home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 8

Пробудившись наутро, я чувствовал себя несравненно лучше. Сквозь застекленную дверь сочились первые солнечные лучи — предвестники рассвета. За нею явственно вырисовывались очертания мужчины, стоявшего, облокотившись на балюстраду. Вскочив с койки, я отыскал таз с водой и щедро из него плеснул себе в лицо. Когда я вышел на галерею, Милон обернулся ко мне и сказал:

— Ты встал как нельзя вовремя, господин. Розовоперстая Аврора как раз покидает свою постель, в которой она нежилась со своим мужем Тифоном, или как там его зовут.

— А ты ранняя пташка, как я погляжу, — ответил я.

Мы стояли на галерее четвертого этажа, которая тянулась вдоль фасада здания. Как ни странно, у меня совершенно не отразилось в памяти, как мы прошлой ночью поднимались по лестнице. С нашего места открывался великолепный обзор окрестностей. За крышей храма виднелась гавань, располагавшаяся всего в нескольких сотнях шагов от нас. Набирающий силу свет выявлял в ней множество новых очертаний, а свежий ветер доносил до нас дыхание моря. Городские рынки, словно приступая к очередному подношению богам, посылали в небо свой привычный гул. От большого храма Вулкана вздымалась струя дыма: очевидно, совершалось утреннее жертвоприношение. Пора было начинать очередной долгий день, исполняя свой долг перед Сенатом и народом Рима.

— Пошли, — обратился ко мне Милон.

Мы спустились по шатким ступенькам и направились к причалу Юноны. По дороге мы остановились только раз, чтобы побриться у уличного цирюльника. Моего спутника то и дело кто-то окликал, чтобы поприветствовать, и я в недоумении задавал себе вопрос, что заставило его оставить город, в котором он обрел столь широкую известность. Должно быть, Остия для него стала слишком мала, решил про себя я.

Нужную нам лавку мы отыскали без труда. Она располагалась, как нам и сказали, между судовым помещением и заведением торговца подержанными амфорами, от которых, кстати говоря, невообразимо несло вонью прокисшего вина. Внутри лавки Гасдрубала запах был довольно приятный, хотя и несколько странный. Я определил, что его источали ткани, выкрашенные пурпурной краской. Она была особо популярна на Востоке, а в Риме использовалась главным образом для окрашивания широкой каймы на сенаторских туниках и узкой — на туниках всадников. Наряд, целиком окрашенный в пурпурный цвет, подобный тому, какие носили этрусские правители, разрешалось надевать только в честь празднования Триумфа полководца-победителя. Не то чтобы это было непременным условием украшения одеяния в такие дни, но на Италийском полуострове было множество старых служителей культа, которые выдвигали особые требования к облачению, и Гасдрубал, по всей вероятности, строил свое дело преимущественно на том, чтобы обеспечить их потребности.

Гасдрубал стоял напротив своей лавки, поправляя некоторые из самых дорогих тканей, чтобы показать их в наиболее выгодном свете. Увидев нас, он улыбнулся, но когда в одном из нас узнал Милона, улыбка его заметно померкла. Это был долговязый, мрачный на вид мужчина с черной заостренной бородой. На голове у него был колпак — такие обычно носят представители его народа.

— Добро пожаловать, мой старый друг Тит Анний Милон. А также ты, господин…

Он вопросительно замолчал.

— Я Деций Цецилий Метелл из Комиссии двадцати шести, а также Комиссии трех римского района Субуры. — Надеясь, что длинным перечислением своих должностей впечатлил его, я продолжал: — Я расследую безвременную смерть твоего бывшего коллеги, Парамеда из Антиохии.

— О да, как же. Я слышал, что он умер. — Гасдрубал сделал несколько сложных движений руками, не иначе как призванных умиротворить духов смерти или какого-то злого восточного бога. — Мы были с ним коротко знакомы. Чисто деловые отношения. Тем не менее я искренне скорблю о его кончине.

— Дело в том, что его кончина не была ни случайна, ни добровольна. Именно этим и объясняется необходимость моего расследования.

— Я целиком к твоим услугам.

