home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 7

— Никак не могу распутать этот узел, — жаловался я Асклепиоду, сидя в его просторных апартаментах, расположенных в школе Статилия.

Прежде мне ни разу не доводилось бывать дома у врачевателя, но я подозревал, что убранство его жилища будет под стать вкусам и интересам хозяина. В самом деле, его комната была увешана и уставлена всякого рода оружием. К некоторым из экспонатов были прикреплены свитки с описанием ран, которые ими могут быть нанесены.

— Ты о ком? О том человеке, которого задушили?

— Не совсем. На сегодняшний день произошло три убийства, один взлом и одна кража. Все они неким образом связаны друг с другом. К тому же еще нужно принимать во внимание случившийся пожар. Для меня пока несомненно одно: Парамеда убил Синистр. Но кто же тогда задушил Синистра? Мне не верится, что это сделал убийца Сергия Павла. Не следует ли из всего этого, что преступников было трое? И остается еще один вопрос. Кто забрался ко мне в дом, стукнул меня по голове и выкрал медальон? Макрон считает, что, скорей всего, это сделал мальчишка и, судя по всему, иноземец.

Прохаживаясь взад-вперед по комнате, я подошел к окну. Снизу доносился лязг оружия, крики и звуки тяжелого дыхания гладиаторов, отрабатывающих приемы бойцовского мастерства.

— Да, сложная задача. — Асклепиод вертел в руках серебряный стиль. — Но почему ты не допускаешь, что это был тот же человек, что убил Павла и Синистра?

Я сел на красивое ложе и, подперши подбородок кулаком, сказал:

— Ты же сам был в спальне Павла. И видел, какого размера там окно. Я не верю, что хозяина убил евнух. И весьма сомневаюсь, что тот впустил кого-то в комнату, зная, что этим ставит себя под удар. Нам остается предполагать, что убийца проник через окно. Это мог сделать тот же мальчишка, который забрался ко мне в дом. По крайней мере, пока все сходится. В конце концов, не такая уж трудная задача — задушить в постели спящего пьяного толстяка.

— Да, — подтвердил Асклепиод, — я с тобой вполне согласен.

Я заметил у него на голове ту самую серебряную повязку, которую подарил ему в последнюю нашу встречу, и напомнил себе о том, что нужно выбрать для него еще один подарок.

— Но мальчишка не мог задушить Синистра, — продолжал я делиться своими размышлениями. — Крупного и сильного мужчину, бывшего гладиатора. Значит, убийц, по-видимому, двое. И оба должны мастерски владеть удавкой.

Асклепиод отложил в сторону стиль и, просияв покровительственной улыбкой знатока, спросил:

— С чего ты взял, что задушить Синистра мог только человек, обладающий недюжинной физической силой?

Его вопрос заставил меня встрепенуться:

— Но разве… разве это не очевидно?

Врачеватель покачал головой.

— Душить петлей и руками — отнюдь не одно и то же. Если позволишь, я тебе сейчас это докажу.

Встав, он подошел к стене и снял с гвоздя небольшой лук. Тот оказался не натянут: прочная на вид тетива была прикреплена только к одному концу дуги. Отцепив ее от лука, грек подошел ко мне, расправляя руками будущую удавку.

— Вот общепринятый способ ее применения. — Он закрепил концы тетивы на кистях. — Хотя ты значительно крупней и сильней меня, тем не менее…

Он подошел ко мне сзади. Его руки мелькнули у меня перед лицом, и в следующий миг тетива врезалась мне в шею. Даже несмотря на то, что это не было полной неожиданностью, меня охватила внезапная паника. Ни одно ощущение по своему парализующему разум действию не может сравниться с тем, которое испытываешь, когда тебя лишают воздуха, препятствуя дыханию. Я безотчетно потянулся назад, при этом грек крепко прижался к моей спине. Мне удалось вцепиться лишь в его одежду, но все мои попытки ухватиться за тело, чтобы освободиться от него, оказались тщетны. Тогда я направил свои усилия к тому, чтобы, извернувшись, придавить его своим весом к стене, но в это мгновение весь кошмар прекратился так же внезапно, как и начался.

— Теперь ты понял? — произнес он, когда я сел, жадно и судорожно глотая воздух. — Совсем не обязательно обладать большой силой, чтобы задушить человека могучего телосложения. Нужно меньше минуты, чтобы лишить жертву сознания. А через пять или шесть минут наступает смерть.

— Но почему Синистр не прижал мальчишку к стене? — спросил я, когда мне удалось восстановить дыхание.

— Возможно, потому, что был не в состоянии что-либо соображать. А может, ему просто не хватило на это ума. Хотя мне лично видится здесь иная причина. — Его пальцы проворно заскользили по струне, завязывая узел. — Помнишь, я указал тебе на пятнышко на шее Павла?

Я кивнул. Асклепиод снова приблизился и стремительным движением рук накинул мне на шею удавку. Я вновь начал задыхаться. Но этот раз грек стоял передо мной и, пряча руки за спиной, улыбался. Я протиснул пальцы в петлю, чтобы ослабить давление впившейся мне в плоть тетивы, но все мои попытки не увенчались успехом. Перед глазами поплыли черные пятна, а в голове как будто зашумел нильский водопад. Я почувствовал, что у меня подкосились колени, и упал на четвереньки, не ощущая при этом ни рук, ни ног. В это мгновение кто-то коснулся моей шеи со стороны затылка, и мои легкие наполнились воздухом, таким же сладостным, каким бывает вода для умирающего от жажды.

