home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5

Анна потратила немало времени и усилий, чтобы угомонить взбудораженных воспитанниц, а младшему девичьему десятку объяснила, что все было устроено нарочно: учеба такая – как игра. Выражение «учебная тревога», которое выдумал Мишаня, вовремя всплыло в памяти, очень понравилось и польстило пигалицам, а уж когда боярыня их похвалила, дескать, сделали все правильно: и слушались, и оделись быстро, и не испугались – плакать не стали, девчонки немножко погордились, но успокоились окончательно и после этого быстро заснули.

Старшие, конечно, в такое вряд ли поверили бы, поэтому Анна даже и не заговаривала об этом. Они не расходились, а стояли в дверях своих горенок, обсуждая случившееся. Кто-то даже захихикал. Пришлось боярыне объяснить, что Арина несколько ночей не спала, а сейчас спросонья ей показалось, что и тут тати напали. Ну и усовестила болтушек, напомнив, что наставница первым делом об их безопасности позаботилась, и очень толково; кабы и правда тати появились, так им бы не до смеха стало. Заодно и сама узнала от девчонок, что все-таки там происходило.

«И это она не в себе была? Что ж от нее ждать-то, ежели в разуме за дело примется? Ясно теперь, что Андрей в ней тогда увидел. А сорвалась… ну так не диво… Странно, как она такую боль до сих пор не выплакала, в себе держала».


Арина уже не всхлипывала, а сквозь слезы улыбалась хлопочущим тут же бабам. Ульяна старательно кутала молодую наставницу в теплое одеяло. Анна застыла на пороге, на миг удивившись тому, что почти все женское население крепости собралось в горнице, но тут ее сзади легонько подтолкнула Плава: повариха держала в руках кружку с каким-то питьем – не иначе Юлька расстаралась, нашла в своих запасах что-то успокоительное.

Анна кивнула бабам и остановила свою помощницу, порывавшуюся встать с постели:

– Лежи-лежи. Завтра до обеда отдыхать будешь! Я тебе что давеча говорила? – повысила она голос, не давая Арине возможности возразить. – Совсем себя извести хочешь? И так уже круги под глазами, а всего-то неделя минула. Вернется Андрей – с нас головы поснимает…

– Вот-вот! – тут же встряла Верка. – Андрюха – он такой! Ты, подруга, Анну Павловну слушайся. Разве можно так изводиться? Он вернется, а от тебя одна тень осталась! А в следующий раз что? Сама себе такого выбрала, вот и привыкай теперь. Рядом с собой все равно не удержишь, через все переступит, а уйдет. А уж как – с досадой на глупую бабу или побыстрее к своей лапушке вернуться бы – от тебя зависит. Ты думаешь, не видали мы молодух, которые с воем за стремя цепляются? – Верка усмехнулась и почти слово в слово повторила то, что Анна сама говорила: – У нас тут и с баб спрос особый!

Аринку эти слова будто по больному ударили: застыла, даже зубы стучать перестали, а потом так на Верку глянула, словно ей невесть что наговорили.

– Так в том-то и дело! – опять всхлипнула она, утыкаясь лицом в колени. – Андрею-то баба нужна особенная! А разве ж я такая?

Анна растерялась: вот уж этого она никак не ожидала, а Верка аж руками всплеснула:

– Это ты-то?! Да все Ратное языки оббило, как ты за лук схватилась да потом татя топором! Али брешут про тебя? Ха! Да и наша не всякая так-то сумела бы! А сегодня… И не сомневайся даже! Еще как сумеешь! Вон Макара моего чуть не подстрелила!

– Ой, да как же… – охнула Арина. – И прощения у него не попросила… Ты уж повинись за меня, скажи, не со зла я… Я же думала, тати…

Сидевшая на постели рядом с Ариной Ульяна еще раз подоткнула одеяло, погладила опять задрожавшую женщину по плечу и успокаивающе, как младенцу, проговорила:

– Не тати то были, Аринушка – плотники либо холопы; видать, с топорами да баграми бежали, чтобы, значит, бревна раскатать, если что… Это ж потом поняли, что пожара нет.

