home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ФЛЭШБЭК

Кэрол проснулась, увидела свет утра — настоящего, в реальном времени — и с трудом подавила желание открыть последний двадцатиминутный тюбик флэша. Вместо этого она перекатилась на спину, надвинула на лицо подушку и сделала попытку заново представить свои сны, не поддаваясь ознобу пробуждения в реальном времени. Не сработало. Ложась в постель прошлой ночью, она просмотрела трехчасовой флэш о второй поездке на Бермуды с Дэнни, но потом ее сны стали хаотичными и бессвязными. Как жизнь.

Кэрол ощутила, как страх перед реальным накрывает ее ледяной волной: она не имела понятия о том, что этот день может принести ее семье: смерть или опасность, стыд, боль — одним словом, непредсказуемость. Прижав обе руки к груди, она свернулась в тугой комок. Не помогло. Озноб продолжался. Бессознательно выдвинула ящик прикроватного столика и даже подержала последний тюбик в руке, прежде чем заметила три пустых смятых контейнера, которые уже валялись на полу у кровати. Кэрол поставила последнюю двадцатиминутку на стол и пошла продолжать борьбу с утренним ознобом при помощи горячего душа, крикнув по пути Вэлу, чтобы тот вылезал из постели. Увидев открытую дверь в комнате отца, поняла, что он давно на ногах — еще до восхода солнца съел, как обычно, свои хлопья, запив их кофе, а потом возился в гараже, пока не пришло время вернуться в дом и приготовить кофе ей и тосты Вэлу.

Ее отец никогда не пользовался флэшем, пока в доме кто-то был. Но Кэрол постоянно находила в гараже тюбики. Старик проводил в «отключке» от трех до шести часов в день. И каждый раз просматривал одно и то же пятнадцатиминутное воспоминание, Кэрол знала. И каждый раз пытался изменить неизменное.

Каждый раз пытался умереть.

Вэлу пятнадцать, и он несчастен. В то утро он вышел к столу в интерактивной футболке от Ямато, черных джинсах и темных видеоочках, настроенных на случайную окраску. Ни слова не говоря, залил молоком хлопья и проглотил апельсиновый сок.

Дед вошел из гаража и встал в дверях. Деда звали Роберт. Жена и друзья всегда называли его Бобби. Теперь уже никто его так не называл. У него было слегка потерянное, чуть сварливое выражение лица — то ли от старости, то ли от частых «отключек», то ли от того и другого. Сосредоточившись на внуке, он кашлянул, но Вэл не поднял головы, и Роберт не понял, где сейчас мальчик — с ним, в настоящем, или в мелькании видеозаписи за стеклами очков.

— Тепло сегодня, — сказал отец Кэрол. Он еще не выходил на улицу, но в районе Лос-Анджелеса редкий день не был теплым.

Вэл хмыкнул, продолжая глядеть в направлении обратной стороны коробки с хлопьями.

Старик налил себе кофе и подошел к столу:

— Вчера звонила школьная программа-консультант. Сказала, что ты опять прогулял три дня на прошлой неделе.

Это привлекло внимание мальчика. Он вскинул голову, опустил очки на кончик носа и спросил:

— Ты сказал ма?

— Сними очки, — ответил старик. Это была не просьба.

Вэл снял очки, отключил телесвязь, сунул их в карман футболки и стал ждать.

— Нет, я ей не говорил, — сказал наконец дедушка. — Должен был сказать, но не сказал. Пока.

Вэл слышал угрозу, но не отреагировал.

— У такого молодого парня, как ты, не может быть никаких причин, чтобы баловаться «отключками». — Голос Роберта хрипел от старости и срывался от злости.

Вэл хмыкнул и отвел глаза в сторону.

— Я серьезно, черт побери, — рявкнул дед.

— Кто бы говорил, — ответил Вэл полным сарказма голосом.

Роберт шагнул вперед, его лицо было в пятнах, кулаки сжаты, как будто он хотел ударить парня. Вэл встретил его взглядом в упор и смотрел, пока старик не опустил кулаки и не успокоился. Когда старик заговорил вновь, в голосе его была вынужденная мягкость:

— Я серьезно, Вэл. Ты еще слишком молод, чтобы часами смотреть…

Вэл соскользнул со стула, взял школьную сумку и потянул дверь.

— Что ты знаешь о том, каково это — быть молодым? — сказал он.

Его дед моргнул, как будто его ударили. Он открыл рот, чтобы ответить, но, пока собирался с мыслями, мальчика след простыл.

Вошла Кэрол, налила себе кофе:

— Вэл уже ушел в школу?

Не отрывая взгляда от двери, Роберт кивнул.


Роберт опускает глаза, видит свои руки, вцепившиеся в борт темного лимузина, и сразу понимает, где и в каком времени он находится. Жара для ноября невероятная. Его взгляд переходит на окна домов, потом на толпу — здесь вдоль улицы стоят всего по двое в глубину, — потом возвращается к окнам. Время от времени он поглядывает на затылок человека, сидящего в открытом «Линкольне» впереди. «Ланцер, кажется, сегодня спокоен», — думает он.

Собственные мысли доносятся, как шепот радио, настроенного на какую-то далекую волну. Думает он об открытых окнах и о медлительности мотокортежа.

Роберт соскакивает с движущегося автомобиля и ленивой трусцой догоняет синий «Линкольн» Ланцера, где занимает позицию у левого заднего крыла, продолжая обшаривать взглядом толпу и окна домов. Бежит он легко, как бы отдыхая; его тридцатидвухлетнее тело в отличной форме. Через два квартала застройка меняется — исчезают высотные дома, чаще попадаются пустыри и маленькие магазинчики, толпа больше не обступает дорогу, — Роберт отстает от «Линкольна» и возвращается на борт первой машины сопровождения.

— Ты так совсем выдохнешься, — говорит со своего места Билл Макинтайр.

Роберт ухмыляется второму агенту и видит собственное отражение в его солнечных очках. «Я так молод», — в тысячный раз за это мгновение думает Роберт, оставаясь мысленно настроенным на окна многоэтажки впереди. Он думает о маршруте, когда мимо проплывают таблички с названиями улиц: Мейн и Маркет.

«Слезай! — безмолвно кричит он сам себе. — Отпусти машину! Беги туда».

Он весь кипит от разочарования, видя, как не реагирует на крик внутреннего голоса. Другие мысли вопрошают, не стоит ли ему подбежать к «Линкольну» сзади, но невысокие здания по сторонам и редеющая толпа убеждают в том, что делать этого не нужно.

«Нужно! Беги! Хотя бы подойди поближе».

Голова Роберта разворачивается прочь от толпы по направлению к синему «Линкольну». При виде знакомой копны каштановых волос он внутренне напрягается. Вот он. Взгляд Роберта продолжает движение влево, и «Линкольн» уходит из его поля зрения. Начинается открытый участок: кочковатая лужайка и группа деревьев.

Роберт с точностью до доли секунды знает, когда он сойдет с машины сопровождения, но все же напрягает тело, пытаясь заставить его спрыгнуть чуть раньше. Не помогает. Он делает шаг в то же мгновение, что и всегда.

В считаные секунды он добегает до «Линкольна». Его внимание отвлекается вправо, где кучка женщин выкрикивает слова, которые он так никогда и не смог разобрать. Глен и остальные в машине тоже как по команде поворачиваются вправо. Четыре женщины с фотоаппаратиками «Брауни» что-то кричат пассажирам «Линкольна». Роберту хватает трех секунд, чтобы разглядеть всех четверых и оценить как не представляющих угрозы, однако их лица врезаются в его память сильнее, чем лицо покойной жены. Когда однажды в середине девяностых он увидел сгорбленную старуху, которая переходила дорогу где-то в пригороде Лос-Анджелеса, он сразу опознал ее как третью справа от той обочины тридцать два года назад.

«Давай… прыгай на подножку „Линкольна“!» — командует он себе.

Вместо этого он протягивает руку, точно прощаясь, похлопывает по запасному колесу, прикрепленному к синему «Линкольну» сзади, и возвращается к машине сопровождения. Впереди мотоциклы и головной автомобиль уже сворачивают с Мейн к Хьюстону. Синий «Линкольн»-кабриолет несколько секунд спустя следует за ними, на правом повороте замедляя ход больше, чем головная машина, чтобы не трясти пассажиров на заднем сиденье. Роберт снова ступает на подножку следующей за ним машины сопровождения.

«Посмотри вверх!»

Скользнув взглядом влево, Роберт отмечает, что железнодорожные рабочие столпились на эстакаде, под которую вот-вот нырнет головной автомобиль. Ругнувшись про себя, он думает: «Паршивая работа». Все три автомобиля уже медленно поворачивают влево, на Элм-стрит. Роберт наклоняется в открытый салон машины сопровождения и говорит:

— Железнодорожный мост… люди. — На переднем сиденье командир, Эмори Робертс, уже заметил их и взялся за портативное радио. Роберт машет полицейскому в желтом дождевике на эстакаде и жестами велит ему очистить мост. Тот машет ему в ответ.

— Черт! — говорит Роберт. «Пошел!» — командует он себе.

Синий «Линкольн» проезжает прямо под рекламным щитом «Херц» с огромными часами. Они показывают ровно 12.30.

— Неплохо, — говорит Макинтайр. — Опоздание минуты на две, не больше. Через пять минут мы его привезем.

Роберт следит за железнодорожным мостом. Рабочие отошли от края подальше. Между ними и ограждением стоит коп в желтом дождевике. Роберт, слегка расслабившись, бросает взгляд вправо, на большое кирпичное здание, мимо которого они проезжают. Вышедшие на обеденный перерыв рабочие машут им со ступенек и с обочины.

«Пожалуйста… Господи, пожалуйста… сделай так, чтобы он шагнул сейчас».

Роберт оглядывается на эстакаду. Полицейский в дождевике машет рукой, рабочие тоже. На том же мосту двое мужчин в длинных плащах делают шаг вперед, но не машут. «Детективы в штатском или люди Голдвотера», — думает Роберт. Позади этих мыслей в его мозгу раздается крик: «Беги! Беги быстрее!»

— Полпути к базе. Пять минут до места назначения, — говорит Эмори Робертс по радио Марту.

Роберт устал. Прошлой ночью в Форт Уорте они с Гленом, Биллом и другими парнями за полночь играли в покер. А сегодня еще эта жара… Он встряхивает правой рукой, отлепляя от плеча и спины помокшую рубашку. Роберт слышит, как Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения и смотрит на него. Люди на обочинах машут руками и кричат что-то веселое. Трава здесь куда зеленее, чем в Вашингтоне.

Раздается какой-то звук.

«Беги! Время еще есть!»

«Господи, — слышит он свои мысли, — кто-то из этих чертовых рабочих запустил сигнальную петарду».

Роберт смотрит вперед, видит розовое женское платье, видит, как вскидывает руки Ланцер, высоко подняв локти и прижав ладони к горлу.

Подошвы Роберта касаются земли, когда эхо первого выстрела еще прыгает от стены к стене, как мяч. Он изо всех сил мчится по раскаленному асфальту, сердце колотится. Позади него водитель машины сопровождения нажимает на газ и тут же резко тормозит. В это нельзя, невозможно поверить, но водитель синего «Линкольна» вопреки всем инструкциям и правилам замедлил ход огромной машины. Звук раздается снова. Один из «копов» сопровождения смотрит на свою мотоциклетку с таким видом, как будто та пальнула в него.

Не проходит и трех секунд, а Роберт уже лежит, распластавшись, на багажнике «Линкольна».

Грохочет третий выстрел.

Роберт видит удар, слышит его звук. Копна блестящих каштановых волос на затылке Ланцера исчезает в дымке розовой крови и белого мозгового вещества. Фрагмент президентского черепа, розовый, как мякоть арбуза, взмывает в воздух и приземляется на багажник «Линкольна», прямо на декоративное заднее колесо.

Левая рука Роберта уже сжимает металлическую ручку, а левая нога стоит на ступеньке, когда «Линкольн» наконец начинает набирать скорость. Его нога соскальзывает, волочится по асфальту. Только онемевшие пальцы левой руки соединяют его теперь с мчащимся автомобилем. Он слышит свои мысли, что лучше пусть его разобьет об асфальт, чем он разожмет пальцы.

«Теперь уже неважно, — думает он про себя. — Теперь все неважно».

Невероятно, но женщина в розовом платье вылезает на багажник. Роберт думает, что она хочет протянуть ему руку, помочь забраться в автомобиль, но потом с ужасом понимает, что она всего лишь тянется к осколку черепа, застрявшему в декоративном колесе. Сверхчеловеческим усилием он выбрасывает вперед правую руку и хватает ее за запястье. На миг ее глаза стекленеют, она замирает… и помогает ему забраться на багажник газующего автомобиля.

«Поздно. Слишком поздно».

Роберт толкает ее в забрызганный салон, заставляет лечь в проход между сиденьями. Потом закрывает своим телом ее и того, другого, на заднем сиденье. Беглый взгляд подтверждает то, что он уже понял, когда услышал, как вошла третья пуля.

Теперь машина несется во весь опор, хотя уже поздно. Мотоциклы мчатся впереди, воют их сирены.

«Опоздали».

Роберт всхлипывает. Ветер смахивает его слезы.

Всю дорогу к госпиталю Паркленд он плачет.


В то утро «Хонда» Кэрол оказывается заряжена лишь наполовину — то ли из-за очередного отключения энергии, то ли из-за проблем с батареями самой машины. Кэрол надеялась и молилась, чтобы дело было в отключении. Ей нечем было платить за новый ремонт.