Асклепиод усадил меня на ложе и протянул чашу разведенного вина.

— Теперь понял? — спросил он, все еще держа тетиву перед моими начавшими уже обретать четкость видения глазами. — А ведь это обычная петля, а не настоящая удавка. Сирийские узлы продолжают сдавливать шею, даже когда их выпускают из рук. Правда, те, кто ими пользуется, могут в мгновение ока ослабить захват.

— Представляю, какой ужас ты наводишь на своих учеников, — прохрипел я. — Я все же тешу себя надеждой, что ты не станешь таким же образом показывать на мне действие меча.

— Лично я неоднократно убеждался в том, что яркие наглядные примеры не нуждаются в повторении.

В самом деле, я получил не один, а целых два бесценных урока. И один из них заключался в том, что нельзя целиком и полностью полагаться на свой ограниченный опыт, ибо в него могут не укладываться обстоятельства, развивающиеся необычным и непредсказуемым образом. Опираясь на собственную логику, ты всегда подвергаешь себя опасности упустить или недооценить нечто важное. В вопросах права, медицины и религии я всегда предпочитаю прибегать к помощи людей осведомленных и профессиональных.

Поблагодарив Асклепиода за вразумительное разъяснение одного из ставших распространенным применений тетивы, я ушел. Теперь задача для меня несколько упростилась. Синистра и Сергия Павла убил тот же самый мальчишка-чужестранец, который ночью проник ко мне в дом и напал на меня. Хотя я не слишком продвинулся в расследовании дела, но был рад даже этой малости.

Между тем для меня становилось все очевидней, что могущественные люди стремятся помешать моему расследованию, и это обстоятельство все больше наполняло меня гневом. Я чувствовал, что даже Клавдия каким-то образом меня использовала, хотя каким именно, я пока объяснить не мог, что тоже выводило меня из себя. А самым главным и для меня совершенно необъяснимым было то, что на меня произвело чрезвычайно удручающее впечатление убийство Павла. Несмотря на то что я встречался с ним только раз и даже подозревал его в причастности к заговору, тем не менее проникся глубокой симпатией к этому человеку, что существенно добавило мне ярости в поиске преступника. В городе своекорыстных политиков и прошедших войны разбойников, мнивших себя патриотами, в лице Павла я нашел честного, бесхитростного человека, совершенно не похожего на других. Свою жизнь он посвятил преумножению собственности и ублажению плоти, причем предавался тому и другому так, как только может это делать выросший в рабстве вольноотпущенник.

Прежде чем покинуть дом Павла, я допросил многих его рабов. Все они, разумеется, пребывали в страхе перед возможной казнью, которая грозила им в случае, если не будет найден настоящий убийца. Хотя никто из них не желал зла евнуху, я был уверен, что каждый втайне рассчитывал на то, что того признают виновным. Так или иначе, но иной возможности отвести от себя беду они не представляли. Помимо всего прочего, в глубине души они питали надежду стать свободными гражданами, ибо Павел обещал им, что в случае своей внезапной кончины дарует им вольную.

У меня не хватило духа сказать им, что все их надежды почти наверняка тщетны, поскольку на имущество покойного, по всей видимости, уже претендует множество могущественных людей, а рабы, как известно, представляют собой часть собственности хозяина. Из этого явствовало, что завещание Павла, скорее всего, не будет исполнено. Казалось, рабы искренне горевали по умершему Сергию, и нужно было обладать черствым сердцем сенатора Катона, чтобы оставаться безучастным к столь очевидному проявлению их преданности. После смерти своей жены-невольницы Павел больше не женился и, развлекаясь с хорошенькими девочками-рабынями, никому из них не морочил голову обещаниями законного брака, подобно тому, как это делает множество бессердечных мужчин. Ни одна из женщин, с которыми он был близок, от него не понесла — проклятие, которое он приписывал лихорадке, пережитой в те дни, когда начал бриться.

На мой взгляд, один Сергий Павел стоил десятерых таких, как погрязший в пороках Публий Клавдий. Судьба наделила этого патриция всевозможными преимуществами, между тем он был вечно снедаем недовольством, будто ему чего-то недодали. Хорошо, что у таких людей, как Павел, теперь появилась возможность вырваться из положения невольника и как-то проявить себя в обществе. Греки всегда смотрели на нас сверху вниз, задирая свои аттические носы и называя грубыми варварами. Между тем я никогда не слышал, чтобы афинские рабы, даже в дни великого правления Перикла, могли заработать себе свободу и стать полноправными гражданами, а также рассчитывать на то, что их сыновья будут когда-нибудь носить тоги с пурпурной каймой и наравне с прочими сенаторами заседать в курии, обсуждая высшие интересы государства.

Практикующие жестокость и завоевания в масштабах, неведомых другим народам, мы, римляне, подчас можем быть весьма великодушными. При том что мы превратили в рабов чуть ли не все нации мира, сами никогда не отнимали у своих рабов возможности улучшить свое положение. Хотя патриции слишком высоко ценят свое превосходство и добились больших привилегий в обществе, на деле они являют собой жалкие остатки обветшалой жреческой аристократии, давно себя дискредитировавшей.