Приложив руку к груди, Гасдрубал отвесил мне низкий поклон.

— Отлично. Сенат и народ Рима будут тебе за это весьма признательны. — В выражении любезности я не уступал самым медоточивым восточным купцам. — Какого рода дела связывали вас и Парамеда с пиратами?

— Обычно это касалось переговоров о выкупе. Случалось, что пираты захватывали корабль или нападали на поместье, в котором жила какая-нибудь важная персона — богатый купец или даже, — он позволил себе тихонько хихикнуть, — простите меня, римский магистрат. Если родственники такой персоны, его гильдия или сообщество находятся в районе Рима или Остии, то один из нас должен был взять на себя переговоры о передаче выкупа. Многие мореходные гильдии в Остии, например, содержат специальную казну для выкупа их членов, захваченных пиратами. В большинстве случаев его сумма зависит от того, кто захвачен в залог: купец-хозяин, или кормчий, или еще кто. В случае с богатой или важной персоной она определяется путем договора между заинтересованными сторонами.

— Ясно. Тебе или Парамеду случалось вести переговоры между пиратами и гражданами Рима по каким-нибудь крупным или особенным сделкам?

— Особенным? — с недоумением переспросил он. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, скажем, несколько лет назад, во время восстания Сертория в Испании, между ним и правителем Митридатом Понтийским было достигнуто определенное соглашение, при котором пираты выступали в качестве посредников. Кто-нибудь из вас принимал участие в нем?

В знак протеста он широко развел руками. Его беспрестанная жестикуляция начинала действовать мне на нервы. Хорошо, что римляне не сопровождают свою речь подобными телодвижениями.

— Эта сделка находилась далеко за пределами моих полномочий. Мы всего лишь местные посредники и к пиратскому сообществу не принадлежим. Сомневаюсь, чтобы кому-то из нас вообще могли доверить дело подобной важности.

Его слова повергли меня в разочарование.

— А Парамед? — спросил я.

— Тоже маловероятно. Он служил посредником дольше меня. И не только в этих краях, но и в других местах Средиземноморья. — На мгновение он запнулся. — Конечно, если бы римлянин захотел привлечь одну или несколько пиратских флотилий к подобному делу, он мог бы вполне использовать для установления первоначальной связи с ними кого-нибудь из нас.

Это было уже лучше.

— И что же, тебя использовали?

— Лично мне никогда не выпадал подобный жребий. А насчет Парамеда ничего сказать не могу.

— К сожалению, сам он тоже не может за себя ничего сказать. Ты, часом, не слыхал, кто вел переговоры от имени пиратов во время тайного сговора между Серторием и Митридатом?

Это был грубый ход, но я решил, что игра стоит свеч.

— Капитаны пиратов, как правило, люди своенравные. Это большая редкость, когда кому-то из них позволяется выступать в роли посредников в сделке, касающейся объединения флотилий. Для ведения переговоров они обычно нанимают людей образованных, имеющих высокое положение в обществе. Думаю, что в упомянутом вами случае эту роль выполнял молодой Тигран, сын армянского правителя.

Должно быть, весть подействовала на меня так сильно, что это отразилось у меня на лице.

— Господин, что с тобой? — осведомился Гасдрубал.

— Со мной все в порядке. Мне даже лучше, чем ты можешь себе вообразить. Гасдрубал, позволь мне тебя отблагодарить от имени Сената и народа Рима.

Он просиял в ответ:

— Не забудь обо мне, когда станешь претором и тебе понадобится пурпурная кайма на тоге.

— И последний вопрос, если позволишь. Во время восстания рабов Спартак договорился с пиратами, чтобы те переправили его войско из Мессины в какое-то место. Точно не знаю какое. В назначенный день пираты не явились. Кто-то их подкупил.

Очевидно, Гасдрубалу стало не по себе.

— Да, — неуверенно произнес он. — Хотя это на них совсем не похоже. В последний момент отступать от данного слова.

— Нравственная сторона дела меня мало интересует, — сказал я. — Мне хотелось бы знать другое. Вел ли Тигран те переговоры?