– Да что же я это? Своих не признала! – продолжала сокрушаться Арина.

– Нашла о чем горевать! – фыркнула Верка. – Нешто Макар не понимает? Ты же и нашу Любаву спасала, а не дурью маялась! – Она вдруг посерьезнела, встала и земно поклонилась никак не ожидавшей того Анне:

– Спасибо тебе от нас с мужем и поклон низкий за дочку нашу единственную, за Любаву; в хороших она руках. Убедилась я нынче – наставница Арина, случись что, собой пожертвует, а ее спасет. И научить может многому… – И тут же задорно подмигнула Арине. – И не кручинься, что не в себе была, с новиками случается иной раз, уж ты мне поверь.

– Разве можно за всякое дело, как пес за кость, хвататься? – поддержала подругу Вея. – Конечно, надорвалась! Поди, ночами еще и читаешь. – Она кивнула на лежащую на столе книгу в запачканном сажей переплете. – За попами в книжной грамоте все равно не угонишься!

Арина удивленно взглянула на нее:

– Так я же наставница, негоже мне чего-то хуже девок уметь.

– Ну ты прям как мой Сенька! – улыбнулась Анна, вспоминая, как однажды в ратнинской усадьбе, улучив момент, когда они могли поговорить вдвоем, без посторонних, к ней пришел со своим горем младший сын Семен. – Бог ему голоса не дал, как петь примется, так хоть уши затыкай. Ну вы в церкви и сами небось слышали.

– Да уж, – неожиданно хихикнула Ульяна. – Отец Михаил, уж на что чадолюбив и терпелив, и то не выдержал… Сенечка-то старается изо всех сил, голосит громко, а отче аж за сердце хватается, как его слышит, и в лице меняется…

– Вот-вот, – кивнула Анна. – Отче ему петь в церкви запретил, от греха подальше, а Сенька из-за этого расстроился не на шутку. Его же Мишаня урядником поставил над такими же мальцами, обещал, как из похода вернется, и их в крепость для учебы забрать. Ну так мой младшенький и извелся: урядник, говорит, должен лучше всех все делать, и петь, значит, тоже. А этой беде старанием не поможешь, раз медведь на ухо наступил. Прямо горе великое; жаловался, неужто ему из-за такой малости не судьба хорошим урядником стать? – Анна тихонько засмеялась. – Вот и пришлось ему объяснить, что для воинского начальника пение не самое главное. В воинском умении всех превзойти невозможно. Вот хоть Корнея Агеича взять: есть в сотне воины, которые способнее его что-то делают. Андрей, сами видели, с кнутом мастер; Лука и его десяток – лучники знатные, а воевода тем силен, что может их всех правильно к делу приспособить.

И Мишаню Сеньке в пример привела: он же за Кузьмой в кузне угнаться не пытается или за Матвеем в лекарском деле. Хоть и важны эти занятия, но не для всех, а для самого воинского начальника они не главные. Для него нужнее своих людей как следует знать, понять, у кого к чему призвание, того и определить на место, где каждый общему делу наибольшую пользу принесет. А сам если и старается быть впереди, так в том, что для воина наипервейшее – в умении сражаться.

Анна тогда удивилась, как складно она это Сеньке объясняла, а заодно поняла, что и сама о том же все время думала. Вот вопрос сына и оказался кстати: стремясь ему помочь, и для себя все по местам поставила. Только, оказывается, не до конца научилась это знание на деле применять. Вот и Аринин пример о том же говорит. Но этого Анна уже поминать не стала, а только поглядела на свою смущенную помощницу с легкой насмешкой:

– Вот уж не ждала, что ты с моим Сенькой сравняешься!

Арина только растерянно хихикнула в ответ.

«Ну, уже хорошо, приходит в себя бабонька».