Как это ни прискорбно, но нужно признать, что в те далекие времена мы все будто обезумели. Один класс боролся с другим, одна семья — с другой. Более того, мы затеяли войну хозяев против рабов. В результате гражданской войны и междоусобиц было истреблено множество наций. Однако из всякого рода сражений Рим всегда выходил окрепшим, что тоже говорит об уникальности нашего характера. В те времена основная борьба происходила между партией оптиматов, которые полагали, что являются людьми лучшего сорта, так называемой аристократической олигархией, и партией популяров, якобы представлявшей интересы простых людей. В действительности же и те и другие преследовали одну и ту же цель — улучшение личного благосостояния. Помпей, являвшийся в свое время сторонником Суллы, возглавлял партию оптиматов, между тем как Гай Юлий Цезарь, по происхождению тоже патриций, был многообещающим вождем популяров. Великий Марий, весьма почитаемый среди простого люда, приходился Цезарю дядей по линии жены. Уже то, что мы имели таких лидеров и что Рим не стал легкой добычей внешних врагов, убедительно свидетельствует об особом расположении к нам богов.

Сколь ни размышлял я на эту тему, она ничуть не приблизила меня к решению моей главной задачи. К тому же мне предстояло обдумать кое-что еще. Я вспомнил о словах отца, в которых он вскользь выражал надежду на то, чтобы мое дело перешло к чиновникам будущего года. Это напомнило мне, что времени у меня остается мало — всего месяц до того, как новая магистратура приступит к своим обязанностям. Должности в комитете распределялись по назначению, а не по результатам ежегодных выборов. А у меня было большое подозрение, что следующая команда преторов уже имела своих ставленников, и, следовательно, рассчитывать на то, что за мной останется нынешнее место, не приходилось. В то время мы еще пользовались старым календарем, который каждые несколько лет сбивался, и великий понтифик был вынужден добавлять в него дополнительный месяц. Новый год должен был начаться первого января, подобно тому, как это происходит сейчас. Переход на новый стиль, несомненно, был одним из лучших нововведений Цезаря. (Правда, несмотря на то что мы приписываем его Цезарю, на самом деле идея нового календаря принадлежала истинному его создателю, придворному астроному Клеопатры Сосигену. Цезарь же, пренебрегая своими обязанностями великого понтифика, довел старый календарь до такого ужасного состояния, что пользоваться им стало совершенно невозможно. Разумеется, подобных сведений вы не найдете в истории, что неудивительно: ведь ее писали прислужники Цезаря.)

Самое странное заключалось в том, что во власти Помпея и Красса и даже какого-нибудь претора было приказать мне свернуть расследование или подготовить фальшивый отчет. И разумеется, они были вовсе не прочь это сделать. Но что же их остановило? Этому я нахожу лишь одно объяснение. Последние годы вогнали нашу империю в такой политический хаос, что нынешние правители сочли необходимым придерживаться конституционных форм и любой ценой избегать всяких проявлений тирании.

Впрочем, это вовсе не означало, что они не могли опуститься до закулисных интриг и помешать моей работе. В конце концов, они могли прибегнуть к услугам наемных убийц, что тоже не следовало сбрасывать со счетов. И если их что-то и заставляло воздержаться от подобных крайних мер, то только авторитет нашего рода. Во всяком случае, я был в этом убежден. И та и другая партия искала расположения Метеллов, ибо наши предки издавна зарекомендовали себя умеренным и трезвым подходом к управлению государством. Нам всегда была чужда приверженность к крайностям, свойственная какой бы то ни было партии. Благодаря нашему здравомыслию мы завоевали завидную репутацию как у аристократов, так и у людей незнатного происхождения, так что откровенные нападки на кого-то из Метеллов были равносильны политическому самоубийству.

Впрочем, подобные рассуждения не слишком меня успокаивали. Наши политики, как я уже упоминал, подчас проявляли исключительное безрассудство, и глубина их порочности была так велика, что невозможно было представить, на какую крайность она могла их толкнуть. Так или иначе, но все, кто мог меня направить на верный путь в данном расследовании, уже были мертвы.

Правда, один человек, возможно, мог мне помочь. Я вспомнил, что купец Заббай говорил мне о пиратском посреднике в Остии — портовом городке, расположенном милях в пятнадцати от Рима, до которого можно было добраться по реке или по Остийской дороге. Я не знал, обладал ли человек, заменивший в этом качестве Парамеда, какими-нибудь полезными для меня сведениями или нет, но решил попытаться это выяснить. Словом, я без промедления отправился в Остию.

Вернувшись домой, я достал шкатулку с деньгами, которых, как всегда, было кот наплакал, и наполнил ими свой маленький кошелек. Потом прихватил шерстяной дорожный плащ — точно такой я носил, когда служил в Испании, — сказал Катону, чтобы он не ждал меня раньше вечера будущего дня, и вышел на улицу.

У меня было весьма смутное представление об Остии, поэтому я понял, что без проводника мне не обойтись. И даже знал, кто лучше других мог справиться с этой ролью. Словом, я первым делом направился к Макрону.

— Деций Цецилий! — воскликнул он, явно удивленный моим появлением. — Честно говоря, никак тебя не ждал. Сожалею, но пока что нет никаких вестей насчет управляющего имением в Байе. Но я обязательно все выясню. Это вопрос от силы двух-трех дней, не больше.

— Хорошо. Но сегодня меня к тебе привел несколько иной повод. Я должен ехать в Остию прямо сейчас. И поскольку я хочу навестить людей не вполне официального ремесла, то мне понадобится для этой цели проводник. Одолжи мне до завтрашнего вечера своего парня. Я имею в виду Милона.