Погладив бороду, тот кивнул:

— Да.

Я встал, собираясь уходить.

— Гасдрубал, если мне придется покупать пурпур, я буду приобретать его только у тебя, — на прощание заверил его я.

Провожая нас, купец вновь разразился бурными возгласами, щедро сопровождаемыми жестикуляцией.

— К причалам, — сказал я Милону, когда мы вышли на улицу. — Я должен вернуться в Рим как можно скорее.

— Будет сделано, господин. В такой ранний час нетрудно поймать баржу, идущую вверх по реке. — Он усмехнулся, словно им все уже было устроено. — Ну, что скажешь? Не зря мы с тобой сюда прокатились?

— Не зря, — согласился я. — Кажется, кое-что начинает вырисовываться. Все оказалось даже хуже, чем я предполагал. Они оба в этом замешаны, Милон. Не только Помпей, но и Красс.

На причале Юноны мы и минуты не потратили на то, чтобы договориться о местах на барже, груженной амфорами с сицилийским вином. И это я счел большой удачей, поскольку никакие обстоятельства не заставили бы меня плыть на судне, перевозящем рыбу. Едва мы уселись на носу баржи, как та отчалила, и мы двинулись вверх по реке к ее устью, которое покинули прошлым вечером. Какое-то время Милон свысока поглядывал на гребцов, затем обратил свое внимание на меня.

— Вряд ли мне хотелось бы находиться в твоем окружении, — произнес он. — Человек, наживший себе врагов в лице сразу двух консулов, притягивает молнию, как крыша храма. Почему ты думаешь, что Красс тоже замешан в этом деле?

— Потому что именно Красс в Мессине окружил Спартака. Заключив соглашение со Спартаком, Тигран сразу бросился к Крассу — а что, если тот предложит ему больше?

— Но ведь Помпей тоже сражался против армии рабов, — заметил Милон.

Я покачал головой.

— Это было несколько позже. Когда Спартак находился в Мессине, Помпей только возвращался из Испании. Он участвовал в сражении с отрядом Крикса, когда тот прорвал заслон, которым Красс окружил полуостров. Кроме того, нетрудно догадаться, кто находился в более выгодном положении, чтобы подкупить целую пиратскую флотилию. Красс, как известно, невероятно богат. А Помпей в то время почти все свое состояние промотал, ублажая своих солдат.

— Если так, то, пожалуй, ты прав, — согласился Милон. — Однако восстание рабов случилось в прошлом году. А бунт Сертория — несколько лет назад. Какое отношение и то и другое имеет к тому, что сейчас происходит в Риме?

Я прислонился спиной к тюку мешковины, которым были обернуты большие кувшины с вином.

— Пока не знаю, — признался я. — Хотя у меня есть некоторые подозрения. Идейный вождь пиратов (назовем его Дипломат) в настоящее время находится в Риме. А сейчас, как известно, остается месяц до истечения срока полномочий тех двух консулов, с которыми он прежде имел дело. Бывший пиратский посредник в Риме Парамед несколько дней назад был убит. Это тоже непростое совпадение.

— К тому же Тигран гостит в доме твоего друга Клавдия, — добавил Милон.

Все это, вместе взятое, скорее говорило в пользу заговора, чем против него, что весьма порадовало моего спутника.

— Но какое отношение к делу имеет убийство Павла? — осведомился он.

— Это как раз мне и предстоит выяснить, — ответил я.

Я с большим неудовольствием вспомнил о паланкине, который обнаружил в кладовой у Клавдии и который видел вскоре после посещения дома Павла.

— Возможно, все дело в том, что он был богат. И не исключено, что даже не уступал в богатстве самому Крассу. Этого вполне достаточно, чтобы возбудить подозрения. Насколько я себе представляю, Парамеда убил Синистр. Того, в свою очередь, убрали, чтобы он не сболтнул чего лишнего.

— Вполне вероятно, что он пытался шантажировать своего нанимателя, — заметил Милон.