Зарядки должно было хватить ровно на дорогу до работы и обратно.

Направляющее шоссе один-пять забито машинами до полного ступора. Как всегда, Кэрол испытала желание вывести «Хонду» на почти пустую полосу для випов и объехать пробку. По полосе проезжали редкие «Лексусы» и «Аккура Омеги», шоферы со стоическим выражением, на задних сиденьях японские лица, склоненные над бумагами или энергетическими книгами. «Хорошо бы, — думает она, — промчаться с ветерком милю-другую, прежде чем дорожная полиция отключит мне питание и подтянет к обочине».

В общем потоке Кэрол тащилась вперед, наблюдая, как падает уровень зарядки. Она думала, что причина задержки — обычный ремонт моста или дорожные работы, но, подъехав к повороту на Санта-Монику, увидела «Ниссан Вольтер» в окружении машин полиции. Водителя как раз вытаскивали наружу. Его глаза были открыты, он, похоже, дышал, но совершенно безучастно позволил засунуть себя на заднее сиденье патрульного автомобиля.

«Флэш», — решила Кэрол. Люди все чащи и чаще пользовались им, даже когда стояли в пробках. Словно что-то вспомнив, она открыла сумочку и вынула оттуда свой двадцатиминутный флакон. Будь ее «Хонда» полностью заряжена, можно было бы заглянуть к поставщику на бульваре Виттьер, а уж потом ехать на работу. А так остается полагаться только на офисный запас.

Кэрол опаздывала почти на полчаса, когда ставила машину в гараже под зданием Гражданского Центра, и все равно оказалось, что из четырех судебных стенографисток она прибыла на работу первой. Заглушив мотор, Кэрол прикинула, не стоит ли ей подсоединить зарядный кабель, хотя здесь дороже, потом решила добираться домой на том, что у нее осталось, открыла дверь и снова закрыла.

Ее боссы привыкли к тому, что стенографистки всегда опаздывают. Они и сами, наверное, еще не приехали. Вовремя вообще больше никто не приходил. Так что до начала настоящей работы у нее есть еще от тридцати до сорока пяти минут.

Кэрол подняла двадцатиминутный флакон, сосредоточилась, вызывая определенное воспоминание, как ее учил Дэнни, когда они вместе флэшевали в первый раз, и открыла крышку. Ее окутал знакомый сладкий запах, потом резкая вонь, а потом она оказалась в другом месте.


Дэнни входит из патио внутрь, подходит к ней сзади и обнимает, пока она стоит у стола и наливает сок. Его пальцы скользят под ее терракотовым халатом. Роскошный карибский свет льется в бунгало через распахнутые окна и двери.

— Эй, я сейчас пролью, — говорит Кэрол, держа стакан с соком над столом.

— А я и хочу, чтобы ты пролила, — шепчет Дэнни. И утыкается носом в ее шею.

Кэрол выгибается в его объятиях.

— Я где-то читала, что когда мужчина обнимает женщину в кухне, то это еще одна форма мужского доминирования, — шепчет она хрипло. — Вырабатывает у нее рефлекс, как у собаки Павлова, чтобы держать ее на кухне…

— Заткнись, — говорит он. И стягивает с ее плеч халат, продолжая свои мокрые поцелуи.

Кэрол закрывает глаза. Ее тело еще хранит память о том, как они любили друг друга ночью. Руки Дэнни выныривают из-под ткани, развязывают поясок, раздвигают полы халатика.

— Через тридцать минут у тебя встреча с покупателями, — тихо говорит Кэрол, не открывая глаз. И протягивает к его щеке руку.

Дэнни целует ее в шею там, где бьется пульс.

— Значит, у нас есть целых пятнадцать минут, — отвечает он шепотом, щекоча ее своим дыханием.

Подхваченная вихрем ощущений, Кэрол подчиняется желанию.


Под высоким пролетом железнодорожного моста, как раз там, где железобетонные фермы возносятся ввысь, точно контрфорсы готического собора, Койн передал Вэлу полуавтоматический пистолет 32-го калибра. Джин Ди и Салли свистом и другими звуками выразили одобрение.

— Вот инструмент, — говорит Койн. — Ты должен сделать остальное.

— Сделать остальное, — эхом отзывается Джин.

— Это просто инструмент, Мент, — вторит Салли.

— Давай. Проверь его. — Темные глаза Койна сверкали. Все трое мальчишек были белые, в порванных футболках и дырявых джинсах, как носили ребята из среднего класса. Их физиологические кроссовки новизной, крутизной и дороговизной сильно уступали тем, в которых щеголяли члены молодежных банд из гетто.

Руки Вэла почти не дрожали, когда он перевернул пистолет и открыл затвор. Патрон уютно лежал в гнезде. Вэл со щелчком отпустил крышку затвора и пальцем взвел курок.

— Неважно кого, — прошептал Койн.

— Совсем неважно, — хихикнул Салли.

— Лучше не знать, — согласился Джин Ди.

— Но не сделаешь штучку — не получишь «отключку», — сказал Койн. — Долги надо платить, цыпа.

— А заплатишь должок — получишь нервный шок, — захохотал Салли.

Вэл поглядел на друзей, потом сунул пистолет под ремень, прикрыв его футболкой.

Джин Ди сделал открытой ладонью «дай пять» и выбил бунтарский рэп на голове у Вэла.

— Проверь-ка лучше предохранитель, малыш. А то еще отстрелит тебе все, прежде чем возьмешься за дело.

Покраснев, Вэл вынул пистолет из-под ремня, поставил его на предохранитель и снова сунул на место.

— Сегодня тот самый день! — закричал Салли в небо и на спине скользнул вниз по длинному бетонному склону. Эхо его крика заметалось между бетонных балок и стен.

Прежде чем съехать за ним, Джин Ди и Койн по очереди хлопнули Вэла по спине.

— В следующий раз, когда будешь смотреть «отключку», парень, ты уже сам будешь настоящий рубильник.

Вопя так, что эхо их криков сливалось с самими криками, все трое съехали по скользкому склону вниз.


Роберт жил с дочерью, но имел еще секретный адрес. Всего кварталах в шести от их скромного пригородного дома, на старой поверхностной улице, которой после коллапса инфраструктуры почти никто не пользовался, стоял дешевый видеомотельчик, работавший преимущественно для приезжих из провинции и иммигрантов. Роберт держал там комнату. До его поставщика оттуда было рукой подать, и почему-то Роберт не так терзался угрызениями совести, когда флэшевал там.

Кроме того, администрация мотеля включила в свой телем ностальгические опции специально для старых пердунов вроде Роберта, и он, когда пользовался видеоочками — что в последнее время случалось все реже, — обычно настраивался на комнату в стиле начала шестидесятых. Это как-то способствовало переходу.

Роберт выскреб остатки со своего счета на карте социальной безопасности, чтобы купить дюжину пятнадцатиминутных флаконов по обычной цене — минута за доллар. По пути от их дома к видеоночлежке их продавали на каждом шагу. Роберт опустил в карман две упаковки по шесть тюбиков, похожие на блоки жвачки, и старческой шаркающей походкой двинулся в мотель.

Сегодня он настроил очки. Комната воплощала дизайнерское представление об элегантности отеля «Холидей Инн» 1960-х. Кофейный столик в форме фасолины стоял перед низкой скандинавской кушеткой; торшеры на высоких ножках и лампы-звездочки лили свет; бархатно-черные портреты детишек с глазами газелей и фотографии Элвиса украшали стены. На столике веером лежали номера журнала «Лайф» и «Сатердей ивнинг пост». Нарисованное окно выходило в парк, над деревьями которого высились небоскребы из стекла и стали. Огромные машины, сделанные в Детройте, были видны на шоссе, их работающие на углеводородном топливе двигатели создавали ностальгическое фоновое урчание. Все было новое, чистое, пластмассовое. И только мощная вонь гниющих отходов была в этой картинке ни к селу ни к городу.

Роберт фыркнул и снял очки. Стены комнаты из голых шлакоблоков пусты, не считая койки, на которой он лежал, да грубых проволочных конструкций, занимавших пространство там, где на картинке стояли кушетка и стол. Окно отсутствовало. Запах помойки просачивался через вентилятор и в щель под обшарпанной дверью.

Роберт поставил подголовник на место и разорвал первую упаковку. Глядя в окно на проезжавшие мимо «Доджи», «Форды» и «Шеви» конца пятидесятых, он вызывал в памяти жаркий день в Далласе и ощущение нагретого металлического борта машины под рукой до тех пор, пока не убедился, что последовательность событий запущена правильно.

Он приблизил к носу пятнадцатиминутный флакон и щелкнул крышкой.


Кэрол вызвали записывать дачу показаний, которая должна была начаться в кабинете окружного прокурора в 10 утра, но ответственный за процедуру заперся у себя, где до 10.30 смотрел флэш о любимой рыбалке. Престарелая свидетельница задерживалась на полчаса, представитель стороны защиты вообще не появился, у видеотехника была назначена другая встреча на 11.00, а парамедик, которому по закону полагалось дать свидетелю флэшбэк, позвонил сказать, что он застрял в пробке. Свидетеля пришлось отпустить, и Кэрол убрала клавиатуру.

— Ну и черт с ними, — сказал младший помощник окружного прокурора, — старуха все равно не согласилась бы принимать флэш. Безнадежное дело.

Кэрол кивнула. Свидетель, который отказывается подвергнуться допросу сразу после приема флэша, либо лжет, либо помешался на почве религии. Пожилая темнокожая женщина, чьи показания они пытались снять, не была фанатично верующей. Однако, несмотря на то что показания, данные под влиянием флэша, юридической силы не имели, ни один судья не поверил бы словам свидетеля, отказавшегося заново пережить событие перед тем, как отвечать на вопросы. Записанные на видео показания, данные после флэша, почти полностью заменили участие свидетелей в уголовных процессах.

— Если я вызову ее на суд живьем, все будут знать, что она лжет, — сказал Дейл Фрич, когда они остановились у кофе-машины. — Флэш, может быть, вызывает зависимость и вредит производительности труда, зато мы знаем, что он не лжет.

Кэрол взяла протянутую чашку кофе, насыпала в нее сахар и сказала:

— Иногда лжет.

Фрич поднял бровь.

Кэрол рассказала об отце.

— Господи, твой отец был спецагентом на службе у ДжФК? Это круто.

Кэрол пригубила горячий кофе и потрясла головой:

— Нет, не был. Это как раз самое странное. Агента, который прыгнул на багажник машины Кеннеди пятьдесят лет назад, звали Клинт Хилл. Ему было тридцать с чем-то, когда застрелили президента. Мой отец до самой пенсии работал оценщиком в страховой компании. Когда убили Кеннеди, он еще учился в школе.

Дейл Фрич нахмурился:

— Но флэшбэк позволяет переживать только свои воспоминания…

Кэрол крепче сжала стаканчик с кофе:

— Ага. Только если ты не псих и не страдаешь Альцгеймером. Или и то, и другое.

Помощник прокурора кивнул и пососал палочку для размешивания кофе.

— Я слышал насчет фальшивых флэшей у шизиков, но… — Тут он поднял голову. — Слушай, Кэрол… я… э-э-э… извини.

Кэрол попыталась улыбнуться:

— Все в порядке. Специалисты из медикейд не считают, что папа шизофреник, но в тесте на Альцгеймера он недобрал до десяти…

— Сколько ему лет? — спросил Фрич, бросая взгляд на часы.

— Только что исполнилось семьдесят, — сказала Кэрол. — Одним словом, никто не может сказать, почему он видит чужие воспоминания. Все, что рекомендуют врачи, — это не принимать флэш.

Фрич улыбнулся:

— И он выполняет их рекомендации?

Кэрол выбросила пустой стаканчик:

— Папа уверен, что в стране все так дерьмово именно потому, что пятьдесят лет назад он не успел встать между президентом и пулей. Он думает, что если успеет чуть раньше, то Кеннеди переживет двадцать второе ноября, и история исправится задним числом.

Помощник окружного прокурора стоял и расправлял галстук.

— Что ж, в одном он прав, — согласился он, забрасывая пустой стакан в контейнер для переработки. — Страна по уши в дерьме.


Вэл стоял напротив школы и размышлял, не пристрелить ли ему мистера Лоера, учителя истории. Причины, по которым он этого не сделал, были очевидны: во-первых, все школьные входы и выходы были снабжены металлоискателями, а в холлах сидели копы; во-вторых, даже если он войдет внутрь и сделает, что задумал, его все равно поймают. Что за радость пересматривать такой флэш, если придется это делать в русском ГУЛАГе? Вэлу не довелось жить в то время, когда американских преступников еще не отправляли в Российскую Республику целыми кораблями, поэтому мысль о том, чтобы мотать срок в сибирском ГУЛАГе, не казалась ему странной. Однажды, когда дед при нем заметил, что так было не всегда, Вэл ухмыльнулся и сказал:

— Черт, неужели мы когда-то считали, что русским есть что продавать, кроме мест в лагерях?

Дед ничего не ответил.

Вэл поправил 32-й за поясом и побрел прочь от школы, направляясь к торговому центру у междугородного шоссе. Штука состояла в том, чтобы выбрать кого-нибудь наугад, грохнуть, бросить пистолет где-нибудь, где его не найдут, и сделать ноги. Он будет сидеть дома и смотреть АйТиВи, когда в новостях сообщат об очередном бессмысленном убийстве, связанном, по мнению полиции, с флэшбэком.

Вэл настроил очки так, чтобы все женщины, встреченные по дороге, казались голыми, и зашагал, набирая скорость, к торговому центру.