— Да, конечно, — согласился Макрон и велел своему рабу привести к нам Милона.

— Не поможешь ли мне еще в одном дельце? Я хочу связаться с посредником, который представляет интересы пиратов в Остии. Не знаешь ли, часом, как его зовут и где его можно найти?

Макрон покачал головой:

— Моя территория не выходит за пределы городских стен. Может, Милон тебе что-нибудь подскажет. — Его глаза внезапно округлились, будто он увидел нечто неожиданное. — Что с твоей шеей?

— С моей шеей?

— Да. Такое впечатление, что ты пытался повеситься. Неужто дела так плохи?

Я безотчетно коснулся рукой горла, но ничего особенного на нем не нащупал, хотя догадывался, что Макрон имел в виду отметину вроде той, что опоясывала шею Сергия Павла.

— А, это… Мне преподали несколько уроков весьма своеобразного применения тетивы лука. Последнее время в Риме оно стало входить в моду.

— Как же, слыхал об этом. Ты, верно, имеешь в виду Сергия Павла? Будь проклято это азиатское отродье! Город буквально кишит ими. Мало того что они притащили с собой своих отвратительных богов и верования, так еще решили пустить в ход шнурки-удавки, будто римская сталь для них недостаточно хороша.

— Это еще одно знамение времени, — согласился я.

Когда пришел Милон, я объяснил ему, что от него требуется.

— Сможешь ему помочь? — спросил Макрон.

— Конечно. Мы поймаем какую-нибудь баржу, идущую порожняком вниз по реке. И прибудем на место еще до полуночи. А того, кто тебе нужен, зовут Гасдрубалом. Он финикиец из Тира. У него была лавка у дока Венеры.

— Хорошо. Пошли, — сказал я.

Попрощавшись с Макроном, мы направились в речной порт, который находился в нескольких минутах ходьбы от его дома. Шелковый шарф, который мне подарил Заббай, я обычно заправлял под тунику. Теперь же во избежание ненужных вопросов я его завязал по-солдатски — узлом на горле. Пока мы шли к реке, по дороге нам попадалось много людей, которые окликали Милона и махали ему руками, и он, улыбаясь, тоже махал им в ответ.

— Как я погляжу, за такой короткий срок ты стал в городе весьма популярной личностью, — заметил я.

— Видишь ли, Макрон приказал мне заняться подготовкой к выборам. Велел заручиться большинством голосов.

— Но до выборов еще уйма времени, — удивился я. — Слишком рано начинать суетиться.

— Вот и Макрон так считает. А я сказал ему, что рано никогда не бывает. Он мыслит как старомодный человек. Большинство из них так рассуждает. Но выборы — это никакая тебе не гражданская служба. И не культовый календарь, в котором все расписано. Указано, в какие дни следует работать, а в какие отдыхать или совершать жертвоприношения. Я же говорю, что о делах следует заботиться ежедневно на протяжении всего года. За время, которое я прожил в Риме, я провернул вдвое больше дел, чем десять людей Макрона вместе взятые.

— Будь осторожен с Макроном, — предупредил его я. — Таким, как он, могут не понравиться парни, которые слишком быстро идут в гору.

Когда мы проходили мимо моего дома, я увидел возле него трех мужчин. Потом один из них заметил меня, и вся компания повернула в нашу сторону. Приблизившись к нам, они перегородили узкую улочку.

— Вот так удача! — воскликнул Публий Клавдий, который остановился впереди остальных. — Мы заходили к тебе домой, и твой раб сказал, что ты уехал из города.

— Я как раз направляюсь к реке. Хочу взять лодку, — пояснил я.

Публий явился ко мне в обществе двух исполосованных шрамами громил, в которых без труда угадывались ветераны арены. Вероятно, они были вооружены до зубов: их туники заметно оттопыривались.

— Это деловой визит?

— Не совсем, — ответил тот. — Хочу дать тебе один совет, Деций. Тот самый, который наш консул Помпей в силу своей излишней вежливости не смог выразить достаточно внятно. Кончай совать свой нос в дела небезызвестного тебе покойного грека. Честно признайся в своем отчете, что тебе не удалось отыскать его убийцу и того, кто поджег склад.

— Понятно, — протянул я. — А что будем делать с Сергием Павлом?

Он развел руками.

— А что Сергий Павел? Его убил евнух. Это дураку ясно.

— Неужели? А Марк Агер, он же Синистр? Что делать с его убийцей?

Клавдий передернул плечами:

— Да кому до него есть дело? Словом, я тебя предупредил, Деций. Пиши отчет, и дело будет закрыто.

— Говоришь, ты предупредил меня? — Мое терпение было на пределе, и растущее во мне раздражение достигло опасной черты. — Скажи на милость, кто уполномочил тебя делать мне такие предупреждения или, вернее сказать, угрозы?

— Я говорю тебе как гражданин Рима, которому небезразлична судьба своего народа. Итак, ты собираешься прислушаться к моему предостережению?

— И не подумаю. А теперь — прочь с дороги. Ты мешаешь римскому должностному лицу исполнять свой долг.

Я стал протискиваться между ним и его приспешниками.

— Страбон, Кокл, — изрек Публий, и по его команде оба головореза стали шарить в своих туниках.

