home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА 9

На следующий день я сел писать письмо. С того дня, как мне повстречался паланкин с весталкой, меня не переставали одолевать тревожные мысли. Поначалу я проиграл в уме возможные варианты развития событий, но потом их отбросил: уж слишком кощунственными казались они мне, не говоря уже о том, что совершенно не вписывались в рамки закона. Однако со временем я был вынужден снова к ним вернуться, ибо уже не сомневался, что под удар поставлено благо Республики. Кроме того, моей жизни грозила смертельная опасность, а такие обстоятельства придают отношениям человека с богами совершенно иной оборот.

«Досточтимая тетушка, — начал свое послание я. — Тебя приветствует безвестный племянник Деций Цецилий Метелл. Буду тебе весьма признателен, если ты позволишь нанести тебе визит при первом удобном случае. Мое намерение повидать тебя продиктовано двумя причинами. Во-первых, я слишком долго пренебрегал своими семейными обязанностями по отношению к тебе. Во-вторых, ныне мне поручено вести дело государственной важности, в котором, смею надеяться, ты не откажешь мне помочь. Если не сочтешь мою просьбу за дерзость, пожалуйста, отправь ответ с моим посыльным».

Я свернул папирус в рулон и, скрепив его восковой печатью, сверху надписал: «Почтенной госпоже Цецилии Метелле. Передать лично в руки».

После этого отдал свиток мальчику-рабу, которого нанял у одного из своих соседей, и велел ему доставить послание в Дом весталок и подождать ответа. Юнец понесся во всю прыть исполнять приказание, очевидно размышляя над тем, какого рода его ждет вознаграждение. Когда приходится прибегать к услугам чужих невольников, обыкновенно таковое бывает достаточно щедрым.

Капитан ночного дозора доложил о четырех трупах, найденных утром на улицах города. Однако я решил с ними повременить. Во-первых, потому, что по всем признакам они были жертвами уличной драки. А во-вторых, я имел полное право сослаться на убийство Павла, расследование которого, учитывая сложившиеся обстоятельства, не терпело промедления. Кроме того, смерть четырех разбойников, скорей всего, не достигла бы Сената даже в качестве слухов. Единственное, что от меня требовалось, это вычеркнуть их имена из списка получателей зернового пособия, если они были вольными гражданами. Вряд ли в ближайшие три дня мог кто-нибудь объявиться, чтобы опознать их личность. Поэтому, скорей всего, оборванцев похоронят в братской могиле, и больше о них не вспомнит ни одна живая душа.

Насилу завершив утренние обязанности, я поспешил в школу Статилия, чтобы повидаться с Асклепиодом.

— Ты? — удивился он, очевидно не ожидая так скоро увидеть меня снова. — Что же случилось на этот раз? Неужели еще одно экзотическое убийство?

— Нет. Хотя оно едва не случилось. Во всяком случае, пострадавший есть. Он тут прогуливался неподалеку. И вот явился к тебе за врачебной помощью. Твои рабы умеют держать язык за зубами?

— Входи.

Очевидно, мои слова произвели на него впечатление, потому что он тотчас посторонился, пропуская меня в ту самую комнату, в которой два дня назад едва не задушил меня.

— Ты самый интересный человек из всех, кого мне довелось встретить после приезда в Рим, — сказал он.

Я сел на маленькую табуретку и, задрав тунику вверх, обнажил спину. Врачеватель снял с меня жалкое подобие повязки, которой я пытался перевязать рану, и кликнул кого-то из своих рабов. В комнату вошел мужчина, Асклепиод дал ему какие-то указания на не известном мне языке, после чего принялся исследовать мою рану.

— Мне приходилось жить среди нецивилизованных народов. Однако я ни разу не видел, чтобы на общественного деятеля так часто нападали.

— Между прочим, одним из моих обидчиков был ты, — напомнил ему я, сморщившись от боли в боку.

— Я действовал исключительно в образовательных целях. А вот тот, кто оставил это, — он ткнул пальцем в рану, чем исторг из меня очередной стон, — наверняка покушался на твою жизнь. Рана была нанесена широким и коротким двусторонним мечом. Таким, какой используют гладиаторы на арене. Или довольно крупных размеров прямым кинжалом, слегка изогнутым на конце. Обрати внимание на легкую насечку в начале раны. В этом месте клинок впервые коснулся плоти прежде, чем совершить разрез.

— Я знаю, что это было за оружие, — с некоторым нетерпением произнес я. — Я видел его собственными глазами. Равно как видел того головореза, который нанес мне этот удар. Это был гладиаторский меч.