– Так я же своей тут стать хочу, – совсем по-детски призналась она. – Вот и стараюсь…

– Да стараешься-то ты хорошо, – кивнула Анна. – Только торопишься больно. Время не обгонишь, как ни старайся, а тут только оно и поможет. Разве за неполный месяц можно все постичь? Ты еще не поняла толком, что надо, а уже жилы рвешь и переживаешь, что не получается! И без того больше сделала, чем любая другая на твоем месте. Так же и с умением.

Анна ненадолго задумалась, прикидывая, как точнее объяснить Арине то, что и сама до конца не понимала.

– Как Сеньке, я тебе ответить не могу, в наставническом деле и не поймешь порой, что главнее, но вот что скажу… Всем нам Господь дает какой-нибудь дар. Бывает, маленький он совсем, и не заметен, но есть непременно. Скрывать его или отказываться от него – грех, но и в другую крайность впадать, жадничать и под себя все грести тоже не дело. Нельзя во всем лучше всех быть, не получится. Надорвешься. Вот у Софьи нашей, например, к шитью дар, и превзойти ее в этом даже не пытайся. Господь рассудил, что ей это нужнее, а значит, ты не с ней, а с Господом спорить берешься… Тебя-то саму Он и так уже наградил многим, чего другим не дадено. Одно то, как ты людей можешь прозревать, – великий дар. Про Андрея и не говорю, но ведь и Анютку ты как увидела – я, мать, не смогла ее разглядеть! – в голосе боярыни послышалась было горечь, но она сумела ее подавить и продолжила, воодушевленная только что открывшейся ей истиной. – Вот это и есть самое ценное, этому и девиц наших надо учить – людей понимать даже лучше, чем они сами себя понять могут. Вот в чем наша главная бабья сила, а не в том, чтобы кулаками махать.

– А и правда! – встрепенулась молчавшая до сих пор Плава. – В каждом что-то свое есть … вон девчонка одна, Галка… ты, Анна Павловна… и ты Арина, – добавила она, взглянув на молодую наставницу, – приглядитесь к ней. Она у меня на кухне частенько отирается. Да не без дела – иной раз такое придумает… А если что готовит, то вроде и все, как я сама сделала бы, а вкус… словно туда заморских трав каких или еще чего насыпали – не узнать! Не поверила бы, кабы сама не видела! Как-то я соли насыпала, да закрутилась, забыла, хотела второй раз посолить, а она мне и говорит – соленое уже! А ведь только вошла – не могла видеть. Я спрашиваю, как ты догадалась-то? А она в ответ только плечами пожала: по запаху, мол…

– А у моего Стерва к лесу дар, – улыбнулась Вея. – Ну прям будто он с ним в родстве. Так все живое понимает и чувствует – на него у нас некоторые косились. Говорили, что он ряд с духами лесными заключил, но это все пустая болтовня, от зависти. Охотой-то многие жили, а так не могли. И старшему моему это передалось.

«Так ведь и у тебя самой тоже дар немалый – жизнью мужа, как своей, жить. Не всякой жене это дано. Вон и сейчас, кто о чем, а ты о своем Стерве вспомнила.

А у Верки тогда что? Болтушка она, конечно, каких поискать, только ведь как ее жизнь ни била, а внутреннего огня не погасила. Она и сама выстояла, и других своей живостью всегда поддержит. Как она сегодня во дворе… вмиг своей шуткой про Макара всех от мрачных мыслей отвлекла…»

Размышления Анны прервала Плава. Повариха на протяжении всего разговора поглядывала на боярыню, будто никак не могла решиться на что-то.

– Может, и не ко времени сейчас, но уж скажу… Гляжу я на девиц ваших и вот думаю: а нельзя ли и Раду мою… с младшими? – Всегда уверенную в себе повариху как подменили. – Ну выучится чему или нет – там посмотрим, но ей при девичьем десятке спокойней будет. Они всегда у вас под надзором и всегда вместе. А то она так и сидит безвылазно дома, боится без меня нос высунуть…

– Давно бы сказала, – удивилась Анна. – Чего молчала-то? Приводи, конечно.