— Клавдий, — остановил его я, — даже такой, как ты, не посмеет напасть на государственного чиновника при свете дня.

— Не тебе указывать мне, что я смею делать, а чего нет в своем городе!

Тогда я впервые в полной мере осознал, что Публий Клавдий безумен. Типичный представитель своего рода. Только в тот момент, когда его бандиты доставали спрятанные под одеждой кинжалы, я понял, что недооценил грозящую мне опасность. Даже Помпей не стал бы действовать против меня открыто, а Публий стал. Я потянулся за своим оружием, хотя и с некоторым опозданием.

— Прошу прощения, господин.

С этими словами Милон слегка отстранил меня в сторону, и не успел я и глазом моргнуть, как он вывел двух здоровяков Клавдия из строя, огрев одного из них правой рукой, другого левой — оба удара напоминали треск сломанной доски. Те рухнули наземь, точно два жертвенных быка под топором жреца. По их лицам так сильно хлынула кровь, что казалось, их отделали палицей с шипами, а не голыми руками — так тяжелы они были у Милона. Потом мой спутник, указав на трясущегося от гнева Публия, спросил:

— Его тоже?

— Нет, он патриций. Таких, как он, можно убить. Но унижения они достойно вынести не могут.

— Это еще кто такой? — прошипел Публий.

— О, прошу меня простить. Совсем позабыл о хорошем тоне. Итак, Публий Клавдий Пульхр, позволь тебе представить Тита Анния Милона, недавно прибывшего к нам из Остии. Нынешнего клиента Макрона. Милон, это Публий Клавдий Пульхр. Потомок древнего рода, произведшего на свет множество консулов и преступников. Я ничего не упустил, Клавдий?

Меня подмывало рассказать ему о том, что я вытворял с его сестрой. Просто чтобы проверить, не хватит ли его при этом удар. Останавливало меня лишь то, что события той ночи у меня в памяти запечатлелись отрывочно и не вполне отчетливо.

— Не рассчитывай, что на этот раз тебя вызволит семья, Деций. Прошло время детских игр. Те, кто не хочет играть всерьез, из игры выбывают. — Он метнул взгляд на Милона. — А тебе, парень, очень советую вернуться восвояси, в свою родную Остию. Рим — мой город!

Публий всегда говорил о Риме так, будто являлся его единственным хозяином.

Милон слегка ухмыльнулся.

— Знаешь, что я думаю? — произнес он. — Если я тебя сейчас убью, то избавлю себя от грядущих неприятностей.

— Только не в моем присутствии, — вмешался я. — Если какой-то глупец заслуживает смерти, это еще не значит, что его палачом должен стать ты.

Милон пожал плечами и снова усмехнулся, слегка покосившись на Клавдия.

— Ладно, с этим мы разберемся потом.

Публий мрачно кивнул:

— Да, потом.

Оставшийся путь до пристани мы одолели без приключений. Только по прошествии лет я вполне осознал, от скольких бед и несчастий я мог бы избавить мир, позволь я в тот день Милону убить Клавдия. Но будущее не знают даже авгуры. В лучшем случае они могут предсказывать волю богов, толкуя посланные ими знамения. Заглянуть в будущее способны разве что сибиллы, но их прорицания столь запутанны и сумбурны, что их невозможно понять. Кроме того, Клавдий тогда был для меня всего лишь помехой на пути, хотя и высокородного происхождения, а Милон — симпатичным молодым бандитом, хотя и подающим большие надежды.

Добравшись до реки, мы довольно быстро нашли баржу, которая должна была после разгрузки идти вниз по реке, и, взобравшись на борт, заняли места на носу. Вскоре разгрузка была закончена, и гребцы умело вывели баржу на стрежень, после чего следили лишь за тем, чтобы сохранять выбранное направление, предоставив выполнять реке прочую работу.

Путешествовать по Тибру для меня было куда приятней, чем сухопутным путем. Правда, дул влажный и холодный ветер, но от него не укроешься и на дороге. Кроме того, когда едешь верхом, быстро натираешь седалище. Я уже не говорю о том, что по обочинам Остийской дороги, равно как вдоль всех прочих больших дорог, окружающих город, рядами тянутся могилы, как будто всякому всаднику или путнику позарез необходимо иметь перед глазами подобное напоминание о смерти. Но это было бы еще полбеды. Могилы и без того навевают скорбь, а тут еще многие из усыпальниц были к тому же обклеены красочными объявлениями всякого содержания, начиная от предвыборных лозунгов и кончая сообщениями о предстоящих Играх и признаниями в любви.

Если же человек избирал водный путь, он был избавлен от столь вульгарного зрелища. Когда город остался позади, перед нашим взором предстали живописные маленькие фермы, меж которыми подчас встречались богатые деревенские дома, а то и крупные земельные владения с собственными причалами. После непрерывного городского шума и гама речное путешествие дарило истинное отдохновение. Ветер дул в спину, и на барже подняли единственный квадратный парус, так что мы стали двигаться еще быстрее и почти бесшумно, поскольку весла замерли в уключинах.

— Я хочу тебя спросить, — заговорил Милон. — Этот придурок Клавдий. Он такой же, как все? Я имею в виду большинство римских политиков. Они что, все ему под стать? Я уже как-то раз о нем слыхал. Говорят, он хочет стать трибуном.