— Эта версия мне еще больше нравится. Так или иначе, но он был больше никому не нужен. Теперь мне нужно выяснить, кто выкупил его из школы Статилия и сделал свободным тогда, когда это было запрещено законом. Из всего этого следует, что разрешивший подобную сделку претор тоже был замешан в деле.

Милон хмыкнул:

— Этак ты в него втянешь чуть ли не половину Сената.

— Может, к этому все и идет, — под стать его замечанию парировал я, хотя, если рассудить, мой ответ был шутливым лишь наполовину.

— Остается только похищенный амулет.

— Для меня это самая большая загадка. Пока не найду его, не смогу понять, какое значение играла эта вещица.

На некоторое время мы погрузились в молчание, любуясь рекой. Попутного ветра, придававшего нам скорость, не было. Зато нам приятно ласкали слух ритмичные напевы гребцов, которым вторили мелодичные удары весел и всплески воды.

— Послушай, Милон, — обратился я к своему провожатому. — Как случилось, что крепкий молодой гребец из Остии прибыл в наш город с древним прекрасным именем Анний?

Откинувшись назад, он постучал пальцами по затылку.

— Мой отец, Гай Папий Цельс, имел поместье южнее этих мест. Дела наши шли неважно, и когда мне исполнилось шестнадцать, я сбежал на флот. Мама моя была родом из Рима. Она всегда с восхищением рассказывала мне об этом городе. Говорила, что он большой и богатый, что любой приезжий в нем может стать великим человеком. Поэтому когда в прошлом году я приехал в Рим, то взял себе имя отца моей матери, Тита Анния Луска. Даже живя в Остии, я имел полноправное римское гражданство. И был приписан к городскому округу. Я могу посещать плебейский совет и Собрание центурий. Но больше предпочитаю изучать политическую деятельность на уровне улицы под патронажем Макрона.

— И на уровне Сената под покровительством меня.

Он снова осветил меня лучезарной улыбкой.

— Ты прав. И чем больше я узнаю о политике в верхах, тем больше она напоминает мне уличную.

Обратное путешествие по вполне очевидным причинам заняло у нас больше времени, чем вниз по реке. Из-за недавних дождей уровень воды поднялся, а течение стало более быстрым, чем бывает обычно в это время года. В довершение всего беспрестанно дул встречный ветер. Мы могли бы дойти до Рима пешком по Остийской дороге, потратив на весь путь около четырех часов. Вместо этого мы прибыли в город, когда уже почти стемнело, но зато не стоптали себе ноги.

— Мне нужно нанести несколько визитов, — сказал я Милону, — но уже слишком поздно. Ничего. День и так выдался плодотворный.

Между тем моего спутника не слишком порадовал наш поздний приезд.

— Я рассчитывал вернуться раньше. — Его глаза подозрительно шарили по речным причалам. — А сейчас нам может не поздоровиться. Уже почти темно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю о Клавдии. У него было два дня, чтобы залечить свою раненую патрицианскую гордость. Вполне возможно, нам придется с ним встретиться, не добравшись до дома.

Это обстоятельство я совсем упустил из виду. Если он не отказался от намерения помешать мне в расследовании, то он вполне мог поставить своих людей у Остийских ворот или разместить их где-нибудь у причалов. Я был, как прежде, вооружен, а Милон, судя по всему, особенно в том не нуждался. Но нас было только двое, поэтому численно превзойти нас было несложно. Меж тем для таких политических авантюристов, как Клавдий, ничего не стоило содержать свиту из двадцати или тридцати головорезов. В случае надобности он мог с таким же успехом собрать банду из двухсот и более человек. Разумеется, тогда он лишь начинал разворачиваться на этом поприще, и все же я был уверен, что нас разыскивала по меньшей мере дюжина его людей.

— Жаль, что мы не прихватили из Остии плащи с капюшоном, — сказала. — Сейчас бы эта маскировка пришлась нам как нельзя кстати.

— Если достаточно стемнеет, они могут нас не заметить.

Лично я был в том далеко не уверен. Какая разница, насколько темны римские улицы?

— Кое-кто в городе видит в непроглядном мраке не хуже кошки. И доказательство тому — ночной взломщик в моем доме, равно как убийца Синистра и Павла. Все три преступления были совершены в кромешной тьме.