— Так я и думал! — с ликованием воскликнул Асклепиод.

— Весьма восхищен тем, что твое мнение вновь подтвердилось. Итак, не мог бы ты что-нибудь сделать с этой раной? Поутру она показалась мне более серьезной, чем ночью. Очевидно, из-за того, что тогда я был усталым, а освещение тусклое.

— О, беспокоиться на этот счет пока нет причины. Если, конечно, не начнется гангрена. А если она начнется, то тем более волноваться ни к чему. Ибо в таком случае выжить тебе, скорей всего, все равно не удастся. Однако уверяю тебя, это маловероятно. Потому что организм у тебя молодой и сильный. И рана чистая, без каких-либо признаков гноя. Если в ближайшие дни не появится отечности или воспаления, значит, все будет хорошо.

— Ты меня успокоил, — сказал я.

В комнату вошел раб. Он поставил рядом со мной поднос, на котором находились медицинские инструменты и дымящий сосуд с какой-то жидкостью. Получив от врачевателя еще какие-то указания, он вновь удалился.

— На каком языке ты с ним говорил? — поинтересовался я у Асклепиода, который принялся тщательно промывать мою рану.

Для этой цели он использовал тампон, который периодически обмакивал в сосуд с горячим настоем вяжущих трав. Когда он прикасался к моему боку, его обжигало, как утюгом. Я пытался вспомнить истории о своих стоически выносливых предках. Старался черпать мужество из преданий о Муции Сцеволе, который держал свою руку над огнем, пока та не загорелась, чем проявил свое презрение к боли.

— На египетском, — ответил грек спокойным тоном, будто не подозревал, что причиняет мне такую боль, которой мог бы гордиться любой судебный дознаватель. — Я несколько лет занимался врачеванием в Александрии. Разумеется, как весь цивилизованный мир, жители там говорят на греческом. Однако в южных краях, в Мемфисе, Тибе и Птоломее, до сих пор еще в ходу древний язык. Кроме того, как правило, оттуда родом самые лучшие в мире рабы и слуги. Чтобы узнать некоторые целительские секреты древних египтян, мне пришлось изучить их язык. Я купил несколько рабов, которые мне помогают, но предварительно убедился в том, что они не говорят ни на греческом, ни на латыни. Словом, я приобрел хороших слуг, не опасаясь того, что они выдадут мои тайны врачевания.

— Очень хорошо, — сказал я, дождавшись, когда боль слегка отступит и позволит мне говорить. — Буду весьма тебе обязан, если ты никому не расскажешь о том, что лечил меня.

— Можешь целиком на меня положиться.

Хоть он и пытался надеть маску вежливости и профессионального достоинства, любопытство все же взяло верх. В конце концов, он был грек.

— Насколько я понимаю, на тебя напал не простой разбойник?

— Да уж. Вряд ли тех, кто на меня напал, можно назвать простыми разбойниками.

— Так он был не один? А сколько же их было?

— Четверо.

Я закатил глаза, увидев, что он взял пучок сухожилий и изогнутую иглу.

— Прямо как у Гомера! — произнес он, вставляя иглу в маленькие, украшенные бронзовым орнаментом щипцы.

Все его инструменты изобиловали серебряной инкрустацией в форме аканта из переплетенных листьев. Меня всегда интересовал вопрос: не для того ли хирургические приспособления столь причудливым образом декорированы, чтобы отвлекать нас от своего ужасного назначения?

— На самом деле я тоже был не один, — продолжал я. — Но мне удалось разделаться с двумя из них.

Ребяческое хвастовство помогло мне справиться с болью, пока грек накладывал на меня шов. Расписывая свою проявленную в схватке с врагами доблесть, я почти не замечал, как в меня то и дело вонзалась игла, крепко стягивая стежками сухожилий рану, словно это была не живая плоть, а простая материя.

— Не было ли в этом акте насилия политической подоплеки?

— Ничего иного я себе представить не могу, — ответил я.

— Современные римские политики мне весьма напоминают наших афинских, но правивших несколько веков назад. Таких как Писистрат, Гармодий, Аристогитон и им подобных. До Перикла им было далеко.

— Первый раз встречаю грека, который не считает своих соотечественников верхом совершенства.

— И тем не менее нам все равно нет равных, — сказал он, и я заметил, как в его глазах сверкнул огонек.

На сей раз раб принес чашу с горячей и дурно пахнувшей жидкостью.

— Эта примочка поможет ране избежать заражения и поскорее зажить, — прокомментировал Асклепиод.