Я рад был бы ответить ему «нет». Сказать, что Клавдий — не правило, а лишь досадное исключение, что большинство политиков являются добросовестными слугами государства и желают честно трудиться на благо Сената и граждан. Но к сожалению, этого я сказать не мог.

— Да, большинство такие, как он, — сказали. — Разве что Публий, быть может, более жестокий, более безумный.

Милон фыркнул.

— Я уже успел полюбить Рим. А теперь чувствую, что полюблю его еще сильнее.

До Остии мы добрались только к вечеру. Я имел весьма поверхностное представление о городе. Некогда мне довелось отправляться отсюда на службу в Испанию, но тогда друзья доставили меня на корабль таким пьяным, что это событие почти что изгладилось из моей памяти. Обратный же мой путь, более длинный, зато менее опасный, пролегал по суше. На этот раз я решил ближе познакомиться с этим городом. В свое время, когда я достигну определенного возраста, надеюсь стать квестором. А один из квесторов ежегодно приезжает в Остию, чтобы следить за поставками зерна. Бесчисленные войны опустошили италийские крестьянские хозяйства, а латифундии не оправдали возложенных на них надежд, поэтому нам ничего не оставалось, как полагаться на хлеб, ввезенный из-за моря.

Мы проплыли мимо большого морского порта, построенного в период ведения войн с Карфагеном и ныне пришедшего в упадок. Под его прохудившимися крышами, будто мертвые воины, надолго оставшиеся лежать на поле брани, громоздились боевые корабли. Несколько судов были в хорошем состоянии и стояли под исправными навесами со снятыми на зиму мачтами, рангоутами, парусами и такелажем. Когда мы проплывали мимо торговых причалов, Милон перечислил их, называя каждый по имени. Среди них были причалы Венеры, Вулкана, Купидона, Кастора и Поллукса и еще полдюжины других.

Самым выдающимся строением города был великий храм Вулкана — небесного покровителя Остии. Сойдя на берег, мы направились на городской форум, который украшали две замечательные бронзовые статуи Диоскуров, под покровительством которых находился Рим, а следовательно, и Остия. Между тем Остия выглядела привлекательней Рима. Хотя она была существенно меньше его по размерам и количеству жителей, улицы здесь были значительно шире, а большинство общественных зданий новей, и многие из них даже были облицованы блестящим белым мрамором. Прочие сооружения были построены преимущественно из кирпича. В Остии было не принято покрывать здания штукатуркой и побелкой. Местные жители предпочитали им замысловатую и впечатляющую на вид кирпичную кладку.

— Хотя уже поздно, — сказал Милон, — мы все же постараемся кое-что выяснить. Для начала давайте посетим театр.

Выйдя с форума, мы оказались на широкой улице, которая привела нас к месту назначения, показавшемуся мне несколько странным, если учесть цель нашего путешествия. Однако моим проводником был Милон, и я не стал ему перечить.

Театр был весьма импозантным каменным сооружением, облицованным мрамором, и имел полукруглую, в греческом стиле, форму. В Риме в те времена еще не было постоянных театров. Их заменяли крайне легко воспламеняющиеся деревянные постройки, в которых в жаркое время иногда заседал Сенат.

Насколько я мог заметить, все гильдии, братства и объединения, связанные с морской торговлей, размещались под трехъярусной колоннадой театра. Трудно было придумать более выгодное использование общественного помещения, разместившего в своих стенах сообщества, каждое из которых платило взносы на содержание здания. Когда мы проходили под сводами театра, я невольно залюбовался вьющейся вокруг здания мозаичной дорожкой, на которой напротив каждой гильдии была выложена картинка, отражающая род ее занятий. Так, скрещенные весла символизировали деятельность гильдии гребцов, амфоры — поставщиков вина, паруса — ремесленников, их производящих, и так далее. На одной из мозаик был изображен плывущий обнаженный мужчина. Я спросил у Милона, что это значило.

— Это ныряльщик, — пояснил тот, — который спасает имущество с затонувших кораблей. Гильдии спасателей здесь придается особая важность. Из-за штормов и кораблекрушений ежегодно тонет много судов, поэтому ныряльщикам и чистильщикам каналов скучать не приходится. Они никогда не остаются без дела. Работа у них опасная, но очень нужная. Поэтому люди этой профессии пользуются большим уважением.

— Еще бы. Могу себе представить.

Хотя Остию отделяло от Рима всего четырнадцать миль, они так разительно отличались друг от друга, словно находились на противоположных берегах моря.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Мы уже пришли, — ответил Милон, остановившись на мозаичном изображении трех богинь судьбы — Клото, Лахесис и Атропос.

— Интересно, что бы это значило? Уж, наверно, не то, что Остия получает грузы по воле судьбы.

Милон, запрокинув назад голову, затрясся от хохота. Ни разу в жизни я не слыхал, чтобы человек так заливался смехом, если не считать триумвира Марка Антония.

— Нет, здесь находится гильдия торговцев тканей, — наконец исторг из себя Милон.

Когда мы вошли, приказчик, который сидел за столом и перевязывал свернутые свитки, предвкушая грядущую трапезу, посмотрел на нас и сказал:

— Контора закрывается. Пожалуйста, приходите завтра… О, привет, Милон.

— Добрый день, Силий. Мы тебя не задержим. Это Деций Цецилий Метелл из римской Комиссии двадцати шести.

— Добрый день, господин, — поприветствовал тот меня.

В его тоне не было и тени заискивания. Ему прекрасно было известно, что на Остию мои полномочия не распространяются.