«А ведь и остальные наставники скоро семьи в крепость перевезут… Вон хотя бы Вея своих младших. Что ж им, без призору по воинской крепости бегать? Мальцов, пока в возраст не войдут, можно, как Сеньку, учить, а совсем маленьких надо нам сюда брать. И девки с ними заниматься начнут, как в любой семье принято, и дети под присмотром будут. Надо подумать…»

Да, подумать Анне было о чем. Про Сеньку помянула, а сама-то? Давно замечала ведь, что с помощницей не все ладно, словно нарочно бабонька себя изнуряла и суетилась излишне, под глазами темные тени залегли. Пожалуй, и не спит вовсе, с нее станется.

«Эх, матушка, и тут ты проворонила! Будто не знаешь, каково пришлым поначалу! Сама же все пережила. Арине и без того столько досталось, что не всякий муж выдержит, да и тут пришлось сразу в новое, непонятное вживаться. Она в себе все держала, слезинки не уронила, а это еще хуже. Давно надо было ее разговорить; не мне, так хоть кому из баб выплакалась бы, сразу полегчало – у нас слезы лучше любого зелья душевную боль утоляют. А тебе все некогда! Дождалась, пока нарыв сам прорвался, тоже мне, боярыня! Вот чем надо озаботиться в первую очередь, а не на стену лезть. Прав Аристарх, ох прав…»

При воспоминании о приезде ратнинского старосты Анна аж губу закусила.

Тем утром она, хоть и не без сомнений – как-то в чудных портах на люди показаться, – решила не откладывать задуманный после давешнего разговора с Нилом осмотр крепостной стены. Уж чего там увидит, и сама не знала, но надо было как-то разбираться. Несколько месяцев назад, когда Мишаня рассказывал матери про новые платья, среди прочего упомянул и одежку, которая со стороны от юбки не отличалась. На самом-то деле это были просто широченные порты – такие свободные, что их складки спадали вниз, как у юбки, и позволяли бабе по-мужски в седле сидеть. После некоторых колебаний Анна сочла, что в таком наряде вполне возможно и по высоким помостам ходить, и по лестницам подниматься, не беспокоясь о том, что снизу на нее пялятся многочисленные отроки. Отчасти решимости примерить столь неподобающее бабе одеяние ей добавила Арина – младшая наставница в таких же портах бестрепетно с девками и стрельбой, и рукопашным боем занималась. Вот и Анна отважилась.

А толку-то! Не успела она от девичьей отойти, как запыхавшийся дневальный доложил, что приехал Аристарх, да не один, а с Кузькой и его помощниками. Оказывается, еще ночью племянник с четырьмя отроками переняли из ночного лошадей да погнали в Ратное за каким-то делом. Ну поехали и ладно, мало ли что Кузьме понадобилось у отца в кузне, но то, что их назад Аристарх сам не поленился в такую-то даль сопроводить, вызывало весьма тревожные мысли. Обеспокоенная Анна и про порты, что на ней надеты, забыла. Некогда переодеваться – так и поспешила к воротам.

Аристарх же при виде ее только хмыкнул. Соскочил с коня, бросил поводья подоспевшим дежурным, взмахом руки отослал прибывших с ним хмурых отроков и Кузьму, у которого подозрительно припухла и покраснела левая половина физиономии, и одарил боярыню таким взглядом, что у той, как у нашкодившей девчонки, уши запылали – спасибо, под повоем не видно. Но пришлось стерпеть – не впервой. Взгляд – пустяк, и не такое вынесла когда-то.


Большинство ратнинцев знали Аристарха – строгого, но заботливого старосту, члены Перунова братства – своего главу Туробоя. Анне же довелось однажды узреть грозного потворника воинского бога.

Случилось это в самое тяжелое время для рода Лисовинов и для самой Анны, когда после битвы на Палицком поле она осталась вдовой с пятью детьми на руках, а свекор метался в бреду, обезноживший, с обезображенным лицом и почти ослепший. Видать, Господу показалось мало таких испытаний, и в придачу к ним ни с того ни с сего, непонятно, а оттого и пугающе, заболел Мишаня. Уж на что Настена опытна – и то руки опустила. Пошла как-то Анна за утешением и советом к отцу Михаилу, но услышала только: «Молись, дочь моя, Господь милостив». Она совсем уж было отчаялась, но то ли молилась горячо – и сжалилась над страданиями матери Пресвятая Богородица, то ли другая сила вмешалась (Анна потом даже думать об этом боялась), но однажды Корнея навестил его давний друг, Аристарх Семеныч, ратнинский староста.