Он зачерпнул ложкой немного раствора и смочил им повязку, после чего приложил ее к моему боку. Его помощник быстрыми и искусными движениями достаточно плотно обмотал меня бинтами, чтобы примочка прилегала к телу, но не слишком туго, так что можно было свободно дышать.

— Придешь через три дня на перевязку, — сказал грек.

— А как же мне теперь ходить в бани? — поинтересовался я.

— На некоторые вопросы не может дать ответы даже самый лучший врачеватель. Однако тебе, молодой человек, изобретательности не занимать. Уверен, ты что-нибудь придумаешь и найдешь решение.

— Премного тебе благодарен, Асклепиод. Будь уверен, моя благодарность будет достаточно щедрой в дни сатурналий.

Он был весьма польщен моими словами. Хотя законникам и врачевателям запрещалось брать плату за свои услуги, они могли принимать ее в виде подарков.

— Я принесу жертву моему богу-покровителю и помолюсь ему, чтобы ты дожил до очередного празднования сатурналий. Надеюсь, следующий месяц для тебя пройдет лучше, чем прошлая неделя.

Он проводил меня до двери. Надо сказать, Асклепиод недвусмысленно дал мне понять, что дни сатурналий, во время которых принято обмениваться подарками, прошли едва ли не месяц назад. Очевидно, это был намек на то, что свою щедрую благодарность я могу принести в любое иное время по собственному усмотрению. По дороге домой я пытался придумать, в какой именно форме ее выразить. Мое приношение должно быть мне по средствам, а я, как известно, человек небогатый, рассуждал я. Поскольку не всякий врачеватель возьмется за случай, который под силу только хирургу, значит, Асклепиод принадлежал к людям неординарным. Следовательно, под стать его личности должно быть и мое вознаграждение.

Когда я вернулся домой, в атрии меня ждал мальчик-раб. Он протянул мне маленький папирусовый свиток, и я сорвал с него печать. Сообщение было кратким и простым: «Дорогой племянник. Давно пора было это сделать. Жду тебя в гостиной Дома весталок около двенадцати дня. Тетя Цецилия».

По моим соображениям, сейчас было около девяти. Поскольку зимние часы короче летних, до двенадцатого часа оставалось не так уж много времени.

Тетушка, должно быть, имела в виду показания больших солнечных часов, долгое время слывших гордостью и достопримечательностью Форума, которые привез в качестве трофея из Сицилии Мессала две сотни лет назад. К сожалению, они были выверены из расчета на Сицилию, которая находилась значительно южнее Рима, и потому для нашего города показывали время неточно. Служительницы богини Весты были чрезвычайно старомодны и не признавали современных, то есть появившихся за последнее столетие, солнечных и водяных часов, поставленных Филлипием и Сципионом Назикой. Поэтому я счел за лучшее прикинуть время приблизительно, как это делает большинство людей. Тетя приглашала меня прийти «около двенадцати». Поскольку солнечные часы в пасмурную погоду не работали, а водяные в зимнее время года давали сбои, мне не оставалось ничего иного, как полагаться на собственные ощущения.

Я протянул парнишке динарий; тот, очевидно, не ожидал столь щедрого подаяния, потому что был чрезвычайно рад. Должно быть, юный раб пополнит им свой фонд накопления и в один прекрасный день сможет выкупить себе свободу. Но гораздо вероятней, что он подарит его повару, чтобы заполучить у него что-нибудь вкусное из еды. А возможно, прибережет монету до следующих Игр, чтобы заключить со своими приятелями пари.

Я решил отправиться на Форум. Как раз настал час посещения бань, однако я не мог этого сделать, потому что был весь перебинтован. Рим зимой напоминает огромного сонного зверя, большую часть времени дремлющего в своей берлоге. Рыночный гомон теряет свою силу, строительный шум утихает, металлический лязг молотков становится глуше. Люди начинают даже медленней ходить по улицам. Нам, италийцам, необходимо солнце, чтобы пробудить нашу бурную, хотя подчас и безрезультатную деятельность.

Когда я пришел в Форум и окунулся в ленивую толпу гуляк, помимо приветствий на меня, как обычно, обрушился шквал жалоб и недовольств от жителей моего района. Большинство из них глубоко заблуждались относительно моих полномочий. По их мнению, всякий публичный деятель должен выслушивать всех и каждого. Поэтому мне то и дело приходилось разъяснять им свои обязанности и направлять их в ту или иную структуру власти.