— Может, это было привидение. — Я не совсем понял, шутит Милон или говорит серьезно. — Хотя я ни разу не слышал, чтобы призраки кого-нибудь задушили или что-то украли. Не говоря уже о том, чтобы интересоваться политикой. Нет, здесь орудовал кто-то покрепче.

Сумерки сгустились почти мгновенно, как всегда происходит в конце года. Мы еще не выбрались из порта, как на небе выступили звезды, но луна еще не взошла. Неподалеку от нас ошивались какие-то бродяги. Но разве разберешь, ищут они кого-нибудь или нет? По трапу мы взобрались на пристань и стали пробираться через складские помещения на улицу, настороженно прислушиваясь к каждому шороху вокруг.

— Я провожу тебя до дома, — предложил Милон.

— Спасибо тебе, — поблагодарил его я.

В моем положении глупо было поддаваться голосу гордости, упрямо твердившему мне идти домой одному.

— Если хочешь, можешь остаться на ночлег у меня, — сказал я своему провожатому.

В ответ он лишь молча покачал головой — жест, почти не различимый во мраке, который сгущался с каждым нашим шагом:

— Им нужен ты, а не я. Меня никто не тронет.

Мы двигались на ощупь, как слепцы. Тусклый свет звезд выхватывал из мрака блеклые очертания крупных зданий и слабо поблескивал на мокрой после недавнего дождя мостовой. Когда Милон тронул меня за плечо, от неожиданности я вздрогнул. Слегка подавшись вперед, он тихо шепнул мне на ухо:

— За нами кто-то идет.

От моего дома нас отделяло еще несколько улиц.

Бесшумно пошарив руками у пояса, правой я нащупал и выхватил кинжал, а левой — бойцовскую перчатку. Мы одолели еще часть пути, когда последовало следующее чуть слышное предупреждение Милона:

— За нами шли четверо. Теперь их двое. Остальные пошли в обход, чтобы встретить нас с другой стороны.

Кем бы ни были наши преследователи, я был уверен, что проводником у них был тот, кто обладал зрением кошки. Хотя я тоже слышал, что за нами охотилось несколько человек, но сосчитать их так, как это сделал Милон, я не мог. Я уже не говорю о том, что он явно превосходил меня в понимании обстановки и умению выпутываться из любой уличной заварухи.

— Давай повернем назад и встретим сначала тех, что идут у нас по пятам. А потом уж примемся за остальных.

— Хорошая мысль, — согласился я.

Мы развернулись, и я уже слышал приближение наших преследователей, когда вдруг их шаги замерли. Не иначе как они обнаружили, что мы остановились. Был слышен их шепот, вероятно, они совещались, как поступить дальше.

— Пошли, — решительно скомандовал Милон, бросаясь вперед.

В следующий миг послышались звуки борьбы. Очевидно, Милон схватился с одним из наших преследователей, и я вслепую бросился ему на помощь, сжимая в руке кинжал. Я чувствовал, что второй враг где-то рядом, но не мог разобрать, где именно он притаился, поэтому боялся пускать в ход оружие, дабы ненароком не задеть им Милона. Вдруг мне в лицо ударил резкий винный перегар, смешанный с ядреным запахом чеснока, и я тотчас различил того, кто этот дух источал. Я понял, что это была моя мишень. Едва она мелькнула в тусклом отблеске звезд, как я незамедлительно сделал выпад правой рукой вперед. Каким-то образом мне удалось отбить в сторону меч — в этом добрую службу мне сослужила бронзовая пластинка моей бойцовской перчатки, — и в тот же миг мой кинжал вонзился в цель.

В минуты отчаяния, когда необходимо действовать незамедлительно, мы как будто утрачиваем чувство реальности происходящего. Время для нас обретает совершенно иное значение. Когда мой противник рухнул наземь, я развернулся, увлекаемый его падающим телом, и вдруг увидел приближающееся ко мне сзади слабое расплывчатое свечение, похожее на мерцающие болотные огоньки, заманивающие доверчивых путников в топь. В то мгновение я был уверен, что нас преследует призрак. Но чей? В последнее время их ряды неуклонно и значительно пополнялись.