— Мы только хотели узнать, здесь ли еще обитает Гасдрубал. Где он теперь ведет свои дела?

— И всего-то? У него теперь другое место. На причале Юноны, между лавкой подержанных амфор и складом канатов.

— Знаю я это место. А занимается он все тем же?

— Ты имеешь в виду…

Силий провел краем ладони по горлу, словно хотел его перерезать. Очевидно, поняв, что означал этот жест, Милон кивнул.

— Да, он до сих пор их посредник в Остии, — добавил хозяин лавки.

— Хорошо, Силий, — сказал Мил он. — Спасибо тебе за помощь. Пошли.

И мы с Милоном покинули здание театра. Я мог бы обратиться с просьбой к квестору, чтобы он помог устроиться мне на ночлег, но мне совершенно не хотелось общаться с незнакомым человеком и к тому же давать ему кучу объяснений относительно целей моего приезда. Поэтому я предпочел спросить у Милона, не знает ли он какого-нибудь пристанища, где нам можно было бы остановиться.

— Есть тут одно такое место, — ответил юноша.

Вскоре мы уже входили во двор большого храма, что меня уже не удивило. В конце концов, если представительства гильдий в этом городе размещались в театре, почему бы гостинице не расположиться в храме? Однако, вместо того чтобы войти внутрь великолепного культового здания с колоннами, мы спустились по ступенькам вниз и тотчас оказались в гигантском подземном склепе, где за длинными столами сидели сотни мужчин и женщин. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Рим — город маленьких винных лавок и скромных по размерам таверн. Другое дело Остия. Внутри помещения горело пять или шесть очагов, одновременно служащих как для тепла, так и для освещения. Молоденькие прислужницы сновали между столами с подносами снеди и вина, которое было налито в большие кувшины.

Пока мы пробирались между столов в поисках свободного места, со всех сторон раздавались приветствия в адрес Милона. Обитатели заведения говорили на разных языках, среди которых я различил по меньшей мере дюжину. Представители каждой гильдии сидели за отдельным столом и были облачены в туники и головные уборы особого кроя и расцветки. За одним из них я заметил людей с такими же мускулистыми руками, как у Милона; за другим собрались мужчины с прилизанными волосами и широкими грудными клетками. Я про себя подумал, что они, должно быть, были ныряльщиками.

Наконец мы заняли маленький стол в самом углу комнаты. К тому времени мои глаза уже привыкли к скудному свету, и я смог разглядеть, что зал был высечен из цельной скалы, на которой стоял храм. К тому времени как слуги принесли нам большое плоское блюдо с пышущей паром рыбой, приправленными сыром и луком колбасками, хлебом, фруктами и кувшином вина, я успел задать Милону несколько вопросов относительно скалистой пещеры.

— Говорят, она находится здесь с самого основания города, — сообщил мне Милон. — Образовалась она естественным образом и первоначально использовалась в качестве склада. Потом ее расширили. Как-то раз жрецу во сне явился бог. — Он вздернул большой палец вверх, туда, где находился храм. — Это был Меркурий. Так вот он якобы повелел, чтобы в подполье открыли большую винную лавку.

— Говоришь, Меркурий? Что ж, разумно. Только бог барыша мог внушить своему жрецу мысль основать деловое предприятие под зданием храма. Верно, они и жилье сдают в аренду?

— За храмом у них есть недурные комнаты. Если ты не слишком разборчив в этих вопросах.

— Что ж, это весьма удобно.

Надо сказать, что для такого заведения, как эта таверна, вино оказалось совсем неплохим, а ее обитатели весьма интересными и разнообразными. Здешние моряки и барочники являли собой такую крепко сплоченную команду, какой я никогда не встречал в других местах. Несмотря на то что они были шумными и энергия била в них через край, никто из них не затеял ни единой драки. Это обстоятельство меня так удивило, что я даже не удержался, чтобы не спросить о нем у Милона. В ответ тот указал подбородком в сторону громадного бритоголового мужчины, сидевшего в углу на табурете, прислонив к стене дубинку из оливы.

— Порядок здесь поддерживают профессионалы. Помнится, мне самому тут довелось подвизаться вышибалой. Это было в межсезонье, когда для гребцов нет работы.

Последующие несколько минут мы предавались еде. После того как мы изрядно насытились, слуга отнес пустое блюдо и вместо него поставил чашу с фигами и орехами. Мы принялись их жевать, запивая вином. Милон принялся расспрашивать меня.

— Может, я сую нос не в свои дела, господин, — вдруг произнес Милон, — но мне кажется, что человеку твоего ранга не пристало посещать какого-то пиратского посредника.

— Да, — согласился я, — это не входит в мои повседневные обязанности.

— А этот человек, Клавдий, — продолжал Милон, — почему он пытался заставить тебя прекратить расследование?

— А что, собственно говоря, тебя интересует? — в свою очередь спросил его я. — Почему ты спрашиваешь?

Глаза у него расширились, как будто мои слова его незаслуженно оскорбили.

— Как почему? Да потому, что я такой же гражданин, как твой приятель Клавдий. И меня так же заботит судьба моего государства.