Кэрол ждет парня, с которым встречается в старших классах. Она оглядывает свою блузку с рюшами а-ля Мадонна, чтобы убедиться, что антиперспирант не подвел, и продолжает стоять на перекрестке, переминаясь с ноги на ногу. Она видит, как почти новый 93-й «Камаро» Нэда рассекает движение и, визжа тормозами, останавливается рядом, — и вот она уже садится на заднее сиденье рядом с Кэти.

Как всегда во время этого флэша, Кэрол обмирает, видя себя в зеркале заднего вида, в которое она смотрится, чтобы проверить макияж. Ее волосы выбриты с боков, выкрашены и стоят посреди головы игольчатым гребнем, в левом ухе сверкают три фальшивых бриллианта, а щедро наложенная тушь и подводка для глаз делают ее похожей на яркую картинку. Кэрол испытывает шок не только от того, что видит себя молодой и лысой, но и от того, что чувствует в себе энергию. Она ощущает, как легка походка, как упруги мускулы и грудь, как парит ее душа. Более того, она чувствует, как несутся мысли, задорный оптимизм которых так же отличается от тяжкой поступи повседневных дум о будущем-настоящем, как ее тогдашний вид не похож на то, что она представляет собой в тогда-сейчас.

Кэти болтает, но Кэрол, не обращая внимания на трескотню, просто наслаждается видом подруги. В последнем классе Кэти бросила школу, а потом совсем пропала из виду, и Кэрол не вспоминала о ней до тех пор, пока осенью 98-го года какая-то подруга не сказала ей, что Кэти погибла в автокатастрофе в Канаде. Как всегда, Кэрол испытывает прилив теплых чувств к старой подруге и с трудом подавляет желание предупредить ее, чтобы она не ездила со своим бойфрендом в Ванкувер. Но вместо предупреждения из ее рта начинает сыпаться всякая ерунда о том, кто кому в тот день написал в школе записку. Пульс у нее учащается, а щеки заливаются краской, так она старательно избегает говорить с незнакомым парнем на переднем сиденье.

Нэд, взревев мотором, возвращается в поток автомобилей, подрезает фургон «Вилладжер» и, почти не глядя, меняет полосу. Вот он оборачивается и говорит:

— Хей, Кэрол, детка, ты обратишь сегодня внимание на моего друга или как?

Кэрол вздергивает подбородок:

— А ты представишь своего друга или как?

Нэд издает неприличный звук. Судя по количеству спиртных паров, он, похоже, выпил.

— Кэрол, этого чувака звать Дэнни Рогалло. Он из Вест Хай. Дэнни, познакомься с Кэрол Хирне. Она подруга Кэти и знает нашу футбольную команду… э-э… как это сказать? Интимно. О черт. — Нэду приходится резко тормозить и срочно уходить на другую полосу, чтобы не въехать в зад грузовику, который внезапно сбросил скорость.

Кэрол швыряет вперед, она вцепляется руками в спинку кресла, на котором сидит новый парень, и смотрит на него. Дэнни оборачивается и улыбается ей, то ли довольный тем, как его представил Нэд, то ли смущенный его ездой. Кэрол слышит свои мысли: парень красивый, улыбка, как у Тома Круза, ультракороткая спортивная стрижка, в ухе бриллиант.

— Привет, классный кекс, — слышит Кэрол свои слова, обращенные к Дэнни.

Улыбка Дэнни становится шире.

— И тебе привет, — говорит новичок, все еще сидя вполоборота и глядя на нее.

Кэрол знает, что флэш как раз на середине и что следующий крутой момент настанет, когда их руки нечаянно встретятся во время подъема на эскалаторе в торговом центре.


— Полпути к базе. До места назначения пять минут.

Роберт бросает взгляд на переднее сиденье и видит, как Эмори Робертс, положив рацию, пишет что-то в отчете смены. Роберт встряхивает рукой, чтобы отклеилась пропитанная потом рубашка, а потом глядит вправо, когда Джек Реди говорит что-то с другого конца машины сопровождения.

Раздается звук.

«Беги же, черт тебя побери! Беги! У тебя еще почти две секунды. Воспользуйся ими!»

Его взгляд возвращается к железнодорожной эстакаде, и он слышит свои мысли: «О господи, кто-то из этих дураков-рабочих запустил сигнальную петарду».

Ланцер почти комически вскидывает руки. Ладонями он хватает себя за горло, так что сзади кажется, будто его вытянутые в одну линию руки обрываются у локтей.

Роберт чувствует, как его тело отрывается от подножки машины сопровождения. Наконец-то.

Он изо всех сил бежит к синему «Линкольну». В машине сопровождения за его спиной вскипают голоса. Роберту понадобилось не менее дюжины флэшбэков, чтобы, сосредоточив все внимание, разобрать, как Роберт Эмори приказывает Джеку Реди вернуться на подножку и как Дэйв Пауэрс, друг Ланцера, без всякой видимой причины оказавшийся в машине сопровождения, вскрикивает: «Кажется, в президента стреляли!»

Но теперь все сливается в неразборчивый звуковой фон реального времени — голоса неотличимы от эха выстрелов и хлопанья голубиных крыльев, — и он изо всех сил догоняет синий «Линкольн», не отрывая глаз от каштановой макушки Ланцера.

Ланцер начинает сползать с сиденья.

«Линкольн» неизвестно почему замедляет ход.

Роберт прыгает на багажник сзади.

Раздается еще один выстрел.

Голова Ланцера превращается в облако розового тумана.

— Черт побери, — говорит Роберт. По его щекам текут слезы. На мгновение он забывает о том, где он — дизайн шестидесятых, движение за окном мотеля, — но потом поднимает руку, чтобы вытереть слезы, натыкается ладонью на видеоочки и вспоминает.

— Черт тебя побери, — шепчет он опять и сдергивает очки с носа. В комнате с голыми стенами воняет отходами и плесенью. Роберт бьет кулаками по лежанке и рыдает.


Вэл прошел мимо старых моллов, теперь закрытых или превращенных в тюрьмы, и вскарабкался по деревянным лесам туда, где над самым фривеем расположился небольшой молл.

Их по-прежнему называли моллами, и других Вэл за свою короткую жизнь не видел, но даже он знал, что на самом деле это были обыкновенные блошиные рынки, устроенные над междугородным шоссе после того, как оно закрылось после Большого Коллапса в восьмом году. Сегодня четверть мили или больше занимали ярко раскрашенные палатки, которые вздувались и опадали на ветру; бродячие торговцы орудовали вовсю. Вэл влился в толпу полуденных покупателей и понял, почему Койн и Джин Ди настаивали, чтобы он совершил свое флэш-убийство именно в молле. Здесь в считаные секунды можно затеряться в толпе, отсюда вели дюжины лестниц, по которым легко спуститься вниз, а пистолет бросить в лабиринт вздыбленных бетонных блоков и торчащей во все стороны арматуры на провалившейся секции шоссе, где его никто никогда не отыщет.

Вэл шел по белой дорожке между полотняными палатками, поглядывая на новые японские и германские товары и притворяясь, будто смотрит на старое переработанное барахло из России и Америки. Японские видеоочки и прочие интерактивные штуковины были крутыми, хотя Вэл знал, что они и в сравнение не идут с теми техническими игрушками, которые покупают подростки в Японии и Германии. У телевидения, особенно интерактивного, одна проблема — оно показывает, как живет вторая половина мира, но не объясняет, как туда попасть. Мать Вэла говорит, что с теликом всегда так — что когда она сама была девчонкой в давние времена, испанские и африканские ребятишки в гетто чувствовали то же самое, глядя по ящику на достаток белых американцев среднего класса. Вэлу плевать, как там оно было в материно время; его интересовали новые японские игрушки.

Но не сегодня. Сегодня Вэл хотел только пустить в дело свой 32-й, избавиться от него и сделать ноги.

Койн и Джин Ди клялись, что когда сам кого-нибудь убьешь, то в мире нет ничего приятнее, чем переживать потом это во флэше. Салли тоже клялся, но Вэл не верил ни одному слову этого долговязого. Салли пробовал крэк, ангельскую пыль и турбомет, а не только флэш, и Вэл, как всякий нормальный флэшеман, презирал тех, кто принимал старую наркоту. Тем не менее он мог только смотреть, когда эти трое открывали тридцатиминутный флакон, чтобы пережить свои убийства. Их лица расслаблялись, приобретая то идиотски-мечтательное выражение, которое бывало обычно у флэшующих, тела расслаблялись, руки и ноги подергивались, глаза под закрытыми веками бегали, как в фазе быстрого сна. Вэл видел, как у Койна затопорщилось в штанах, когда тот дошел до решающей части своего флэша. Джин Ди говорил, что убить кого-то во флэше даже лучше, чем в реальном времени, ведь ты получаешь весь адреналин и все возбуждение, хотя знаешь — твое я, которое смотрит, знает, что тебя не поймают.

Вэл тронул пистолет через майку и задумался. Флэш об изнасиловании той испанской девчонки понравился ему не так, как уверял его Койн: она так орала и от нее так воняло страхом, пока Салли держал ее, что его тошнило, и всякий раз, пересматривая это, он чувствовал реальную тошноту поверх вспоминаемой. Так что после двух-трех групповых просмотров Вэл пристрастился вспоминать что-нибудь другое: например, как они с Койном, когда им было лет по семь, стащили у старика из Веймарта коробку с деньгами, а не то изнасилование.

Но Койн говорил, что ничто не сравнится с флэшем о том, как ты сам уделал кого-нибудь. Ничто.

Узкая полоска мола под открытым небом кишела полуденными покупателями и флэш-отморозками. Вэл давно заметил, что все больше и больше людей с каждым днем просто перестают ходить в школу и на работу; реальная жизнь мешала флэшингу. Он спрашивал себя, не потому ли все больше и больше мусора копится вдоль обочин, все реже и реже приносят почту, да и вообще ничего не делается, за исключением тех случаев, когда всем заправляют японцы.

Вэл пожал плечами. Да какая вообще-то разница.

Главное сейчас — найти, кого грохнуть, потом выбросить пистолет и сделать ноги. Покидая переполненные палатки с японскими и немецкими товарами, он направился к русским ларькам, чувствуя, как учащается пульс при одной мысли о том, что ему предстоит сделать. В его голове начинал складываться план. В этой части рынка, которая находилась ближе к месту коллапса, народу было меньше, чем в центре, но достаточно для того, чтобы Вэл мог сделать выстрел и смыться, пока его не заметили. Он обратил внимание на узкие проходы между ларьками. Двигаясь по такому коридорчику с полотняными стенами, он мог видеть покупателей, оставаясь незамеченным ими и продавцами внутри ларьков. Вэл вытащил из-за пояса небольшой автоматический пистолет и теперь держал его у бока. Осталось только выбрать кто…

Женщина лет пятидесяти с небольшим бродила от прилавка к прилавку, разглядывая поверх бифокальных очков русские артефакты и иконы. Вэл облизнул губы и снова опустил пистолет. Слишком она была похожа на фотографии бабушки, которые ему показывали.

Двое пижонистых геев в панорамных видеоочках прогуливались под ручку, хихикая над грубоватыми русскими поделками и используя каждую насмешку как повод потискать друг друга. Рука одного лежала в заднем кармане джинсов второго.

Вариант был подходящий. Вэл поднял пистолет выше. И тут он увидел пуделей. Каждый из геев держал на поводке тявкающую собачонку. Мысль о том, как песик будет скакать и лаять вокруг мертвого парня, когда он его грохнет, показалась Вэлу неудачной. Он спрятал пистолет за спину и продолжал наблюдать.

Человек постарше шел по проходу, внимательно рассматривая русское барахло. Этот тип был лысый и весь в пигментных пятнах от старости, на нем не было ни видеоочков, ни просто очков, но что-то в его мешковатой стариковской одежде и слезящихся старческих глазах напомнило Вэлу деда.

Вэл поднял пистолет, тихо щелкнул предохранителем и сделал полшага назад, под хлопающий парусиновый навес. «Стреляй, медленно уходи, бросай пистолет в бетонную мешанину внизу, садись на автобус Джи и езжай домой…» — повторял он про себя инструкции Койна. Его сердце билось почти болезненно, когда он поднял маленький автоматический 32-й и навел короткий ствол.

Грохнул выстрел, старик вскинул голову. Все глядели в проход, туда, куда ушли два гея со своими пуделями. Старик отошел от прилавка и вместе со всеми остальными смотрел, а крики и шаги становились все громче.

Вэл дрожащими руками опустил пистолет и вышел посмотреть.

Женщина с седыми волосами и в бифокальных очках кучей тряпья лежала на полосатой центральной дорожке рынка. Парнишка лет двенадцати-тринадцати удирал в сторону приподнятого края рынка, его кожаная куртка хлопала на бегу. Один из веселых пижонов стоял на колене и орал мальчишке, чтобы тот остановился. Его приятель показывал толпе жетон, вопя, чтобы все оставались на своих местах, пока гей, стоявший на одном колене, обеими руками сжимал тупорылую пластиковую трубку. Вэл сразу опознал черную штуку, виденную во многих интерактивных кино: стреляющий иглами «узи»-940. Он не сомневался, что клоунские панорамные очки наводили прицел и давали всю необходимую тактическую информацию. Коп в последний раз приказал мальчишке остановиться. Тот, уже почти в конце лестницы, даже не оглянулся. Пудели тянули поводки, захлебываясь истерическим лаем.