У меня за спиной Милон продолжал бороться со своим противником, о чем свидетельствовали звуки ударов и приглушенное кряхтение, которые они оба исторгали. К этому времени подоспели те двое, что пошли в обход. Схватив одного из них за одежду, я потянул его к себе, полагая, что это была туника. Я тащил человека, пытаясь дотянуться до него своим кинжалом. На самом деле оказалось, что я всего лишь сдернул покрывало с фонаря, который тот нес в левой руке, а правой держал меч.

Рядом с этим человеком я увидел еще одного, стоявшего пригнувшись к земле, а за ними — третьего, едва заметного во мраке ночи. Выходит, их было пятеро. И превосходный слух Милона немного его подвел.

Недолго думая, я набросился на человека с фонарем, полагая, что светильник будет мешать ему драться и я смогу воспользоваться своим преимуществом. Однако мой противник швырнул лампу в сторону и двинулся на меня. Огонь в фонаре продолжал гореть, озаряя улицу мерцающими вспышками света и придавая грубой сцене нашего побоища еще большую жестокость и нереальность. Однако меч, который коснулся меня, оказался более чем реальным. И не уклонись я вовремя в сторону — при этом я наткнулся то ли на Милона, то ли на его противника, — не спасти мне было бы моего живота. К счастью, потроха мои остались целы и невредимы, хотя меч все же успел оставить ощутимую отметину у меня на боку. Полоснув кинжалом по плечу моего обидчика, я резко приблизился и левой рукой огрел его по челюсти так, что раздался хруст кости. А потом для верности, пока тот не успел упасть, всадил в него клинок. Никогда нельзя считать, что раненый враг окончательно вышел из схватки.

Когда мой противник свалился наземь, я обернулся к Милону и увидел, что тот к этому времени уже взялся за второго бандита. Нашего пятого преследователя нигде не было видно.

— Возьми фонарь, — велел мне Милон, придавив ногой к земле своего врага.

Я поднял светильник за поддерживающее кольцо и осторожно, чтобы не загасить пламя, открыл створку и острием кинжала приподнял фитиль из масляной емкости, поджидая, пока огонь разгорится. Затем подошел к Милону, тот крепко держал бандита, у которого из груди торчала рукоять сики. Очевидно, он был сражен своим же оружием. Остальные трое, по-видимому, тоже были мертвы. Поблизости валялись короткая и длинная сики и даже короткий обоюдоострый меч. Он отличался по размерам от оружия легионеров, у которого был узкий и длинный клинок, что напоминало чересчур большой кинжал. Меч, такой как этот, был в ходу у римских воинов сотню лет назад, а в наше время его можно было встретить только на арене для боев. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Рим наводнили вооруженные подобным оружием банды, и до них почти никому не было никакого дела.

Тот человек, которого держал ногой Милон, являлся типичным представителем одной из них. Это был мужчина крепкого телосложения, с весьма ограниченным числом извилин в мозгу. По его лицу невозможно было угадать возраст, ибо оно, подобно карте, было исчерчено множеством шрамов и отметин, преимущественно нанесенных бойцовскими перчатками, что было характерно для борцов, а не гладиаторов. Последние, как правило, были все же умнее.

— Полагаю, этому парню есть что нам рассказать, господин, — сказал Милон, заломив жертве назад руку, чем исторг из него стон.

— Хорошо, — ответил я.

Присев на корточки рядом с бандитом, я высоко поднял над ним фонарь. Мне сразу стало ясно, что он долго не протянет, поэтому я поспешил с расспросами:

— Кто тебя нанял?

— Клавдий, — простонал тот, когда Милон в очередной раз жестом побудил его к ответу. — Он сказал, что у тебя на шее будет желтый шарф.

Угораздило же меня надеть такой яркий предмет туалета, печально отметил про себя я, касаясь его рукой. Рассуждал о маскировке, а сам не подумал, что лучшего опознавательного знака, чем столь яркий шарф, даже вообразить трудно.