Тетя Цецилия, которой я собирался нанести визит, была одной из моих многочисленных тетушек, носивших такое же имя. Поскольку к женскому имени не добавлялась фамилия, это обстоятельство вызывало массу недоразумений. Тетя, о которой ныне идет речь, была известна в семье как Цецилия-весталка и являлась дамой весьма почтенной. Она была сестрой Квинта Цецилия Метелла, под предводительством которого я служил в Испании и который был самым выдающимся полководцем до тех пор, пока его не превзошел Серторий.

По дороге к Дому весталок я размышлял над тем, как лучше начать с тетушкой разговор. Поскольку с раннего детства она не покидала пределов храма, то рассчитывать на ее широкие взгляды относительно политической жизни Рима не приходилось. Воспитанная в духе строгих древних традиций, она всегда держалась, как подобает благородной даме, ведущей свое происхождение от старинного рода римских героев. По крайней мере, такой мне она тогда представлялась, и это говорит о том, насколько плохо в те молодые годы я разбирался в женщинах.

Храм Весты на протяжении почти семи веков, то есть с самого основания города, находился в центре Форума. В соответствии со старинными обычаями, он имел круглое строение, ибо именно такой формы наши предки предпочитали строить свои хижины. Одним из наших лучших и одновременно самых простых праздников была встреча Нового года, который отмечали в начале марта (в это время в древности начинался новый год). Накануне в городе гасили все очаги, и с первыми признаками рассвета служительницы Весты посредством трения деревяшек друг о друга добывали новый огонь, который в течение года тщательно хранился и от которого разжигались очаги всех домов.

На протяжении последнего года, если не дольше, Цецилия была так называемой Virgo Maxima, главой коллегии весталок. Несмотря на то что ее редко можно было увидеть на людях, она пользовалась такими же привилегиями, какие подобало иметь разве что заморской принцессе. Из всех весталок ей одной позволялось принимать наедине гостя мужского пола. Остальные в лучшем случае могли это делать в присутствии другой весталки. И если какая-то из них была застигнута за нечестивым занятием, то она подвергалась исключительно изощренному наказанию. Такую весталку помещали в маленькую подземную клетушку с небольшим количеством пищи и воды и сверху засыпали землей.

Возможно, сам храм являл собой и небольшое строение, но дом, в котором жили весталки, Атрий весталок, по праву прослыл самым великолепным дворцом в Риме. Он располагался рядом с храмом и, подобно всем прочим римским зданиям, со стороны фасада ничем не отличался от обыкновенного склада из кирпича, облицованного белой штукатуркой. Совсем иначе выглядело его внутреннее убранство.

У двери меня встретила девушка-рабыня — по вполне очевидным причинам, все служащие здесь рабы были женского пола. Увидев меня, она сразу же бросилась к Virgo Maxima, чтобы доложить о прибытии официального гостя. Внутри Дом весталок был отделан белоснежным мрамором. Струящийся через застекленную крышу свет с изысканной выразительностью подчеркивал великолепие настенных фресок, изображавших сложные ритуалы поклонения богине. Повсюду основной акцент был сделан на красоту в сочетании с простотой, роскошь, лишенную вычурности. Казалось, будто в Рим каким-то образом перебралась Тусканская вилла, увеличенная до размеров дворца. Думаю, не лишним будет еще раз повторить, что подобного рода строений в Риме больше не было. Увы, римляне никогда не отличались таким достоинством, как хороший вкус.

— Как я рада тебя видеть, Деций, — услышал я за спиной знакомый голос.

Тетушка вошла через боковую дверь. Ей было около пятидесяти, но, не зная мирских забот и трудностей, связанных с воспитанием детей, она выглядела значительно моложе своих лет. Ее гладкое, без единой морщинки лицо всегда носило выражение запредельной безмятежности.

— Для меня большая честь, что ты соблаговолила принять меня, дорогая тетя, — отвесив поклон, произнес я.

— Ну что ты, милый. Хоть ты и публичный деятель, все равно остаешься моим внучатым племянником.

— Таких, как я, у тебя слишком много, тетя, — улыбаясь, ответил я.

— Да, у нас многочисленная семья, это верно. Но мало кого из наших родственников я хотела бы видеть. В особенности это касается лиц мужского пола, а среди них — мужчин молодого возраста. Если бы ты только знал, сколько твоих родственниц приходит сюда, чтобы посплетничать. Ну да ладно. Идем со мной. И давай-ка выкладывай все, что тебя тревожит, — от начала до конца.