Мальчишка оглянулся через плечо, как раз когда коп нажал на спусковой крючок. «Узи» коротко прошипел, как шина, из которой выскочил нипель, и куртка парня тут же разлетелась на кожаные полоски, когда сотни стальных и стеклянных микрочастиц попали в цель. Мальчишка упал и покатился по полу, раскинув руки и ноги, как тряпичная кукла, собственная инерция, дополненная ударом сотен игл сзади, швырнула его под веревочное ограждение и сбросила с помоста. Клочья кожаной куртки еще летали, как конфетти, в воздухе, когда толпа рванула мимо двух копов и их захлебывающихся пуделей посмотреть на упавшее с высоты в тридцать футов тело.

Вэл перевел дух, сунул 32-й за пояс, прикрыл майкой и медленно пошел к другой лестнице. Его ноги почти не дрожали.


Кэрол вышла из флэша о встрече с Дэнни и обнаружила, что Дейл Фрич ждет у дверей ее каморки. Как давно он там, она не знала. За последние несколько лет потребность в уединении превратилась в императив, и все пользователи флэша уважали нужду других побыть время от времени одному. Вот и теперь Кэрол глянула в зеркальце на своем столе, чтобы проверить макияж, и торопливо провела щеткой по волосам, прежде чем открыть.

Помощник окружного прокурора, похоже, был в замешательстве.

— Кэрол… э-э… я только хотел узнать… а-а… не найдется ли у тебя завтра немного свободного времени для одного дела?

Кэрол подняла бровь. С Фричем она не однажды работала по снятию показаний и около двадцати раз ходила в суд, когда он участвовал в процессах, но за все это время, не считая сегодняшнего утра, когда речь зашла о ее отце, они не сказали друг другу ничего, что не имело бы отношения к работе.

— Для дела? — переспросила она, недоумевая, уж не приглашает ли он ее на свидание. Кэрол знала, что помощник прокурора женат, имеет двух малолетних детей, а его единственной страстью, о которой он иногда упоминал при ней, была ловля форели.

Дейл оглянулся через плечо, вошел в пустую комнату для совещаний и поманил ее за собой. Кэрол подождала, пока он закроет дверь.

— Ты знаешь, что я расследую убийство Хаякавы? — спросил он шепотом.

Кэрол кивнула. Мистер Хаякава был влиятельным корпоративным советником в Лос-Анджелесе и окрестностях, и все знали, что дело о его убийстве было, как любил говорить прокурор, щепетильным.

— Так вот, — продолжал Дейл, рукой ероша светлые волосы, — у меня есть свидетель, который утверждает, что в него стреляли вовсе не с целью ограбления, как считает полиция. Он клянется, что выстрел имел отношение к наркотикам.

— К наркотикам? — сказала Кэрол. — Ты про коку?

Дейл прикусил нижнюю губу:

— Я про флэш.

Кэрол едва не рассмеялась вслух:

— Флэш? Хаякава мог купить его в городе на каждом углу. И любой другой — тоже. Кому надо убивать из-за флэша?

Дейл Фрич помотал головой:

— Да нет, его убили потому, что он сам был поставщиком, и кого-то не устроило количество товара. По крайней мере так утверждает мой источник.

Кэрол не скрывала скептицизма.

— Дейл, — начала она, впервые обратившись к нему по имени, — в Японии запрещено употребление флэшбэка. Там за это по закону полагается смертная казнь.

Помощник прокурора согласно кивнул:

— Мой информатор говорит, что Хаякава был звеном в цепи поставщиков. Он говорит, что японцы придумали наркотик и…

Кэрол издала неприличный звук:

— Флэшбэк впервые синтезировали в лаборатории в Чикаго. Помню, я читала об этом до того, как его стали продавать на улицах.

— Он говорит, что наркотик придумали японцы и больше десяти лет сбывают его нам, — продолжал Фрич. — Слушай, Кэрол, знаю, это звучит дико, но мне нужна хорошая стенографистка, которая будет держать язык за зубами до тех пор, пока я не докажу, что мой информатор псих или… В общем, ты сможешь завтра?

Кэрол колебалась всего мгновение:

— Конечно.

— В обеденный перерыв у тебя получится? Нам надо встретиться с этим парнем в кафе на другом конце города. Он настоящий параноик.

Кэрол чуть заметно улыбнулась:

— Что ж, если он считает, что снимает крышку с гигантского международного заговора, то я не удивляюсь. Ладно, все равно сухомяткой из дома обедаю. Встретимся у тебя в офисе в полдень.

Дейл Фрич замялся:

— Может, лучше на улице… скажем, на углу южной стороны парковки? Не хочу, чтобы кто-нибудь в офисе знал.

Кэрол подняла бровь:

— Даже мистер Торразио? — Берт Торразио и был окружным прокурором, политическим ставленником мэра и его японских советников. Никто, даже стенографистки, не считал Торразио компетентным.

— В особенности Торразио, — сказал Фрич напряженным голосом. — Расследование по этому делу уже закрыто, Кэрол. Если Берт что-то пронюхает, Хиззонер со своими японскими денежными мешками из города слетятся ко мне, как мухи на дерьмо… извини за выражение.

Кэрол улыбнулась:

— Я буду на углу в полдень.

Мальчишеское лицо помощника окружного прокурора просияло облегчением и благодарностью:

— Спасибо. Я тебе очень признателен.

Кэрол чувствовала себя идиоткой оттого, что решила, будто он к ней клеится. Тем не менее всю дорогу домой ни разу не подумала о Дэнни. Когда она въехала в гараж, датчик ее зарядного устройства был на нуле.


По лицу Вэла Роберт увидел, что у парня проблемы, как только тот вошел в дом. Подросток часто бывал зол, еще чаще угнетен и нередко рассеян из-за ощущения потери себя во времени и пространстве, которое вызывает флэшбэк, но таким расстроенным, как в тот вечер, Роберт не видел внука никогда. Вэл ввалился в дом, когда они с Кэрол разогревали в микроволновке обед, и сразу прошел к себе. За столом не разговаривали — обычное дело, — но лицо Вэла весь обед сохраняло сальный блеск, а глаза бегали вправо-влево, как будто он ждал звонка. Чтобы заглушить молчание за столом, включили, как всегда, телевизор, и Роберт заметил, что внук внимательно смотрит местные новости — случай не то чтобы необычный, а прямо-таки беспрецедентный.

Роберт увидел, как парень заерзал на стуле, вскинув голову, когда местная новостная телеперсона заговорила о стрельбе в молле один-пять:

«…жертвой стала миссис Дженифер Лопато, 64 лет, из Глендейла. Представитель полицейского отделения Лос-Анджелеса Хизер Гонсалес сообщает, что пока не удалось установить никаких мотивов ее убийства, а власти полагают, что это еще одно убийство на почве флэшбэка. Однако в данном случае предполагаемого преступника обезвредили двое полицейских в штатском, применив к нему силу. Компания СиЭнЭн-ЭлЭй получила официальную видеозапись выстрела, сделанную встроенной в автомат камерой. Предупреждаем, что видео, которое вы сейчас просмотрите, имеет графический характер…»

Роберт наблюдал, как Вэл смотрит запись. Насколько он сам понял, бросив на экран беглый взгляд, этот ролик мало чем отличался от кровавой вакханалии, которая заполняла теперь выпуски теленовостей по вечерам. Но Вэла все происходящее на экране заворожило. Роберт видел, как парень с открытым ртом следил за мальчуганом, который бежал сквозь толпу, не реагируя на приказы офицера за кадром остановиться, и как в следующий миг туча игл разнесла его на куски. Внук закрыл рот, сглотнул и повернулся к столу только тогда, когда на экране уже несколько секунд шел следующий ролик об отзывах интернет-пользователей Лос-Анджелеса на плохие сводки с войны в Китае.

А вот Кэрол не обратила на реакцию сына никакого внимания. Она словно смотрела внутрь себя, как всегда в последнее время.

«Мы во флэше, даже когда мы не во флэше», — подумал Роберт. Он почувствовал приступ головокружения, которое часто случалось с ним в последнее время, когда он вспоминал о своих флэш-приключениях, а затем пришла волна отвращения к себе. К семье. К Америке.

— Что-то случилось, пап? — спросила Кэрол, отрывая взгляд от кофе. Ее взгляд еще казался близоруким, отрешенным, но в голосе уже звучала забота.

— Нет, — сказал старик, поднимая руку в сторону Вэла, — я просто…

Пока он пребывал в задумчивости, внук встал и вышел из-за стола. Роберт даже не понял, куда он пошел: наверх или на улицу.

— Ничего, — сказал он дочери, неловко похлопывая ее по руке. — Ничего не случилось.


Много лет назад пешеходный надземный переход заключили в проволочную клетку, чтобы люди не бросали на двенадцать полос ведущего на север шоссе тяжелые предметы и не сбрасывались сами; потом — когда в середине девяностых стрельба на дорогах достигла масштабов эпидемии — его покрыли толстым плексигласом, якобы пуленепробиваемым. Пули от него не отскакивали — о чем свидетельствовали многочисленные дырки, зато через него невозможно было попасть точно в цель, так что снайперы стали выбирать другие точки на шоссе. К тому времени народ уже разобрался, что всякий, кто ездит в небронированной машине, заслуживает пули в ухо.

После рождения Вэла чокнутые ветераны-наемники азиатских и южноамериканских войн начали бросать с эстакад осколочные и другие гранаты, и потому пешеходные мосты снова окружили решетками и снабдили железными дверями, приваренными с обоих концов, чтобы на мост вообще никто не входил. Банды подростков взрывчаткой проделывали дыры в стальных пластинах и устраивали в длинных темных переходах встречи или флэш-салоны. Внутри было очень темно, и Вэлу пришлось настроить свои видеоочки на ночное видение, чтобы найти Койна, Джина Ди и Салли среди темных силуэтов, которые о чем-то переговаривались, кивали, продавали и покупали.

Вэл вытащил 32-й из-за пояса и держал в руке.

— Не смог, да? — тихо сказал Койн, забирая оружие. В ночных очках Вэла он представлялся ярко-зеленой фигурой с пульсирующей белой трубкой в руке.

Вэл открыл рот, чтобы объяснить про того парня и подставных копов, но ничего не сказал.

Салли издал звук отвращения, но Койн пихнул его, и он замолчал. Койн снова протянул пистолет:

— Держи, Вэл, мальчик мой. Как говорила одна сучка-южанка в старом фильме, как ее там звали, «завтра будет новый день».

Вэл моргнул. Кто-то закурил в тоннеле сигарету, и другой конец моста залило ярким белым светом. С десяток голосов заорали придурку, чтобы он прекратил курить.

— А пока, — сказал Джин Ди, обнимая Вэла за плечи, — мы надыбали такой классный флэш…

Вэл снова моргнул:

— Флэш — это просто флэш, ты, задница.

Салли снова фыркнул, а Койн положил руку Вэлу на спину. Физический контакт с Койном и Джином Ди душил Вэла, словно петля затягивалась вокруг его груди, не давая дышать.

— Флэш — это просто флэш, — зашипел Койн, — но есть какое-то возбуждающее дерьмо, что-то вроде феромона, так что, когда смотришь, как трахаешь кого-то, как мы ту испанскую сучку, встает сильнее, чем в первый раз.

Вэл кивнул, хотя и ничего не понял. Как можно испытать больше, чем в первый раз? Кроме того, у него еще ни разу не было оргазма, за исключением тех случаев, когда он играл с собой сам, а вспоминать об этом Вэл не любил. Но он кивнул и позволил Джину и Койну подвести его туда, где сквозь щель в затемненном плексигласе проникал узкий лучик света, который казался струйкой раскаленного металла на заплеванном цементном полу.

Джин Ди достал четыре часовых флакона. Вэл пытался придумать, о чем бы ему пофлэшевать. Почти все его воспоминания были какие-то неприятные. Он ни за что не признался бы в этом остальным, но часто, говоря, что смотрит про изнасилование испанской девчонки, он вспоминал матч Малой Лиги, который он сыграл, когда ему было восемь лет. Он играл всего один год, потому что обнаружил, что для других парней бейсбол — это не круто. Насколько Вэл знал, теперь уже никто не играет за Малую Лигу… денег нет. Чертов рейгановский долг. Стоило ли посылать армию воевать за япошек, раз это никак не повлияло на проценты по японскому займу?

Вэл ничего в этом не понимал, только знал, что все дерьмово. Он уже протянул руку к Койну за шестидесятиминутным флаконом, когда парень побольше хрипло прошептал ему в ухо:

— Завтра, дружок, мы пойдем с тобой и поможем тебе выбрать, в кого стрелять, чтобы потом флэшевать…

Вэл кивнул, отпрянул и поднес флакон к носу. Маленькая Лига не появилась, когда он пытался ее вспомнить. Вместо этого ему вспомнилось время, когда он был совсем маленьким засранцем — года два-три, не больше, — и мать сажала его к себе на колени и читала сказки. Наверное, это было до того, как она начала принимать флэш. Он засыпал на ее коленях, но не слишком крепко, и потому слышал слова, которые она читала, произнося их медленно и четко.

Чувствуя себя последним ссыкуном и придурком, Вэл удержал это воспоминание и сорвал колпачок с флакона.


Роберт не любил интерактивное телевидение, но когда Кэрол легла в постель и он убедился, что Вэла нет дома, он включил СиЭнЭн-ЭлЭй и выбрал доступ к телеперсоне. Привлекательное евразийское лицо ответило ему улыбкой:

— Да, мистер Хирне?

— Стрельба в сегодняшних новостях, — сказал он отрывисто. Он не любил разговаривать с искусственными личностями.

