам и преторам. Они должны разобраться со всем его имуществом. Убийство же никакой сложности не представляет. Ясно как день, что его прикончил евнух. Мой тебе совет — остановись на этом.

— Хорошо, остановлюсь, — заверил его я. — Но только когда буду уверен, что пойман настоящий убийца.

— Что ж, поступай как знаешь.

Он посмотрел на меня отнюдь не враждебно, и слова его прозвучали вовсе не громко. Однако сказаны они были таким тоном, что меня тотчас пробрал озноб. Когда Помпей вышел, в спальне воцарилась гробовая тишина.


ГЛАВА 5 | Королевский гамбит | ГЛАВА 7