К моему величайшему изумлению, она взяла меня за руку и потащила в маленькую гостиную с роскошными креслами, посреди которой горел огонь. Я ожидал, что она будет себя вести под стать тому великому достоинству, с которым всегда держались весталки на больших праздниках, чем напоминали сошедших с небес богинь. Однако же в ее поведении я не обнаружил ничего, кроме — как бы это лучше выразиться? — родственной привязанности.

Прежде чем мы приступили, собственно, к делу, мне пришлось поведать ей обо всех последних событиях: кто из моих сестер за кого вышел замуж, как продвигалась карьера моего отца и тому подобное. Моя мать умерла несколько лет назад. Будь она жива, я мог бы провести там весь день до самого вечера. Рабыня принесла нам маленькие кексы с разбавленным вином.

— Итак, — сказала тетушка, насытив свое любопытство семейными сплетнями, — в письме ты упоминаешь о каком-то щекотливом деле государственной важности. Мы, весталки, призваны служить интересам страны до последних дней существования Республики. Первые из нас были дочерьми королей. Уверяю тебя, все, что я делаю, идет исключительно на благо государства.

Свой небольшой монолог она произнесла искренне и просто, в отличие от навязших у нас в ушах патриотических заверений, которыми грешит большинство наших современников.

— Десять дней назад, — началя, — сюда на хранение были принесены некие государственные документы, содержание которых держится в строжайшей тайне. Они касаются расследования Сенатом убийства одного человека. Причем преступление это было совершено ночью, а документы принесли еще до наступления утра, прежде чем я узнал о нем от своих ночных дозорных. Это обстоятельство умышленно утаивалось от меня.

Мое заявление повергло тетушку в крайнее недоумение.

— Я взяла эти документы под свою личную ответственность. Но если не считать раннего часа, то я не вижу в этом ничего подозрительного. Разумеется, мы берем к себе на хранение завещания. Но подчас к нам также приносят и другие официальные бумаги, например договоры. Но они являются священной тайной.

— Постараюсь объяснить.

Я начал рассказывать о событиях, которые произошли за последние несколько дней. Не успел я изложить и половины, как она сделала неожиданное замечание, сильно меня поразившее, хотя на первый взгляд ничего странного в нем не было.

— Этим человеком был Помпей? — спросила она.

Я молча кивнул в ответ, и она добавила:

— Я знала его мать. Ужасная была особа. А также помню его отца, Страбона. Ты слыхал, что его убило молнией?

— Да, слыхал.

Она кивнула с таким видом, будто это обстоятельство имело непосредственное отношение к делу, хотя, не исключено, что именно так и было. Я продолжил свое повествование об убийствах и злодеяниях, список которых мог затмить весь свет в самый яркий день. К концу моего рассказа мне показалось совсем не удивительным, что за окном уже стемнело.

Какое-то время тетушка сидела молча.

— Значит, Помпей, — наконец изрекла она. — И эти проклятые Клавдии. Как только старинный патрицианский род может на протяжении нескольких поколений производить на свет столько сумасшедших и предателей? — Она покачала головой. — Вот что, Деций. Ты поведал мне все, что видел и слышал. Теперь скажи, куда ведут твои подозрения?

Я ожидал услышать от своей тетушки гораздо более наивные рассуждения, каковыми обыкновенно отличаются дамы ее немолодого возраста. Редко в жизни мне приходилось так сильно ошибаться.

— Даже не знаю, как сказать. Однако поскольку я намерен обратиться к тебе с некоторой просьбой…

Она оборвала меня резким жестом.

— Не такая уж я глупая! Ты наверняка хочешь попросить меня показать тебе эти документы. Раз ты задумал подвигнуть меня на столь серьезное нарушение доверенной мне тайны — кстати, за это мне придется проводить длительный ритуал очищения, — ты должен доказать мне, что риск оправдан. Что опасность, грозящая государству, достаточно велика, чтобы мне решиться на этот шаг.

Очевидно, я сам напросился на откровенность, поэтому отступать было некуда.

— Я уверен, что Помпей с Крассом собираются направить Публия Клавдия в Азию, чтобы подкупить войска Лукулла. Это отвратительная затея, однако Лукулл может сам себя защитить, если проявит должную бдительность. Гораздо хуже другое. Мне кажется, они замыслили организовать пиратское нападение на корабли Лукулла, груженные трофеями и провиантом, а возможно, и на его сухопутный транспорт.