Ведущая улыбнулась шире:

— В каком сегменте, мистер Хирне? Новости транслируются каждый час, и…

— Семь часов, — сказал Роберт и заставил себя чуть-чуть расслабиться. — Пожалуйста, — добавил он и почувствовал себя глупо.

Ведущая просияла:

— Вас интересует выстрел в мистера Колфакса, мистера Мендеса, мистера Рузвельта, мистера Кеттеринга, младенца Ричардсона, миссис Дозуа, неустановленного гаитянина, мистера Инга, миссис Лопато…

— Лопато, — сказал Роберт. — Выстрел в Лопато.

— Хорошо, — сказала ведущая, исчезая за кадром, а сообщение, предшествовавшее репортажу, появилось на экране.

— Хотите услышать оригинальный текст?

— Нет.

— Расширенную версию?

— Нет. Вообще без звука.

— В реальном времени или замедленную?

Роберт поколебался:

— Замедленную, пожалуйста.

Пошел ролик, снятый камерой автомата. В правом нижнем углу рамки был наложен логотип СиЭнЭн-ЭлЭй. Роберт смотрел черновую мешанину образов: сначала показали жертву, женщину чуть старше его самого, она лежала в луже крови, очки валялись рядом, потом камера качнулась вверх, в замедленном движении показала людей, толкающихся вокруг мертвого тела и показывающих пальцами, а потом сосредоточилась на бегущей фигуре. Камера приблизила бегуна, и в правой части картинки появилась колонка информации по наведению на цель. Роберт понял, что ему показывают то же самое, что видели копы через свои телеочки. Было ясно, что бегущему мальчишке всего лет двенадцать-тринадцать.

Затем в правой колонке замигал огонек, подтверждающий выстрел, и облако игл, легко различимых в замедленном движении, стало шириться, пока не превратилось в гало из ледяных кристаллов, которые заслонили бегущего мальчика.

Его куртка лопнула, превратившись в ореол кожаных лохмотьев.

Голова мальчика тоже взорвалась, в замедленном движении от нее полетели сначала волосы, потом кожа, куски черепа, мозг.

«Фрагмент черепа на крышке багажника», — подумал Роберт, чувствуя, как начинает ускользать из реальности. Усилием воли он вернул себя обратно.

Мальчик споткнулся, затылка у него уже не было, иглы торчали в выпученных глазах и выдавшемся вперед лице; споткнулся, скользнул под веревочное ограждение и исчез. Картинка на телеэкране застыла и погасла. Логотип компании расширялся до тех пор, пока не занял весь экран, за ним замелькали предупреждения об ответственности за нарушение авторского права. Секунду спустя телеперсона появилась снова и молча терпеливо ждала.

— Еще раз, — сказал Роберт. Голос у него был хриплым.

Теперь он остановил картинку на пятой секунде, когда объектив камеры покинул лежащее тело, но еще не сфокусировался на бегущем мальчике.

— Вперед… остановите, — сказал Роберт.

На застывшей картинке двое или трое взрослых размахивали руками. Рот одной из женщин был открыт, она кричала или визжала. Но Роберта интересовала тень внутри тени: расплывчатая фигура в проходе между палатками.

— Наведитесь вот сюда… нет, выше… сюда. Чуть левее. Стоп. Хорошо. Можно это улучшить?

— Разумеется, мистер Хирне, — услышал он синтетический голос диктора.

Пока на экране перестраивались пиксели, складываясь в подобие человеческой фигуры, вылепляя узнаваемое человеческое лицо из расплывчатой белой массы, Роберт думал, господи, если бы в 1963-м было вот это, а не фильм Запрудера…

И вдруг все мысли покинули его, когда на экране появилась окончательная картинка.

— Желаете продолжить? — спросил бархатный голос. — Возможен добавочный интерактивный заряд.

— Нет, — сказал Роберт. — Просто подержите это.

Перед ним, разумеется, был внук. Вэл держал пистолет дулом вверх, в нескольких дюймах от своего лица. Его выражение — ужас, смешанный с любопытством, — напоминало выражение деда.

Роберт услышал, как застрекотал комбинационный замок задней двери, и мелодичным согласным звоном ответила дешевая сигнализация. Вэл вошел в кухонную дверь.

— Выключить, — сказал Роберт, и экран тут же почернел.


В два часа ночи Вэл уже был в постели, но волнения напряженного дня мешали уснуть. Он нашел два двадцатиминутных флакона и открыл первый.

Ему четыре года, это его день рождения. Папа еще живет с ними. Они в квартире возле Ланкершим Реконстракшен Проджект, и друг Вэла, пятилетний Сэмюэль, с которым они живут на одной площадке, обедает с ними, потому что это особенный день.

Вэл сидит на высоком деревянном стуле, который его мама купила в магазине некрашеной мебели и разрисовала специально для него разными зверями, когда он перерос детский стульчик. Хотя ему всего четыре, он любит высокий стул, потому что, когда он сидит на нем за столом, его глаза приходятся на одном уровне с папиными. Теперь весь стол усыпан остатками особого обеда… крошками от хот-догов, кусочками красного желе, картофельными чипсами… но папина тарелка чиста, его стул пустует.

Дверь открывается, и входят дедушка и бабушка. Вэл, как всегда во время просмотра этого флэша, поражается не только тому, что его бабушка еще жива и не изуродована раком, но и тому, как живо и молодо выглядит его дед, хотя все это было чуть более десяти лет назад. «Как время надирает людям задницу», — не в первый раз думает он.

— С днем рождения, парешок, — говорит внезапно помолодевший дед, ероша ему волосы. Бабушка наклоняется, чтобы поцеловать, и его окружает запах свежих фиалок. Заново переживая то счастье, которое чувствовал тогда, и тогдашнюю готовность перейти к подаркам, сегодняшний Вэл помнит, что в уголке дедова шкафа, где старик хранит несколько бабушкиных платьев, еще чувствуется этот запах. И он задумывается, подносит ли когда-нибудь дед эти платья к лицу, чтобы снова вдохнуть этот запах. Иногда, когда дед уходит в флэш-мотель, внук это делает.

Вэл наблюдает за тем, как его собственные короткопалые руки возятся с обертками, и слышит, как хихикает Сэмюэль. А вот и обрывки торопливого кухонного разговора, услышанного, но едва замеченного Вэлом тогда и такого понятного теперь…

— Он обещал, что придет сегодня вовремя, — говорит его мама. — Обещал.

— Почему бы нам пока не подать торт, — говорит бабушка, и ее голос успокаивает так же, как памятное прикосновение или аромат.

— Это же день рождения его сына… — Голос Роберта наливается гневом.

— Давайте подавать торт! — весело говорит бабушка.

Когда гаснет электричество, Вэл и Сэмюэль перестают играть. Внезапно весь мир заливает густой и теплый свет: это его мама вносит в комнату торт с четырьмя свечками. Все поют «С днем рожденья тебя».

Вэл уже достаточно большой, чтобы понимать: если он загадает желание и сумеет задуть все свечи разом, желание исполнится. Мама ему этого не говорила, но он боится, что не сможет задуть все свечи с первой попытки и его желание не сбудется.

Но он справляется. Сэмюэль, дедушка, бабушка и мама весело кричат. Ему как раз отрезают кусок торта, когда дверь распахивается, и в комнату влетает раскрасневшийся папа в разлетающемся пиджаке. Он несет большого мягкого медведя с красной ленточкой на шее.

Маленький Вэл не смотрит на подарок. Он бросает взгляд на мамино лицо, и даже пятнадцатилетний сегодняшний Вэл боится увидеть то, что на нем может быть.

Но все в порядке. Мама не сердится, она довольна. Ее глаза сверкают, как будто свечи зажглись вновь.

Папа целует его, поднимает одной рукой, другой обнимает маму, и они все трое обнимаются над полным тарелок столом, а бабушка и дедушка снова поют «С днем рожденья тебя», как будто только теперь поздравляют его по-настоящему. Сэмюэль приплясывает от нетерпения, когда же они наконец возьмутся за игрушки, и папина рука, которая держит его, такая сильная, и ничего, что у мамы на щеках слезы, она счастлива, они все счастливы, а маленький Вэл знает, что желания сбываются, и прижимается к папиной щеке, вдыхает сладкий запах лосьона после бритья, смешанный с уличным, а дедушка говорит…


Вэл вышел из двадцатиминутного транса под запах гниющих отходов и вопли сирен. Где-то неподалеку стреляли из мелкокалиберного оружия. Полицейские «вертушки» грохотали над головой, ищущие лучи их прожекторов шарили в темноте, как пальцы, белой краской заливая его окно.

Вэл повернулся на другой бок и спрятал голову под подушкой, стараясь не думать ни о чем, вспомнить свой флэш и встроить его в свой сон.

Ему в лицо ткнулось что-то холодное и твердое. Пистолет.

Вэл сел, чувствуя приступ тошноты, подержал полуавтомат в руках, а потом сунул его под матрас, к журналам «Пентхаус». Его сердце тяжело стучало. Он вытащил из кармана лежащих на полу джинсов второй двадцатиминутный флакон и сорвал крышку — слишком поспешно, ведь ему надо было спешить, чтобы не упустить нужный образ, и темпролин, проникая в мозг, мог достичь нужных нейронов и стимулировать нужные синапсы.

Ему четыре, и сегодня его день рождения. Сэмюэль вопит, мама готовит на кухне торт, стол завален недоеденными хот-догами, красными мармеладками и картофельными чипсами.

В дверь звонят, входят дедушка и бабушка…


Кэрол наблюдает за тем, как Дэнни выходит из голубой воды и бежит к ней, вверх по белому песчаному пляжу. Он красив, строен, загорел за пять дней на солнце и улыбается во весь рот. Бросается на покрывало рядом, и Кэрол кажется, будто ее сердце набухает счастьем и любовью. Она берет его мокрые пальцы в свои:

— Дэнни, скажи, что мы всегда будем любить друг друга.

— Мы всегда будем любить друг друга, — быстро говорит он, но теперь, запертая в самой себе, более наблюдательная Кэрол замечает быстрый взгляд, брошенный на нее из-под длинных ресниц, взгляд, который мог быть оценивающим или слегка насмешливым.

Но тогда Кэрол чувствует себя абсолютно счастливой. Она перекатывается на спину, позволяя свирепому солнцу Бермуд красить ее тело в цвет жара. Дэнни сказал, что на время этого отпуска они освобождаются от тревог об озоновом слое и раке кожи, и Кэрол радостно согласилась. Пальцами она проводит по пояснице Дэнни, чувствуя, как высыхают там капли воды. Игриво, с легким оттенком собственничества, ее пальцы скользят под эластичной резинкой его купальных плавок. Нижняя часть его спины и округлости ягодиц совсем холодные.

Она чувствует, как он слегка шевелится на покрывале.

— Хочешь пойти в комнату? — шепчет он. Пляж почти пуст, и Кэрол представляет себе, как бы это выглядело, если бы они занялись любовью прямо здесь, на солнце.

— Еще минутку, — говорит она.

Плывя на волне своих ощущений, настоящая Кэрол понимает простой факт: мужчины любят вспоминать лучшие сексуальные мгновения, — Кэрол слышала, как они об этом говорят, — в то время как женщины в большинстве своем путешествуют в прошлое, чтобы заново пережить времена, когда близость и счастье были всего острее. Это не значит, что в своих воспоминаниях она избегает секса. Сейчас они с Дэнни поднимутся в комнату и следующие тридцать минут проведут так бурно, как дай бог всякому, — и все же самыми притягательными для нее являются те мгновения, когда она чувствовала себя наиболее любимой, когда ощущение близости почти столь же ощутимо, как жар горячего тропического солнца над головой.

Кэрол поворачивает голову и прикрывает глаза ладонью: якобы для того, чтобы заслониться от солнца, на самом деле для того, чтобы еще раз взглянуть на лицо Дэнни так близко к ней. Его глаза закрыты. Бисеринки воды блестят на ресницах. Он слегка улыбается.

Ублюдок взял с собой в ту поездку флакон флэша. В последний вечер он покажет его мне, объяснит, как им пользоваться, и предложит вспомнить наш первый секс — с кем-то другим! Он ухитрился превратить ту последнюю ночь в двойной менаж-а-труа.

Кэрол пытается задушить эти мысли и свой теперешний гнев, пока тогдашняя Кэрол трет глаза, как будто убирая попавшие в них песчинки, на самом деле стирая слезы счастья.


Полицейский в желтом дождевике машет мотокортежу внизу, и Роберту хочется его подстрелить. Хорошо хоть, коп стоит между рабочими и перилами, значит, никто ничего не бросит вниз. Роберт бросает взгляд вправо, на людей, которые едят ланч, сидя на ступеньках кирпичного здания, которое возвышается как раз там, где дорога, обогнув большую травяную площадку, ныряет влево, под железнодорожную эстакаду. Люди машут руками. Не заметив ничего подозрительного, Роберт снова сосредоточивается на железнодорожном мосту впереди.

«Давай! Пошел! Слезай и беги!»

Он стоит на левой подножке автомобиля сопровождения. Очень жарко.

— Полпути к базе, — говорит в рацию их командир, Эмори Робертс, на переднем сиденье. — До места назначения пять минут.

Роберт представляет место назначения, зал огромного торгового центра, где Ланцер должен будет выступить перед сотнями техасских бизнесменов. Настоящий Роберт чувствует усталость от жары. «Не обращай внимания. Вперед!» Резкий звук вспугивает голубей, которые кружат над травой: «Господи, кто-то из этих дураков-рабочих выпустил сигнальную петарду». Он кричит, стремясь заглушить эту мысль, докричаться сквозь нее до себя прежнего. Годы тренировок и опыта псу под хвост из-за каких-то двух секунд непонимания. И только посмотрев снова вперед и увидев, как руки Ланцера поднимаются в безошибочно узнаваемом жесте жертвы пулевого ранения, молодой агент начинает двигаться.