Анна тогда как раз свекра кормила – сам-то он не то что вставать, но даже и сидеть не мог; в сознании не всегда пребывал. Бывший сотник как увидел друга, вцепился снохе в руку – откуда только сила взялась – и прохрипел, отплевываясь от мешающей еды: «Его слушайся, как меня самого!» Потом откинулся на подушку и глаза закрыл. Анна даже испугалась, что кончился железный Корней. Только у нее на глазах слезы выступать стали, Аристарх вздернул ее, как кутенка, тряханул за шиворот, рявкнул: «Сына собирай, щас телегу подгоню!» – и исчез из горницы.

Куда собирать, как, а главное, зачем? Ничего не объяснил, но в самом скором времени – Анна и опомниться не успела – к воротам усадьбы и в самом деле подкатила телега, которой правил сам староста. Опять наорал на бестолковую бабу, велел закутать Мишаню потеплее, подхватил его на руки, устроил поудобнее в повозке. У Анны в который раз сердце зашлось от горя – сынок как неживой лежал, даже глаз не открыл. Саму Анну Аристарх разве что не швырнул в телегу, дернул за поводья, и, так ничего и не объяснив, направил коня в сторону леса. Перепуганная и ошарашенная женщина пыталась было задавать ему вопросы, но он так зыркнул на нее, что чуть язык не отнялся. Потом, правда, сжалился, буркнул: «Тебе свекор что велел? Меня слушаться? Вот и слушайся! К Нинее едем – она поможет». И всю остальную дорогу молчал.

Уж лучше бы вообще ничего не говорил! Для Анны, воспитанной в строгом христианском благочестии, едва ли не лучшей прихожанки, которую отец Михаил выделял среди остальной своей паствы, само имя Великой Волхвы языческого бога Велеса было запретным, произнеси его – и уже согрешишь. А уж за помощью к ней обратиться и вовсе немыслимо.

Однако ее мнение Аристарха не интересовало, спрашивать его еще о чем-то она попросту побоялась и так и тряслась от ужаса всю дорогу, не зная, на что решиться: то ли подхватить Мишаню на руки и бегом бежать обратно домой, то ли и в самом деле послушаться грозного мужа. А потом думать поздно стало – приехали.

Уж как Аристарх волхве весть об их приезде подал, Анна так и не поняла, только та вышла встречать их к крайнему дому языческой веси. Аристарх и Нинея даже слова не сказали, только поглядели пристально друг другу в глаза, но ей показалось, что они каким-то непостижимым образом поняли все, что так и не было произнесено.

И еще одно удивляло Анну потом, когда она изредка вспоминала об этом: ей тогда показалось, и со временем она только утвердилась в мысли, что ратнинский староста не то чтобы просил о чем-то Великую Волхву Велеса, и уж тем более не требовал, но о том, чтобы Волхва отказала в помощи, и речи быть не могло. Ну не выглядел Аристарх просителем; и Нинее, чувствовалось, не в радость его обращение к ней, а вот обязаны они почему-то друг с другом ладить, и все тут!

Анна не смела волхве не то что в глаза – в лицо прямо глянуть, но та как-то умудрилась ухватить взгляд испуганной женщины, и дальнейшее помнилось обрывками тумана. Знала только, что нарекли ей языческое имя Медвяна, что повторяла она подсказанные Нинеей слова языческих заговоров, что вглядывалась Волхва в Мишаню долго-долго, кивала и чему-то улыбалась… Нехорошо улыбалась – Анна даже испугалась за сына, загородить его хотела, но Аристарх удержал, а потом все вдруг кончилось. Великая Волхва Велеса враз обернулась улыбчивой старушкой, утешила, что все с сыном хорошо, скоро в себя придет и здоровее прежнего станет. Много чего тогда Волхва наговорила про Мишаню непонятного, тревожного; большое будущее пророчила, но успокоенная мать не особо и вслушивалась, радовалась только, что сына ей спасли.