Мои слова произвели на тетушку столь ошарашивающее действие, что на миг я даже почувствовал себя виноватым. Воспитанная в древних традициях римской морали, она восприняла это известие как откровенное предательство со стороны полководцев, собиравшихся напасть на верных Риму воинов. Должно быть, Цецилия жила несколько устаревшими представлениями о доблести и чести, которые давным-давно канули в Лету. Ныне же второе, если не третье поколение воинов проявляло преданность отнюдь не Риму, а своим военачальникам. Причем таковая зачастую находилась в прямой зависимости от размера вознаграждения, которое им сулили такие командиры, как Помпей и Красс и многие другие. Их солдаты готовились атаковать отнюдь не верных Республике воинов — они шли на штурм собственности Лукулла.

— В это невозможно поверить, — произнесла Цецилия. — Вернее сказать, невозможно было бы поверить, если бы на месте Помпея был кто-нибудь другой.

Как бы там ни было, но именно Помпей сместил ее брата. А такое оскорбление для гордого полководца было хуже любого поражения. Цецилия, взглянув на меня, спросила:

— А ты, Деций? Как ты живешь среди этого зла? Почему рискуешь своей карьерой, своей жизнью ради военачальника, которого никогда в глаза не видел?

— Лукулл здесь ни при чем, — ответил я. — Он, судя по всему, выдающийся полководец. Но насколько мне известно, у него в легионах служат такие же бандиты, как и в армии Помпея. Причем большинство солдат далеко не римского происхождения. Но эти люди совершили в моем районе три убийства. К тому же мне очень жаль Павла. Он мне пришелся весьма по душе.

— И это все? — осведомилась она.

Я задумался. Неужели мной двигали только болезненное чувство справедливости и мимолетная приязнь к едва знакомому мне человеку?

— Нет, — ответил я. — Еще я не хочу допустить, чтобы распяли две сотни рабов Павла.

Кажется, такое объяснение вполне удовлетворило тетушку.

— Погоди, — велела она и, встав с места, вышла из комнаты.

Спустя несколько минут в гостиной появилась девушка-рабыня и зажгла светильники. Вскоре Цецилия вернулась с маленькой деревянной шкатулкой в руках, которую она поставила на стол предо мной.

— Я вернусь через час.

И она снова покинула комнату.

Трясущимися пальцами я принялся вскрывать восковую печать Сената с четырьмя выпуклыми буквами на ней: SPQR. Внутри шкатулки находилось три свитка из высококачественного папируса. На каждом из них были написаны имена консулов соответствующего года, а также ведущих расследование сенатора и писца. Имена писцов на каждом из свитков были разными, никто из них не служил в Сенате. Возможно, их наняли сенаторы, двое из которых являлись ярыми сторонниками Помпея. Прежде они служили у него в легионах и, как говорится, были людьми без роду без племени, а свои пурпурные нашивки заработали службой квесторами. Однако ни тот ни другой никогда бы не стал претором, не находись он под патронатом Помпея. Расследование началось еще четыре года назад и только на последнем этапе проходило под руководством Помпея и Красса. Я взял наиболее ранний свиток и снял с нее ленту.

Документ был составлен до примитивности просто и кратко. Расследование возглавлял сенатор Марк Марий, которого я знал лишь поверхностно. Он приходился дальним родственником великому Гаю Марию и, подобно ему, носил только два имени, поскольку род Мариев никогда не использовал фамилий. Как следовало из документа, составленного по донесению квестора сенатором Марком Марием, у Парамеда из Антиохии, иноземного жителя Рима, бывали в гостях некие заморские гости, весьма подозрительные личности, за которыми было установлено наблюдение. Как выяснилось, Парамед являлся посредником пиратов в сделках, а визитеры посещали его как якобы понтийского посла. Расследование Сената, представлявшее собой весьма жалкий поверхностный труд, определило, что Парамед из Антиохии, по всей очевидности, являлся секретным агентом короля Митридата Понтийского. Заключение было написано в такой форме, в какой обыкновенный человек говорит о погоде, взирая на небо после очередного посещения бань.

Второй свиток представлял собой гораздо больший интерес. Разобрать фамилию того, кто проводил расследование, было невозможно, потому что она была смазана: по-видимому, писец на этом месте сильно обмакнул перо в чернила. К счастью, довольно четко получилось личное имя Мамеркий. Оно указывало на сенатора Мамеркия Эмилия Капитона, потому что только в роду Эмилиев использовалось имя Мамеркий. Как следовало из отчета, этот сенатор был уполномочен городским претором Марком Лицинием Крассом наладить связь с Парамедом из Антиохии. Это уже совсем не походило на расследование. Красс хотел допросить подозреваемого лично, причем сделать это в своих апартаментах вблизи Мессины. От Капитона требовалось только доставить его к Крассу.