Дистанцию, разделяющую два автомобиля, невозможно пробежать быстрее. Роберт хватается за металлический выступ, как раз когда третья пуля попадает в президента.

«Господи. Пуля ударяет в него на долю секунды раньше, чем я слышу звук удара. Я никогда раньше этого не замечал».

Голова Ланцера растворяется в мареве розовой крови и мозга.

Роберт хватается за металлическую рукоять и вскакивает на выступ с номером автомобиля, как раз когда тяжелый «Линкольн» прибавляет газ. Нога Роберта соскальзывает с номерной пластины, и разгоняющийся кабриолет тянет его за собой.

«Опоздал. Две секунды. Хотя бы полторы. Но мне никогда не догнать их».

Женщина в розовом выползает на багажник автомобиля в истерической попытке вернуть осколок черепа Ланцера, чтобы никто больше не увидел того, что только сейчас видела она.

Роберт внутри себя тщетно пытается закрыть глаза, чтобы не видеть следующие минуты ужаса.


Вэл встал и вышел из дома еще до завтрака. За кофе Кэрол обнаружила, что по-настоящему говорит с отцом, что было необычно:

— Сегодня у тебя консультация, да, пап?

Роберт хмыкнул.

— Ты ведь пойдешь? — Кэрол слышала менторские нотки в своем голосе, но ничего не могла поделать. «В какой момент, — подумала она, — мы становимся родителями своих родителей?» — «Когда они впадают в маразм, дряхлеют или сходят с ума», — приходит ответная мысль.

— А разве я пропустил хоть одну? — отвечает отец немного сварливо.

— Не знаю, — говорит Кэрол, глядя на часы.

Роберт издает неприличный звук:

— Узнала бы. Чертова программа терапии названивала бы тебе и засыпала сообщениями до тех пор, пока бы ты не связалась с ними лично. Прямо как программа учета прогулов в школе… — Старик резко замолчал.

Кэрол подняла голову:

— Вэл опять прогуливает?

Немного помешкав, отец пожал плечами:

— А какая разница? С тех пор, как я окончил школу, там только и учат, что ручку держать…

— Черт побери, — выдохнула Кэрол. Сполоснув кружку для кофе, она сунула ее в посудомойку. — Я с ним поговорю.

— Тяжелый день? — спросил отец, как будто ему не терпелось сменить тему.

— Хм-м-м, — сказала Кэрол, надевая накидку. «Встреча с Дейлом Фричем во время обеда», — внезапно вспомнила она. После ночных флэшей она почти забыла. Может, после разговора с его чокнутым информатором удастся заехать в африканскую часть города прикупить еще флэша, а потом вернуться на работу. У нее осталась всего одна тридцатиминутка.

«Хонда» зарядилась лишь на четверть. До работы доехать хватит, а обратно никак, придется заряжаться в Гражданском Центре по двойным ценам. А потом еще и за ремонт платить, тоже дорого.

— Черт, — ругнулась она, пнув обшарпанный бок своей девятилетней кучи дерьма. — Отличное начало дня.

Только выруливая на направляющее шоссе, она вспомнила, что не простилась с отцом.


— Классные тут тоннели, — сказал Койн. — Долго, правда, на автобусе пилить, но все равно классно. Как ты, говоришь, их нашел?

— Мне мама пару лет назад показала, когда начала работать в Гражданском Центре, — сказал Вэл. — Здесь раньше были моллы и всякое барахло. Потом, после Большого Коллапса, тут держали зэков, прежде чем запереть их окончательно.

Салли и Джин Ди были впечатлены и слегка нервничали. Эхо их шагов мешалось со звуком капели в коридорах. Лампы не работали, но видеоочки усиливали рассеянный свет, проникавший сквозь вентиляционные решетки.

— Так ты говоришь, что эти ходы тянутся от самого Гражданского Центра, где твоя старуха работает, до парка Пуэбло на том конце один-ноль-один? — спросил Койн.

— Ага. — Остановившись у забитой досками витрины, они прикурили сигареты и пустили по кругу бутылку вина. Усиленные очками вспышки спичек полыхнули, как зажигательные бомбы.

— По-моему, тебе надо сделать джапа, — сказал Койн.

Вэл вскинул голову:

— Джапа?

Койн, Салли и Джин Ди ухмылялись.

— Сделай джапа, — пропел вполголоса Салли.

Вэл смотрел только на Койна:

— Почему джапа?

Парень пожал плечами:

— Круто.

— Джапы помешаны на безопасности, — сказал Вэл. — У них бодигарды из задницы лезут.

Койн хохотнул:

— Так еще круче. А мы посмотрим, Вэл, мальчик мой. А потом все вместе будем вспоминать.

Вэл чувствовал, как колотится сердце.

— Нет, я серьезно, — сказал он, надеясь, что голос не так дрожит и трясется, как тряслось все внутри. — Мать говорит, что японские советники, которые приезжают к мэру или к окружному прокурору, крейзанулись на безопасности. Бодигарды ходят с ними везде. Она говорит, что, когда приезжает Казаи, Морозуми или Харада, возле Центра перекрывают все движение, потому что… — Вэл осекся, но поздно. Он уже сказал гораздо больше, чем следовало.

Койн подался вперед. В линзах усиливающих очков на его худом лице вспыхивали пятна света.

— Потому что тогда никто не сможет подойти к ним достаточно близко, так ведь, Вэл, мальчик мой? — Он показал рукой на тоннель. — А мы сможем, ведь так?

— Никто не знает, в какие дни приезжает мэр и его япошки, — сказал Вэл, тут же возненавидев свой скулящий голос. — Правда. Клянусь.

— Даже твоя старушка? — спросил Джин Ди. Из темноты ему ответило эхо. — Она ведь там возле больших шишек крутится, а?

Вэл сжал кулак, но Койн перехватил его руку.

— Она не знает, — сказал Вэл. — Никогда. Честно.

— Хей, Вэл, мальчик мой, засохни, — сказал Койн, хлопая его по плечу. — Мы тебе верим. Все в порядке. У нас полно времени, детка. Спешить незачем. — В усиленном свете Койн походил на демона. — Мы ведь все здесь друзья, так? А это милое местечко. Тут теперь будет наш клуб, без всякой шпаны, понятно? — Он в последний раз потрепал по руке Вэла и улыбнулся остальным.

— Неважно, джап это будет или кто другой, главное — тело, чтобы мы могли кайфовать вместе, когда ты его сделаешь. Я прав?

Они сидели и курили в темноте.


Кэрол стрельнула три флакона флэшбэка у кого-то из клерков в офисе окружного прокурора, чтобы продержаться до обеда, и провела утро, записывая показания по гражданским делам для нескольких адвокатов, чьи офисы находились в Центре. Она всегда бывала довольна, когда ей доводилось записывать показания для частных фирм, потому что это значило дополнительные деньги с продажи копий. Некоторые стенографистки отсутствовали — как обычно, — но ей сказали, что одна из них, по имени Салли Картер, с которой Кэрол не была близко знакома, осталась дома, получив известие о гибели мужа в бою под Гонконгом. Все, как обычно, закудахтали о том, что американским парням незачем проливать кровь на Востоке, сражаясь за японских или китайских диктаторов, но в конце концов все признали, что стране нужны деньги и что ничего, кроме военных технологий да пушечного мяса, Япония и ЕС у Америки не купят.

Отсутствие Салли Картер означало больше работы и деньги с продажи для Кэрол.

В 11.00 она глянула в ящик своего стола, готовая перехватить пончик из коричневого пакета, вспомнила, что не собрала сегодня ланч и почему. Мысль о шпионском рандеву с помощником окружного прокурора заставила улыбнуться.

В 11.15 позвонил Дэнни. Видимо, он звонил с платного, плохо освещенного телефона в каком-то баре, и картинка была соответствующей: не Дэнни, а расплывчатое бледное пятно в ореоле теней. Но это знакомое пятно. И его голос тоже не изменился.

— Кэрол, — сказал он, — классно выглядишь, детка. Правда.

Кэрол ничего не ответила. Она не могла говорить. Восемь с половиной лет прошло с тех пор, как она в последний раз видела Дэнни или слышала его голос.

— Короче, — заговорил он, торопясь заполнить паузу, — я тут приехал в Лос-Анджелес на пару дней… я теперь в Чикаго живу, ты знаешь… и я подумал… точнее, я надеялся… в общем, черт возьми, Кэрол, ты не откажешься пообедать со мной сегодня? Пожалуйста? Для меня это очень важно.

«Нет, — подумала Кэрол. — Ни за что. Ты бросаешь меня и Вэла, без писем, без объяснений, без алиментов, а потом звонишь через восемь с половиной лет и говоришь, что хочешь со мной пообедать. Ни за что. Нет».

— Да, — услышала она свой голос и, почувствовав себя, как во флэшбэке, подумала, уж не смотрит ли она это из какого-нибудь печального будущего. — Где? Когда?

Дэнни назвал ей место. Это был бар в центре, куда они бегали на обеденные перерывы пятнадцать лет тому назад, когда только переехали сюда и старались использовать всякую минуту, чтобы побыть вместе.

— Скажем… через десять минут?

Кэрол знала, что если возьмет свою «Хонду», та может не выдержать, и тогда она останется без машины в какой-нибудь паршивой части города. Придется ехать автобусом.

— Двадцать, — ответила она.

Бледное пятно, которое было Дэнни, кивнуло. Ей показалось, что она видела улыбку.

Кэрол нажала на кнопку отключения и задержала на ней свой палец, как будто лаская. Затем быстро поправила макияж и спустилась вниз, к автобусу.


— Полпути к базе. До места назначения пять минут.

«О черт. К черту все». Роберту противно. Он столько лет это смотрит и знает, чего не случится. Все равно что мастурбировать, не кончая.

Он не открывает глаз… по крайней мере пытается. Видения, которые дает флэшбэк, можно подавить лишь чудовищным усилием воли. На лужайке слева от него смеются и машут руками люди.

Роберт пытается убежать, вернуться в иное время, к иной памяти… но, едва все начинается, включается флэш. Они подъезжают к железнодорожной эстакаде.

Раздается звук. Голуби заполняют прогалину неба над лужайкой.

«Бесполезно. Зря. Бессмысленно».

Три секунды спустя он срывается с подножки автомобиля сопровождения и бежит к синему «Линкольну».

«Бесполезно». Никакое усилие воли не может заставить его двигаться быстрее. Память и время неизменны.

«Даже моя чертова память. Я псих. Кей, как мне тебя не хватает».

Второй выстрел. Он прыгает на багажник, хватается за металлический выступ, ставит ногу на пластинку с номером. Третий выстрел.

Роберт старается не смотреть, но от зрелища взрывающейся президентской головы отгородиться невозможно.

«Двадцать лет спустя пятьдесят процентов опрошенных американцев вспомнят, что видели это живьем по телевизору. Это никогда не показывали по телевизору. Разрешенные цензурой кадры из фильма Запрудера опубликовали лишь два года спустя, и то в журнале „Лайф“. До флэшбэка воспоминания лгали… а мы их отредактировали. Черт, за Кеннеди голосовали всего сорок с чем-то процентов избирателей, а через десять лет после его гибели семьдесят два процента опрошенных заявили, что отдали свой голос за него.

Воспоминания лгут».

Он заталкивает жену президента обратно в машину, замечая безумие в ее широко открытых глазах, но с пониманием относясь к ее решительному намерению достать тот осколок черепа с багажника. Чтобы сделать все как было.

«Я найду Вэла. Присмотрю за ним, чтобы он не натворил глупостей».

Усадив женщину на сиденье машины, он сторожит ее и тело Ланцера весь путь к госпиталю Паркленд. Безнадежность захлестывает его, как волна.


Вэл и его друзья следили за направляющим шоссе один-пять из укромного места на крыше дома, заброшенного после Большого Коллапса. Вэл держал 32-й, обеими руками наводя его дулом вдоль края крыши. Машины скользили мимо беззвучно, только шелестя шинами на мокрых перекрестках. Весь последний час шел дождь.

— Я могу дождаться, когда появится «Лексус», и подстрелить его, — сказал Вэл.

Койн поглядел на него с презрением:

— Из этой пукалки? Отсюда до полосы випов тридцать ярдов. Ты даже в машину не попадешь, не то что в джапа на заднем сиденье. Если он вообще там будет.

— Кроме того, — говорит Джин Ди, — их машины снабжены самыми крепкими пуленепробиваемыми стеклами в мире. Их лобовое стекло даже гребаный автшесть не прошибет.

— Ага, — сказал Салли.

— Отсюда джаповский «Лексус» и нидлганом не взять, — сказал Джин Ди.

Вэл опустил пистолет:

— Я думал, что самое лучшее… самое лучшее для флэша — подстрелить кого придется.

Койн костяшками пальцев потер короткие волосы Вэла:

— Это было самым лучшим, Вэл, мальчик мой. А теперь — только джап.

Вэл отодвинулся назад, оставив 32-й на карнизе. На просевшем асфальте крыши скапливались лужицы воды.

— Но на это могут уйти дни… недели…

Койн ухмыльнулся, взял пистолет и сунул его Вэлу:

— Хей, время у нас есть, не так ли, друзья?

Салли и Джин подтвердили.