И только на обратном пути она осознала, что же натворила! Отреклась от веры христианской, душу свою погубила! А может, и не только свою, но и сына? Господи, спаси Мишаню, Пресвятая Богородица, сохрани его под кровом Твоим, не своей волей он к Волхве пришел, беспамятным его привезли да обряды языческие над ним творили! И ужасалась Анна своему отступничеству, и понимала, что никогда ни за что не осмелится признаться в нем на исповеди, и не потому, что боится кары, нет. Не надеялась она отмолить свой грех, не верила, что ТАКОЕ отмолить можно, даже и в монастыре. За сына боялась – как бы ее грех на него не пал, как бы его не сочли проклятым. И еще больше ужасалась тому, что понимала: не приведи господи, опять что-то с Мишаней или еще с кем из детей случится, пойдет на поклон к Волхве, не задумываясь, и сделает все, что та прикажет, лишь бы чадо свое спасти.

Но самый большой страх испытывала Анна, когда вспоминала жуткие глаза Туробоя, его железную волю, перед которой, казалось, даже Великая Волхва согнулась бы. Смутно помнилось, вроде беседовала Нинея с Аристархом про Мишаню, но непонятно как-то:

– Я его дух с телом примирила, теперь выживет, но…

– Уверена? Может, пока не поздно…

– Не суесловь, Туробой! Раз привез его ко мне, значит, все уже решил.

– Это ты не суесловь, не со смердом говоришь! Что я решил, чего не решил, ты знать не можешь. Чтобы что-то решать, надо знать и понимать, а я такого никогда не видывал, да и не слыхал о таком.

– Неудивительно, такого вообще почти никто не видал… А вот мне довелось, один раз всего, но довелось…

– Это где ж ты сподобилась?

– Довелось, и все! Зато теперь я тебе на твой давний попрек ответить могу. Тогда смолчала, а теперь могу. Помнишь, как с лекаркой вашей меня сравнивал? Мол, от нее польза явная, и в обиду вы ее никому не дадите, а с меня то ли есть польза, то ли нет, непонятно, да и опасна я, вот вы там у себя и сомневаетесь: взять меня под крыло сотни или силой той же сотни придавить? Вспомнил?

– Я-то все помню и все вижу! Вижу, к примеру, что ты тот давний разговор переиначила. Неужто из ума выживать стала или, как всегда, хоть в мелочи, но по-своему повернуть норовишь? И не зыркай на меня! Переиначила! Я тогда не от себя говорил, а о решении, до меня принятом, тебя извещал.

– То-то и оно, что о решении! Сам сказал: чтобы что-то решать, либо знать, либо понимать надо.

– Да не либо, а…

– Не знали, но поняли! И не тебе чета умы были! Так что исполняй их решение!

– Ты мне не указывай, баба! Если б я не исполнял, так тебя давно уж…

– Вот и ладно! То дело давнее, а сейчас я знаю и понимаю. Да не ершись ты! Одной мне не управиться, вдвоем с тобой трудиться придется, так уж сложилось. В парне этом сила великая дремлет. Не телесная – умственная. А сила, сам знаешь, и к добру, и ко злу обращается одинаково легко, да и не различишь порой… Вот… А опасность я вижу в том, что сила эта у него рассудочная, холодная, не от души и не от сердца. Ко злу такое всегда легче оборачивается.

– Не вижу я что-то в нем ничего такого…

– И я сейчас почти не вижу, неявно это пока, но сужу по прежнему разу. Там вот так и получилось, и исправлять поздно было. Так что придется нам…

– Погоди! Мать его нас не слышит?

– Нет, она сейчас вся в чадо свое ушла…

– А по-моему, слышит! Она же христианка ревностная, ее страх содеянного греха прислушиваться заставляет.