В те далекие времена высший магистрат, консулы и преторы, сосредоточили в своих руках всю верховную власть, основанную на военном могуществе, ибо некоторые из них могли вывести на бой свою армию. После того как Спартак разбил консульские легионы под предводительством Геллия и Клодиана, возглавить сенатскую армию было поручено Крассу, воевавшему под командованием Суллы. В его задачу входило задержать бунтовщика, пока из Испании не вернется Помпей со своим ветеранским легионом.

Капитон в своем отчете докладывал, что разыскал Парамеда и доставил его, как было приказано, в лагерь Красса. Не слишком многообещающее начало, а дальше было и того хуже. Спустя день Капитон вместе с Парамедом проскакали верхом вдоль побережья до небольшого рыбацкого поселка. Там азиатский грек взял лодку и на следующий день привез в ней юного посланника корсаров, которые в то время торговались со Спартаком за путь к свободе. Хотя не было упомянуто ни единого имени, описание пиратского посредника вполне подходило Тиграну Младшему.

Капитон доставил обоих мужчин к Крассу, но сам при их встрече не присутствовал. Через несколько часов он проводил молодого человека до рыбацкой деревушки, откуда тот отбыл на лодке в море. На этом отчет заканчивался.

Моему разочарованию не было предела. Из всего прочитанного я не вынес ничего нового. Ничего такого, что мне было бы не известно или о чем я бы так или иначе не догадывался. Должно быть, заговорщики намеренно изъяли из отчета сведения, содержащие имя Парамеда. Неужели ради этого стоило толкать мою тетушку на такой шаг? Я взял третий свиток.

На нем значились имена Помпея и Красса, причем имя Помпея было полным, то есть вместе с прозвищем Великий, которое он, кстати сказать, добавил себе сам. Для такого тщеславного человека в этом не было ничего удивительного, хотя сам Помпей утверждал, что получил его от Суллы, а значит, оно стало его законным именем. Более того, он передал его своим наследникам по мужской линии, однако ни один из них ничем особенным так и не прославился.

Третий свиток представлял собой отчет сенатора Квинта Гортензия Гортала. Прежде чем продолжить чтение, я на минуту отложил документ в сторону и сделал глубокий вздох. Гортал был патроном моего отца, а через него и моим тоже. Если сенатор попадет в опалу и будет изгнан, для нас с отцом это обернется самыми печальными последствиями, хотя мы никак не замешаны в тайном заговоре. В лучшем случае, по крайней мере я так надеялся, эта участь минует отца. Я поспешно развернул свиток и быстро пробежал его глазами, словно хотел поскорей избавиться от боли в зараженной ране. Однако сделать это оказалось не так просто. Речи Гортала всегда изобиловали пространным красноречием, которое свойственно азиатам, а потому вошли у нас в обиход под названием азиатского стиля. Подобным образом он выражал свои мысли и при письме. Даже сугубо секретный доклад Гортал излагал так, будто собирался своими доводами сразить судью на одном из многочисленных судебных процессов, на которых защищал бывших правительственных деятелей, обвиняемых в злоупотреблении властью. Подобную писанину сейчас читать несколько странно. Дело в том, что благодаря способу сочинительства Цезаря — простому, без каких-либо прикрас, но все же не лишенному элегантности — латинская проза претерпела коренные изменения. Книги Цезаря и речи Цицерона полностью преобразовали тот язык, которому я был обучен с детства. Однако Гортал всегда оставался в своем роде неподражаем. Отчет, который я прочел в третьем свитке, заслуживает того, чтобы передать его дословно — как ради содержания, так и для того, чтобы отразить своеобразие стиля Гортала.

По долгу службы Сенату и народу Рима

Сенаторы Рима![2]

В первых числах ноября, когда Юпитер с особым рвением и яростью спешит утвердить свою славу, сотрясая нашу землю неслыханным громом и ужасая невиданной молнией; когда вступают в свои права очередные Плебейские игры, которые в этот год стали усладой для многочисленных сердец простого люда; когда лучезарная Прозерпина спускается в ложе своего ужасного мужа Плутона (на этом месте чернила уже почти высохли, подумал я), я, сенатор Квинт Гортензий Гортал, имел разговор с лицом царской фамилии Тиграном Младшим, прибывшим из того далекого края, который встречает первые лучи Гелиоса тогда, когда крыши города Куирина еще покоятся в ночной мгле. («Неужели этот льстивый педераст находился в Риме с первого ноября?» — удивился я.)