— Кто вас вел этой ночью, свинья? — спросил Милон. — Кто направлял вас, когда вы шли по темным улицам, следя за нами?

— Какой-то юнец. — Судя по всему, у него не было большого желания продолжать разговор, пока Милон не вдохновил его на большее красноречие. — Он не из наших мест. Видать, азиат, судя по акценту. Он сказал, что знает, как выглядит нужный нам человек. Весь день караулил вас. Ходил взад-вперед, то от реки к Остийским воротам, то обратно. А когда ворота закрылись на ночь, пришел к нам в порт. В это время как раз подплыли вы. И он нам вас показал. Потом повел по улице в обход навстречу вам. Хотя не было видно ни зги, ему было идти все равно что днем. Не иначе как этот мальчишка зрит пальцами ног.

Последние слова он проговорил чуть слышно.

— Хорошо, — освободив его руку, произнес Милон. — Все, что нам нужно, мы узнали. Что теперь будем делать, господин?

— Оставим их здесь. Пусть с ними разбираются ночные дозорные. Я включу его показания в свой отчет, когда буду завершать это дело. Сейчас на это у меня нет времени. Пошли ко мне.

Теперь, когда мы запаслись фонарем, одолеть остаток пути до моего дома нам не представляло никакого труда.

— Здесь я тебя покину, господин, — произнес Милон, когда Катон открыл нам дверь.

— Я никогда не забуду, как ты мне сегодня помог, — сказал я на прощание. — В этом путешествии ты был для меня не просто проводником. Ты сослужил мне большую службу.

— Пустяки. Постарайся не забыть обо мне, когда станешь влиятельным магистратом. — И юноша растворился во мгле ночи.

Тогда я подумал, что Милон намекал на необходимость вызволить его из беды, если он когда-нибудь предстанет передо мной в суде. Но я ошибся. Этот молодой человек оказался птицей более высокого полета.

Катон, как всегда, принялся меня отчитывать за позднее возвращение и сомнительного вида приятелей. Пропустив его слова мимо ушей, я направился прямиком в свои покои, велев ему принести что-нибудь поесть, таз с водой и чистые полотенца. Продолжая ворчать, он начал исполнять приказания. Когда он принес мне все, что я просил, я отправил его спать, закрыв за ним дверь.

Содрав с себя тунику, я внимательно, насколько позволял мне это сделать тусклый свет лампы, изучил полученное в схватке ножевое ранение. Хотя на вид ничего особенного в нем не было, я едва вытерпел жжение, когда усиленно промывал его вином. Затем я перевязал рану при помощи сложенного полотенца, прикрепив его к себе полосками ткани, вырезанными из туники. И решил про себя, что поутру непременно пойду к Асклепиоду, чтобы он осмотрел меня.

Долгое путешествие вкупе с приключением, происшедшим на улицах Рима, изрядно меня вымотали. Я это понял только тогда, когда, сев на кровать, стал с трудом запихивать в пустой желудок пищу. Мне не раз случалось быть раненным в бою, но в стычках такого рода участвовать раньше не доводилось. Очевидно, последствия внезапного и неожиданного нападения повергли меня в тоску и меланхолию. Особенно удручало меня то обстоятельство, что на мою жизнь покушались те, что сами являлись отбросами общества, самыми отъявленными мерзавцами, каких только можно вообразить.

Не мог я смириться и с тем, что мальчишка-взломщик опять ускользнул у меня из рук. Только он мог привести меня к амулету, похищенному из моей спальни. При этом я взглянул на окно, чтобы убедиться, что декоративная бронзовая решетка, которая была установлена по моему заказу, цела и невредима. Судя по внешнему виду, она стоила потраченных денег. Тем не менее я уже начал верить в то, что в моей комнате орудовало некое сверхъестественное создание и его не смогут остановить никакие преграды.

Морщась от боли, я лег в постель и закрыл глаза. Прошел еще один день, за который мне удалось многое прояснить, но этого, к сожалению, было еще не достаточно.


ГЛАВА 7 | Королевский гамбит | ГЛАВА 9