Он довольно долго сохранял на лице гримасу обиженной невинности, после чего вдруг прыснул со смеху, который был столь заразительным, что я невольно присоединился к нему. Несмотря на дерзость его поведения, Милон обладал такой легкой и располагающей манерой общения, что я не заметил, как стал рассказывать ему всю историю целиком. Разумеется, некоторые эпизоды мне пришлось из нее выпустить, например небезызвестную встречу с Клавдией и Хрисис. Я не видел никакой необходимости ее обнародовать, какой бы загадочной она ни казалась даже мне.

Посвятив Милона в курс дела, я, как ни странно, ощутил огромное облегчение. Ни одному из людей моего социального положения я довериться не мог. А большинство тех, кто на общественной лестнице стоял выше меня, проявлял к моему расследованию какой-то нездоровый интерес, словно в нем крылась тайна, которую мне было не дозволено знать. Поведав Милону обо всех моих несчастьях и сомнениях, я как будто очистил атмосферу от дурманящих ум фантазий. Мой молодой собеседник, ко всему прочему, оказался хорошим слушателем. Во время всего рассказа он был предельно внимателен и перебивал меня вопросами только тогда, когда хотел кое-что уточнить относительно политического положения таких публичных деятелей, как Цезарь, Клавдий, Гортал и даже Цицерон.

— Так, — произнес он, когда я завершил свое повествование. — И на этом история об украденном амулете завершилась?

Я снова поразился тому, как быстро он схватывал суть дела.

— Нет, она еще не закончилась. Потому что амулет своего рода ключ, который может отпереть эту шкатулку с тайнами.

— Тебе следует вести себя поосторожнее с такими шкатулками. Вспомни Пандору. Или товарищей Улисса с мешком ветров.

— Как же, прекрасно помню. Мне не нужно лишний раз напоминать о грозящей опасности. Однако, немного приоткрыв крышку тайника, я не намерен останавливаться, не добравшись до его дна.

Довольный удачно найденной метафорой, я отхлебнул очередной глоток вина — чудесного дара бога Меркурия, когда меня внезапно пронзила одна мысль:

— Интересно, в самом ли деле в статую Лукулла несколько дней назад попала молния? Не мог бы ты это как-нибудь выяснить?

— Да как же это могло случиться? — удивился Милон. — Такой статуи никогда в помине не было. Помнится, несколько лет назад этот город решили удостоить чести, установив в нем бронзовое изваяние Лукулла. Но никто так и не выделил на него средств. Поэтому дальше возведения мраморного пьедестала на причале Юноны дело не дошло.

— Ну конечно. Как же я об этом сразу не догадался! Из этого следует, что Клавдий сам сочиняет знамения.

— К подобным средствам всегда прибегали политики в борьбе за власть, — задумчиво произнес Милон. — Достаточно всего лишь распространить фальшивые слухи об ужасных знамениях, касающихся твоего соперника. Никто не станет разбираться, правда это или нет.

Я в некотором недоумении пожал плечами.

— Значит, это еще один род лжи, порочащей их деятельность, и без того отягощенную ею.

— Странно, — продолжал размышлять Милон, — что даже после восстания Сертория они не собираются порывать с пиратами. Морские разбойники обожают щекотать нервы и хлестать римлян по щекам. Помню, в прошлом году, когда они проходили мимо наших берегов, их паруса было видно с причалов. Причем плыли они так беззаботно, точно им нечего было опасаться. А наш доблестный флот стоял в порту, ничего не предпринимая.

— Какой позор! — возмутился я. — Я бы не удивился, если бы узнал, что кое-кто дает взятки, чтобы наш флот бездействовал, позволяя пиратам свободно орудовать в окрестностях Рима.

Зачерпнув горсть орехов, Милон отправил их в рот, после чего запил вином.

— Сомневаюсь. Дело в том, что эти пираты не слишком трепещут перед римским флотом даже в его полном составе. Поэтому не вижу никакого смысла платить за то, чтобы от него отделаться.

— Ты прав. А не собираются ли они нанять пиратов, чтобы использовать в качестве дополнительного флота? Такие случаи неоднократно имели место в прежние войны.

В глубине моего сознания — там, где обычно гнездились мои худшие подозрения, — уже начала обретать очертания новая мысль.

— Нет, — пробормотал я, — даже они до этого не опустятся.

Глаза Милона загорелись неподдельным любопытством.

— Ты, кажется, уже убедился, что существует не так уж много вещей, до которых они не дерзнут опуститься. Тогда что же тебя в их поведении удивляет? Вернее сказать, почему ты что-то в их поведении считаешь невероятным?

— Нет, я даже говорить об этом не хочу. Оставим эту тему до тех пор, пока у меня не будет доказательств.

— Как скажешь. Может, пойдем присмотрим комнату для ночлега?

— Да, пожалуй, пора идти.

Только поднявшись на ноги, я ощутил всю глубину своей усталости. Наконец-то подошел к завершению невероятно долгий и исполненный множества событий день, начавшийся с тяжкого пробуждения в наркотическом дурмане в любовном гнездышке Клавдии. В этот день произошло убийство Павла, я получил практический урок удушения у Асклепиода, потом столкнулся на улице с Клавдием и его головорезами, после этого приплыл по реке в Остию и, совершив небольшую прогулку по городу, закончил знакомство с ним в подземной таверне. Самое время было подумать об отдыхе. Выбравшись на свежий воздух, мы с Милоном отыскали жреца, который показал нам комнату, и я, даже не став ее разглядывать, просто рухнул без сил в кровать и тотчас забылся сном.


ГЛАВА 6 | Королевский гамбит | ГЛАВА 8