Поколебавшись с минуту, Вэл взял пистолет. Дождь начался снова, и парни поспешили назад в укрытие.

Вэл не видел деда, который наблюдал за ними с другой стороны улицы. Когда несколько минут спустя парни вышли из дома, никто из них не заметил старика, который шел за ними вдоль реки.


К тому времени, когда Кэрол добралась до бара на Сан-Хулиан, пошел дождь. Она вбежала внутрь, прикрывая волосы газетой, и с минуту стояла, моргая и привыкая к темноте. Когда к ней подошел мужчина крупного сложения, она сначала даже отступила на шаг, прежде чем узнала его.

— Дэнни.

Он взял ее за руки, мокрую газету положил на стол.

— Кэрол. Господи, ты отлично выглядишь. — Он неуклюже обнял ее.

Сказать то же о своем бывшем муже она не могла. Дэнни набрал вес — по крайней мере сто фунтов, — а его лицо и знакомое тело словно потерялись в этом избытке. Светлые волосы почти все вылезли, а на коже головы проступали коричневые пятна, как у ее отца. Землистое лицо, темные глаза с мешками запали, дышал он с присвистом. То, что она приняла за плохое освещение и некачественное изображение по телефону, на самом деле и являлось самим Дэнни со всеми его сегодняшними тенями и искажениями.

— Я заказал нашу старую кабинку, — сказал он и, не выпуская ее руки из своей, направился к угловому столику в заднем ряду. Кэрол не помнила, чтобы у них был тут свой стол, но она никогда не проигрывала это воспоминание.

На столе стоял недопитый стакан скотча. Судя по запаху, который шел от Дэнни, когда он нагнулся ее поцеловать, это был далеко не первый.

Они сидели и глядели друг на друга через стол. С минуту оба молчали. Бар в это время суток почти пуст, только бармен да какой-то человек в рваном плаще за одним из передних столиков спорили с ведущим спортивной программы, которая шла по старому ЭйчДиТиВи, закрепленному над рядами бутылок. Кэрол опустила глаза и увидела, что Дэнни все еще держит ее ладони в своей. Ощущение странное, ей как будто ввели анестезию и нервные окончания ладоней перестали воспринимать тактильную информацию.

— Господи Иисусе, — сказал наконец Дэнни, — какая ты красивая, Кэрол. В самом деле.

Она кивнула и стала ждать.

Дэнни допил скотч, жестом велел бармену повторить, кивнул на Кэрол, а когда она слегка покачала головой, понял это как отказ. Только когда принесли следующий полный стакан, он заговорил снова. Слова хлынули потоком, освобождая ее от необходимости говорить самой:

— Слушай, Кэрол, я был… ну, в командировке в общем-то… как вдруг я понял, точнее, подумал… А работает ли она еще в Зале Правосудия?.. И ты оказалась там, в списке возможных абонентов. В общем, я подумал… Знаешь, почему бы и нет? И вот… Господи, я говорил тебе, до чего здорово ты выглядишь? Прекрасно, точнее сказать. Да ты и всегда была красоткой. Ладно, ты и так знаешь, — проговорил Дэнни. — Хотя тебе, наверное, интересно узнать, чем я занят, а? Чем вообще занимаюсь? Четыре или пять лет с тех пор… в общем, я сейчас в Чикаго. Больше не у Колдуэлл Бэнкер. Какое-то время продавал дорогие электроприборы, но… знаешь… кому они сейчас нужны, к чертям собачьим. Я смотался как раз вовремя. На чем я остановился? Я сейчас в Чикаго… занимаюсь анализом глубинных моделей поведения… вот и подумал, что тебе, может быть, будет интересно посмотреть на меня за таким занятием.

Дэнни захохотал. Это был странный царапающий звук, и двое у бара обернулись на него, а потом снова вернулись к спору с телеведущим. Дэнни потрогал ее за пальцы, поднял ладони в своих так, как будто они были перчатками, про которые он даже забыл, а потом снова положил их на исцарапанный стол. Глотнул из стакана.

— Ну, так вот, этот анализ глубинных моделей… ты о нем слышала? Нет? Господи, я думал, в Калифорнии все… короче, есть один замечательный парень в Чикаго, он врач… знаешь, докторская степень по профилактическому использованию флэшбэка… так вот он устроил что-то вроде ашрама. Люди с серьезными проблемами живут там за кое-какую плату… в общем-то не совсем кое-какую, поскольку в деле замешаны адвокаты… но это такое место, где не просто раз в неделю. Мы там живем, и анализ… анализ глубинных моделей поведения он называется… в общем, этот анализ у нас вроде как работа. Мы целый день…

— Вдыхаете флэш, — сказала Кэрол.

Дэнни хихикнул, как будто от проявленного ею понимания у него камень с плеч упал.

— Точно. Так и есть. Верно. Ты, наверное, все об этом знаешь… здесь, в солнечной Калифорнии, миллион центров анализа глубинных моделей поведения. Так вот, мы, значит, заняты анализом от восьми до десяти часов в день… под строгим наблюдением доктора Сингха, разумеется. Или назначенного им терапевта-аналитика. Теперь я уже совсем не так пользуюсь этой штукой, как раньше, когда мы начинали вместе… — Он провел по щекам ладонями, и Кэрол услышала, как зашуршала жесткая щетина. — Теперь я знаю, что тогда просто баловался, Кэрол. Хочу сказать, что теперь уже почти не вспоминаю подростковый секс. Просто это… понимаешь… это просто не имеет значения на фоне целостного терапевтического опыта, ясно?

Кэрол отбросила со лба мокрую прядку волос.

— А что имеет значение? — спросила она.

— Что? — Дэнни допил скотч и пытался снова привлечь внимание бармена. — Извини, детка. Что?

— Что имеет значение, Дэнни?

Он подождал, пока ему нальют еще, а потом улыбнулся, почти как святой.

— У меня появился шанс сделать настоящий прорыв. Доктор Сингх сам сказал, что я дошел до той точки, когда все можно повернуть вспять. Но…

Кэрол хорошо знала эту интонацию. Она молчала.

Дэнни снова взял ее руки и стал растирать их, как будто они были холодные. На самом деле это у него они были ледяными.

— Но мне нужна помощь… — начал он.

— Деньги, — продолжила Кэрол.

Дэнни отбросил ее ладони и сжал кулак. Кэрол отметила, до чего пухлыми, бледными и слабыми стали его руки, как будто все мускулы, что были в них когда-то, заменил жир. «Или кремовая начинка, — подумала она. — Как в тех баварских донатах с кремом, которые он любил».

— Не просто деньги, — прохрипел он. — Помощь. — Я готов сделать шаг к тотальной реинтеграции, и доктор Сингх говорит…

— Тотальной реинтеграции? — переспросила Кэрол. Это звучало как название нового пакета программного обеспечения для телека, которое Вэл собирался купить.

Улыбка Дэнни стала снисходительной:

— Ага. Полное воспоминание. Полная реинтеграция всей прошедшей жизни на основе душевного самопознания, приобретенного в ашраме. Это как… знаешь… как перевод старого газового автомобиля на электричество или метан. В ашраме есть люди, которые уже могут вспомнить предыдущую жизнь, но… господи, знаешь… мне кажется, мне повезет, если я справлюсь с этой. — И он снова издал скрипучий смешок.

Кэрол кивнула.

— Тебе нужны деньги на флэш для этой терапии, — сказала она. — Сколько? И на какой срок?

Если бы Дэнни слушал внимательно, то по тону сразу понял бы, до чего ей это не интересно.

— Ну, — сказал он взволнованно, очевидно, думая, что у него появился шанс, — полная реинтеграция, это… знаешь… полная. Я уже ликвидировал все, что имел… квартиру в Лейкшоре, «Крайслер Электрик», акции, которые оставил мне Уолли… но мне нужно куда больше, чтобы… — Он осекся, увидев выражение ее лица. — Эй, Кэрол, это же не один раз заплатить. Это как… ну, вроде… как закладная или кредит на машину. Если разделить всю сумму на время, о котором мы говорим, выходит не так много, и…

Кэрол ответила:

— Ты ведешь речь о том, чтобы во флэше вспомнить заново всю свою жизнь.

— Ну… знаешь… в общем-то… да.

— Полная реинтеграция, — сказала Кэрол. — Тебе сейчас сорок четыре года, Дэнни, и ты собираешься прожить под флэшем всю жизнь.

Он выпрямился, выпятил подбородок, пытаясь выглядеть грозно, как раньше. Но теперь, бледный, толстый, обрюзгший, казался жалким.

— Легко смеяться над тем, кто хочет быть уязвим, — сказал он. — Я пытаюсь разобраться в своей жизни.

Кэрол тихо рассмеялась:

— Дэнни, тебе будет восемьдесят восемь, когда кончится этот флэш.

Он наклонился вперед, как будто собирался рассказать ей секрет. Голос был плаксивый и доверительный.

— Кэрол, жизнь — это лишь один оборот колеса. Гораздо важнее то, что будет с нами, когда он кончится.

Кэрол встала:

— Дэнни, что будет с тобой, ясно. Ты обанкротишься. — И она пошла прочь.

— Эй, — крикнул вслед Дэнни, не вставая. — Я забыл спросить… как Вэл?

Кэрол вышла под дождь и, не в силах вспомнить, где находится автобусная остановка, как слепая, пошла к Гражданскому Центру пешком.


Вэл и его друзья сидели, привалившись к стальным опорам виадука в пятидесяти футах над бетонным ложем реки, когда Койн вдруг подпрыгнул, схватил Вэла за плечо и сказал:

— Бинго!.. Ты, часом, не новости в очках смотришь? — спросил, ухмыляясь и кивая чему-то, что видел в своих.

— Новости? — спросил Вэл. — Ты что, прикалываешься?

Койн снял очки:

— Я не прикалываюсь, дорогой мой Вэл. Нам только что прислали джапа.

Вэл почувствовал, как у него упало сердце.

— Нам прислали джапа, нам прислали джапа, — закурлыкал Салли.

— Что происходит? — спросил Джин Ди, выходя из десятиминутного флэша. Судя по оттопыренным спереди штанам, Вэл решил, что его дружок опять смотрел про изнасилование испанской девчонки.

— Новостной флэш, — ухмыльнулся Койн. — Большое оживление в Гражданском Центре. Мэр только что отправился туда, а с ним — его японский кореш, советник Морозуми.

— Гражданский Центр, — сказал Вэл. — Моя ма там работает.

Койн кивнул:

— Ныряем в тот клевый подземный комплекс, который ты нам показал, на Ферст-стрит. Выходим у плазы VIP на Темпл-стрит. Делаем ноги через тоннель в парк Пуэбло, а оттуда диди мао на автобусе. Чертов пистолет бросим в чертовом тоннеле.

— Не получится, — сказал Вэл, ломая себе голову в поисках объяснения почему.

Койн пожал плечами:

— Может быть, и нет. Зато это самый быстрый способ проверить.

— Не получится, — твердил словно мантру Вэл, следуя за друзьями.


Роберт впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему живым, когда следил, как внук и его друзья входят в гусеничный автобус, и влезал в секцию, следующую за ними. Он шагал легче, видел четче, а голова как будто очистилась от паутины. Стоя на задней площадке второй секции, он через раздвижные двери следил за Вэлом, чтобы не пропустить, когда мальчики соберутся выходить.

Роберт не знал, прав ли терапевт, утверждая, будто его флэшемания — это проявление чувства вины за то, что он не сумел защитить жену от последнего приступа рака.

— Вы же знаете, — говорила ему программа, — что и через пятьдесят с лишним лет после смерти президента Кеннеди тысячи людей одержимы теориями заговора, так никогда и не получившими подтверждения.

— Не верю я ни в какие заговоры, — проворчал Роберт.

Бородач на АйТиВи-стене улыбнулся:

— Нет, но ваши фантазии на тему неудачной попытки защиты повторяются снова и снова.

Роберт изо всех сил старался не злиться. Он промолчал.

— Ваша жена умерла… сколько лет назад? — спросил советник.

Роберт знал, что программа знает.

— Шесть, — сказал он.

— А как давно страна пережила пятидесятилетний юбилей убийства?

И все же простодушное упорство этих вопросов не смогло не рассердить Роберта. Но он обещал Кэрол и клерку из медикэйд, что пройдет через эту сессию.

— Пять лет назад.

— А одержимость флэшбэком…

— Около пяти лет, — вздохнул Роберт. Он глянул на часы. — Мое время вышло.

Бородатый человек… Роберт считал его человеком, хотя и сомневался… сверкнул белыми зубами.

— Бобби, — сказал он, — это моя реплика.

Мальчики сошли с автобуса у развалин старого Федерального Здания, и Роберт за ними.


Шагая под дождем к Гражданскому Центру, Кэрол словно иными глазами смотрела на все, что попадалось на пути. Она видела мешки с мусором, сваленные в штабеля высотой в рост человека, заброшенные витрины магазинов, повреждения, которые никто не ремонтировал со времен Большого Коллапса. Слоганы, на ломаном японском восхвалявшие дешевые японские электронные игрушки, камеры слежения, проложенные вдоль обочин дешевые электрокабели со зловеще пульсирующими маяками предупреждения. Людей с землистыми лицами, которые пробегали мимо, не глядя друг на друга, пряча глаза, как на видео про Восточную Европу и русских, которое она видела в детстве… все это соответствовало опухшему, лишенному характерных черт лицу Дэнни и его ноющему, эгоистичному тону.

«Заберу папу, Вэла и уеду в Канаду, — думала она. Это не каприз. Более твердой решимости она не испытывала уже долгие годы. — Или в Мексику. Куда-нибудь, где в любой момент времени половина населения не вырублена из реальности флэшем».