Разговор наш касался самонадеянной гордости военного разбойника Луция Лициния Лукулла, а также того, как эту гордость можно усмирить. Лукулл вместе с наемными бандитами, не удовлетворенный развращением Азии, подобно плотоядным коням Диомеда, устремил свои хищные взгляды на изобилующий богатством Понт, а также на великолепную Армению, царем которой ныне является отец нашего молодого гостя. Доблестный Тигран Младший, волею судьбы вынужденный пожертвовать роскошной жизнью царевича и искать удачу в дремучем царстве Нептуна, предложил нам услуги своих безрассудно смелых и мужественных союзников, ибо сыны Нептуна могут отважиться на такой шаг, на который не способны сыны Марса. Под его предводительством эти доблестные потомки Улисса разграбят транспорт Лукулла. В качестве награды за это они будут освобождены от римского вмешательства на протяжении двух лет. Сам принц, будучи другом Рима, изъявляет желание, чтобы ему оказали поддержку, когда он будет восходить на драгоценный трон Армении, которого лишил его отец. Являясь по материнской линии внуком Митридата Понтийского, он также был бы чрезвычайно рад править этой землей на правах подвластного Риму царя, когда наши силы одержат победу над вероломным азиатом. (Еще бы он этого не хотел, подумал я. Все царство в его власти, и никакой борьбы.)

Все его предложения я выслушал с глубокой симпатией, и мой совет, к которому вы можете отнестись так же, как греческие властители отнеслись к совету старца Нестора, заключается в том, чтобы этот план вы приняли. Он представляется мне простым и действенным средством, чтобы усмирить непокорного Лукулла и утвердить римское господство и влияние цивилизации над погруженной во мрак невежества землей поклоняющихся огню варваров. Ибо именно стоящему на семи холмах городу Ромула предстоит стать властелином всего мира, независимо от того, какой надушенный и увешанный драгоценностями псевдогрек будет восседать на вульгарном троне этих народов.

Вследствие того, что Тигран прибыл к нам не с официальным визитом, и поскольку таковой мог бы послужить откровенным вызовом его августейшему отцу, с которым мы пока что находимся в состоянии мира, он, образно говоря, облачился в шлем Плутона, позволяющий ему оставаться невидимым. Проживает он в настоящее время в доме небезызвестного вам Парамеда из Антиохии. Если вы отнесетесь к его предложению с одобрением, я возьму на себя труд обеспечить кратковременный и неофициальный визит Тиграна в Рим. Возможно, это будет обеденный прием, на котором будут присутствовать представители различных партий и их фракций.

Желательно как можно скорее устранить Парамеда от этих переговоров, потому что мне достоверно известно, что он ведет двойную игру и находится в тайном сговоре с Митридатом. Я уже произвел некоторые приготовления, которые будут приведены в исполнение, как только я получу ваше согласие и молодой Тигран переберется на свою новую квартиру. Доверенное лицо, которому поручена эта деликатная миссия, хорошо вам известно, ибо мы неоднократно прибегали к его услугам в прошлом.

Жду вашего ответа.

Я снова свернул свиток, не без удовлетворения отметив про себя, что у меня перестали дрожать руки. Постепенно все становилось на свои места. Парамед был убит, едва только Тигран перебрался в дом Публия Клавдия. Возможно, тем самым доверенным лицом, которому было поручено убийство, был Публий. Во всяком случае, он был участником тайного заговора, имел у себя в распоряжении банду головорезов и вообще питал пристрастие к подобного рода занятиям. Едва я закрыл крышку шкатулки, как меня вдруг осенила одна интересная мысль: не входит ли некий босоногий проворный мальчишка-удушитель, принесший столько горя в Риме, в окружение многоликого Тиграна?

Когда я уже стоял у двери, моя тетя сказала на прощание:

— Насколько оправдались твои ожидания, когда ты прочел документы, доверенные на хранение богине Весте?

— Возможно, ты помогла спасти Рим, — заверил ее я.

— Тогда моя душа может быть спокойна. — И когда я собирался уходить, добавила: — Послушай, скажи мне только одну вещь.

Я повернулся к ней.

— Да?

— Этот шарф. Это что, новая мода у мужчин?

— Да, это последний крик моды, — убежденно заявил я. — Шарф придает мужчинам воинственный вид. Повальное увлечение этим элементом одежды пришло к нам от прославленных полководцев и легионеров. Воины носят шарфы, чтобы доспехи не натирали им шеи.

— О, кто бы мог подумать!

Я вышел из Дома весталок и вновь окунулся в темную римскую ночь.


ГЛАВА 8 | Королевский гамбит | ГЛАВА 10