Кэрол подставила лицо под дождь. «Я завяжу с этим дерьмом сама. И папу с Вэлом заставлю».

Она пыталась вспомнить, какой была страна во времена ее детства, когда она, еще совсем крохотная девчушка, смотрела по старомодному телику на президента Рейгана с лицом доброго дедушки. «Ты разорил нас навсегда, ты, старый добренький ублюдок. Моему парню и его друзьям никогда не выпутаться из долгов, в которые ты их загнал. Зачем… выиграть холодную войну и создать Российскую Республику, чтобы она конкурировала с нами в покупке японских и европейских продуктов? Они нам больше не по карману. А свои делать мы разучились: слишком ленивые и тупые».

Тут Кэрол впервые поняла, почему употребление флэша карается смертной казнью в Японии — стране, шестьдесят лет обходившейся без смертной казни. Она впервые поняла, что культура и народ действительно должны сделать выбор: идти вперед или лечь и предаваться мечтам до смерти.

«Полная реинтеграция. Матерь Божья».

Кэрол шла больше часа, прежде чем поняла, что дождь давно прекратился, а щеки у нее все еще мокрые.

И испугалась, когда, выйдя из-за угла недалеко от Гражданского Центра, была вдруг остановлена агентами безопасности. Она показала свой значок в двух местах, ее обнюхала ищейка, и только после этого Кэрол получила разрешение подойти к северному входу, где в окружении кордона мотоциклистов стоял лимузин мэра и несколько бронированных «Лексусов».

Она уже поднялась наверх, где ее проверили еще два агента безопасности, когда подбежала какая-то женщина из секретарской с заплаканным тяжелым лицом.

— Кэрол, ты слышала? Ужас какой. Бедный Дейл!

Кэрол стряхнула ее с себя, зашла в свой кабинет и настроила телефон на прием видеоновостей. Сводку повторили минуту спустя. Дейл Фрич, помощник окружного прокурора Лос-Анджелеса, японец по имени Хироши Накамура и еще пять человек были убиты в одном из городских кафе. Новость сопровождалась обычным видеомонтажом с места преступления. Кэрол тяжело села.

На телефоне мигал сигнал срочного сообщения. Бесчувственной рукой она выключила новости и нажала кнопку «мессидж».

— Кэрол, — сказал Дейл Фрич, чье мальчишеское лицо почти без искажений воспроизводил убогий экран платного телефона, — мне жаль, что мы разминулись, но это к лучшему. Хироши куда свободнее говорил со мной с глазу на глаз. Кэрол… я ему верю. Похоже, что японцы скармливают нам эту дрянь с конца девяностых. Похоже, что тут что-то побольше, чем скандал с невозвратом долга Евросоюзу, больше, чем Уотергейт… черт, больше, чем Большой Коллапс. У Хироши есть диски, бумаги, служебные записи, списки платежей… — Фрич глянул через плечо. — Слушай, Кэрол, мне надо к нему. Я сегодня не вернусь. Ты можешь взять свой дата-райтер и встретить меня у… э… предположим, у ЛАКС «Холидей Инн»… где-нибудь в половине шестого? Дело того стоит, честное слово. О'кей. Э… только никому ничего не говори, ладно? Увидимся в пол шестого. Чао.

С минуту Кэрол сидела, глядя на телефон, потом записала сообщение на свежий диск, который опустила в карман, и снова настроилась на новости. Настоящий репортер стоял возле ресторана, откуда на каталках вывозили тела.

— …полиции известно лишь то, что помощник окружного прокурора Фрич находился в этом ресторане как неофициальное лицо, когда трое людей в черных лыжных масках вошли и открыли огонь из оружия, которое один свидетель описал как, цитирую, «нидлганы армейского типа, как показывают в кино». Помощник окружного прокурора Фрич и другие скончались на месте. Японское посольство никак не комментирует личность собеседника Фрича, однако источник, близкий к посольству, сообщил компании СиЭнЭн-ЭлЭй, что это был Хироши Накамура, преступник, которого разыскивает полицейская префектура Токио. Источники в полицейском департаменте Лос-Анджелеса полагают, что Накамура, возможно, встречался с Фричем с целью заключить с властями Лос-Анджелеса сделку — признание вины в обмен на гарантии неэкстрадиции. Те же источники проинформировали СиЭнЭн-ЭлЭй о том, что нападение носит отпечаток якудза. Якудза, как вы помните, является самой опасной преступной группировкой в Японии, и растущая проблема в новом…

— Кэрол? — произнес за ее спиной чей-то голос. — Не могла бы ты зайти в мой офис на минуту? — Это оказался Берт Торразио в сопровождении нескольких спецагентов в штатском.

Мэр и его советник, мистер Мородзуми, сидели в кожаных креслах против стола окружного прокурора. Кэрол кивнула, хотя никаких представлений не последовало.

— Берт, — сказал мэр, — проводи меня в офис Дейла, пожалуйста. Я хочу принести соболезнования его подчиненным.

Все вышли, кроме Кэрол, двух японских спецагентов и мистера Мородзуми. Советник в костюме от Сартори, в сером галстуке, с холеной седой шевелюрой, был безупречен. Скромный ручной хронометр космического агентства «Ниппон», стоивший, должно быть, тысяч тридцать долларов, был его единственной претензией на экстравагантность. Мистер Мородзуми кивнул, и агенты вышли.

— Вы вернулись с обеденного перерыва на три минуты раньше положенного, миссис Рогалло, — сказал советник. — Диск, пожалуйста.

После секундного колебания Кэрол протянула ему си-ди.

Мородзуми едва заметно улыбнулся, опуская плоский серебристый кружок в карман костюма.

— Мы, разумеется, знали, что мистер Фрич звонил кому-то, но устаревшее коммуникационное оборудование города лишь десять секунд назад сумело определить направление звонка. — Мородзуми встал и подошел к каучуковому дереву у окна. — Мистер Торразио плохо заботится о своих растениях, — пробормотал советник себе под нос.

— Почему? — спросила Кэрол. «Почему убили Дейла? Зачем кормить наркотиками целую страну двадцать лет подряд?» — вертелось у нее в голове.

Мистер Мородзуми поднял голову. Солнце вспыхивало на его круглых очках. Он тронул лист каучуконоса.

— Это признак неряшливости — не заботиться о тех, кто зависит от тебя, — сказал он.

— Что будет дальше? — сказала Кэрол, а когда Мородзуми не ответил, добавила: — Со мной.

Невысокий человечек пальцами протер другой лист, а потом потер ими друг об друга, стряхивая пыль.

— Вы живете с сыном, Валентином, и отцом, который в данный момент находится на консультации. Ваш бывший муж, Дэниел, еще жив и, по-моему, гостит в вашем прекрасном городе непосредственно во время нашей беседы.

Кэрол показалось, будто какие-то ледяные пальцы сдавили ей сердце и горло.

— Отвечая на ваш вопрос, — продолжал мистер Мородзуми, — осмелюсь предположить, что вы будете продолжать замечательно трудиться здесь, в Центре Юстиции, и что мистер Торразио будет вами доволен. Время от времени я, вероятно, буду иметь возможность побеседовать с вами и услышать, что ваша семья остается здорова и благополучна.

Кэрол ничего не сказала. Все ее внимание было сосредоточено только на том, чтобы стоять прямо, не шатаясь.

Мистер Мородзуми вытащил из коробки на столе Берта Торразио салфетку, вытер грязные пальцы и бросил использованный клинекс. Как по сигналу, мэр, окружной прокурор и агенты безопасности тут же вошли в дверь. Торразио посмотрел на Кэрол и вопросительно поднял брови.

Мистер Мородзуми избегал глядеть на Торразио, как будто у того к верхней губе прилипла еда.

— Мы мило побеседовали, а теперь пора возвращаться к делам, — сказал мистер Мородзуми и вышел в сопровождении стройного агента. Мэр пожал руку Торразио, кивнул в сторону Кэрол и побежал догонять.

Кэрол и окружной прокурор целую минут смотрели друг на друга, после чего она повернулась на каблуках и ушла к себе в кабинет. Там ее ждали пустой каталог и совершенно новый телефон и компьютер. Кэрол села и стала смотреть на картинку, которую липкой лентой приклеила к рифленому стеклу перегородки четыре года назад. На ней была нарисована судебная стенографистка, которая яростно барабанила по клавишам, пока свидетель и адвокат перебранивались, судья стучала молоточком, подзащитный стоял и орал на свидетеля, его защитник орал на него, а двое присяжных вот-вот должны были вцепиться друг другу в глотки. Какая-то женщина из публики за спиной стенографистки говорила другой: «Пишет она хорошо, вот только сюжеты уж очень неправдоподобные».


Подземный молл заканчивался колодцем вентиляции, который выходил на поверхность между Гражданским Центром и парком. Койн принес с собой лом. Мальчишки оказались в небольшой кучке журналистов, ощетинившейся видеокамерами и параболическими микрофонами. Местные репортеры забрасывали вопросами мэра и его японского советника, пока те спускались к поджидавшему их лимузину. Двадцать футов отделяли Вэла от випов. Еще столько же — от решетки вентиляции сзади. Агенты безопасности больше не обращали внимания на предварительно обысканную прессу и сосредоточились на наблюдении за зданиями и толпой, которую сдерживали на другом конце небольшой площади.

— Давай, — сказал Койн. — Пора.

Вэл взял пистолет и взвел курок. Мэр остановился, чтобы ответить на только что прозвучавший вопрос, и вдруг помахал рукой кому-то в дверях Гражданского Центра. Покорный протоколу мистер Мородзуми ждал у дверей лимузина, когда мэр кончит отвечать на вопрос.

Вэл поднял пистолет. До головы японца было всего пятнадцать футов. Ствол пистолета был всего лишь еще одной линзой в куче микрофонов и объективов, нацеленных на группу випов. Вэл не заметил, как Койн, Салли и Джин Ди слиняли и скрылись в вентиляционной решетке.

Роберт едва сумел вытянуть себя из люка. Когда он наконец встал, отряхивая с брюк сухие листья и ржавчину, ему казалось, что у него больше нет сил, но, увидев Вэла, пистолет в его руке и то, что сам он стоит ближе к жертве, чем к внуку, Роберт бросился вперед, не колеблясь и не раздумывая ни секунды.

Вэл потянул спусковой крючок. Ничего. Он моргнул, потом снял предохранитель. И только поднял пистолет опять, как один из операторов рядом с ним крикнул:

— Эй!

Роберт во весь дух мчался к черному лимузину. Чтобы заслонить мэра от пули своим телом, ему надо было подпрыгнуть и перескочить через правый задний угол багажника. Так он и сделал, забыв про свой возраст, про артрит и вообще про все на свете — кроме того, что ему надо успеть раньше, чем Вэл нажмет на спусковой крючок снова.

Вэл увидел деда в последнюю секунду и глазам своим не поверил, когда тот прыгнул на багажник лимузина, прокатился по нему и встал на ноги между мэром и Мородзуми. Агент безопасности бросился на японца, роняя его на землю. Один только мэр стоял с открытым ртом, так и не ответив на вопрос.

«Я сделал это! — думал Роберт, зная, что он стоит между Вэлом и мэром и что пуля, предназначенная другому, пройдет через него. — На этот раз успел!»

Двое японских агентов, стоя на коленях, подняли оружие и застрелили Роберта с расстояния в пятнадцать футов. Почти в тот же миг третий окатил всю группу журналистов очередью из автомата. Вэл и двое операторов упали.

Мэра и мистера Мородзуми засунули в лимузин и увезли раньше, чем толпа зевак подняла крик. Ни мэр, ни его советник не пострадали.


Тело Вэла увезли в полицейский морг, но отца Кэрол позволили навестить.

— Он не почувствует, что вы здесь, — сказал ей врач. Голос у него был безучастный. — Слишком велико повреждение мозга. Мозговая активность есть, но очень ограниченная. Боюсь, что речь идет лишь о том, как долго система жизнеобеспечения сможет поддерживать его в таком состоянии. Несколько часов. Самое большее — дней.

Кэрол кивнула и опустилась на стул рядом с кроватью. Касаться руки отца она не стала. Комнату освещали только два электронных монитора.


Комнату освещали лишь больничные мониторы. Посетителям кажется, что Роберт не слышит того, что они говорят, но он слышит.

— Он уже некоторое время не приходит в себя, — говорит медсестра дочери президента, которая пришла навестить его с сыном.

— Мой отец хочет, чтобы о нем хорошо заботились, — говорит дочь Ланцера. Она стала красивой женщиной. А ее сыну всего года четыре или три, и он унаследовал дедовскую копну каштановых волос. Малыш берет пальцы Роберта в свою крохотную ручку. Его не пугает ни больничная палата, ни капельница, ни мониторы. Он уже бывал здесь раньше.

Дочь Ланцера сидит рядом с его кроватью, как сидела много раз до этого. «Не плачь обо мне, — думает Роберт. — Я счастлив».


Кэрол сидит у кровати отца до трех ночи, когда в комнату входят техники, отключают систему и увозят тело.

Когда они уходят, она продолжает сидеть в темноте. Ее глаза открыты, но слепы. Немного погодя она улыбается, вытаскивает тридцатиминутный флакон, почти благоговейно подносит его к лицу и щелкает колпачком.


ЖЕНЩИНЫ С ЗУБАСТЫМИ ЛОНАМИ | Двуликий демон Мара. Смерть в любви | СТРАСТНО ВЛЮБЛЕННЫЙ