– Неужто и впрямь из ума выживаю? Крест-то с нее снять позабыла! А ты-то куда смотрел, потворник? Видишь, оплошка у меня…

– Да при чем тут крест? Ее от рождения так воспитывали, что она и без креста…

– Ох, мужи… Глянешь на иного – умны-ый, аж страшно, а приглядишься – дурак дураком!

– Но-но! Ты, баба…

– Именно, что баба! Нас порой пустяк какой-нибудь… ну к примеру, украшение новое так преображает, будто человек совсем другой, а тут крест – символ веры! А, Туробоюшка? Знаешь такое слово – символ?

– Чтоб тебя…

– Ладно, ладно, погоди чуток… Вот, сейчас засыпать начнет. Значит… о чем мы с тобой? Да! Сила холодная, рассудочная и оттого бессердечная и беспощадная. Придется нам с тобой учить его чувствам, страстям… Любви, милосердию, преданности без рассуждений, да даже и ненависти. По первости, пусть даже и с перехлестом – потом обуздывать научится, но только чувства могут противостоять рассудочности.

– Это понятно, а что получиться-то должно?

– Польза великая.

– Кхе… Польза… Для тебя или для нас?

– Для всех, Туробоюшка, для всех…

Продолжения разговора Анна не слышала – уснула, но с тех пор Аристарх стал для Анны то ли ангелом-хранителем, то ли погубителем, она и сама не ведала. И задумываться об этом не хотела. Знала только, что любое приказание старосты выполнит, не колеблясь.


И вот, сегодня Аристарх ни с того ни с сего заявился в крепость.

«И ведь не поймешь ничего по его роже, вроде и не закаменевший лик, как у Андрея, а поди догадайся! Одинаково легко и улыбнуться может, и вызвериться».

Подошла, поклонилась, поприветствовала гостя, выразив подобающую радость от его прибытия. Аристарх только прищурился:

– Здрава будь и ты, Анюта. Вот, проведать вас решил. – Он окинул оценивающим взглядом двор, отроков, замерших от усердия перед дорогим гостем (еще бы не замереть – сама матушка-боярыня ему кланяется, как старшему!), похмыкал опять чему-то и кивнул Анне: – Ну пойдем поговорим…

Да-а, не обмануло Анну предчувствие – столько всего узнала! Но начал Аристарх с того, что спросил, едва отойдя в глубь двора, где их не могли слышать стоящие у ворот отроки:

– Ну как, Анюта, тебе боярское место? Седалище еще не натерло? Ну-ка поворотись, погляжу на тебя! Вижу, опять невесть во что обрядилась.

Спорить с ним себе дороже, так что пришлось Анне рассказать, и откуда у нее новый невиданный наряд появился, и для чего он ей понадобился. Особенно старосту заинтересовала история с помостами для стрелков.

– В подробностях, значит, объясняли? – Аристарх шевельнул губами, словно произнес про себя какое-то бранное слово. – И совета спрашивали?

– Спрашивали… – По тону, которым был задан вопрос, Анна окончательно убедилась, что с этими настилами что-то не так. – Но что ж я им посоветовать-то могла?

– Вот именно, едрен дрищ! – Аристарх, похоже, уже не мог сдерживать свое раздражение. – А байку про то, как сучковы артельщики у отца Михаила спрашивали совета по строительству нужника для девок… туды вас всех растак, неужто не слыхала? Все Ратное потешается, а ты боярыней стала и забыла?

– Что-о? – Анна с трудом удержалась от того, чтобы подобно простой бабе у колодца не упереть руки в бока. – Так они надо мной так же…

– Да, едрен дрищ! Так же! – Аристарх был не просто раздражен, он с трудом сдерживал бешенство. – А ты, дурища, им развлечение продолжаешь! Тряпки, понимаешь, измыслила, чтобы им тебя по стенам способнее таскать! Чего столбом встала?! Веди куда-нибудь с глаз людских, хватит перед всеми курицей безмозглой выставляться!

Распираемая дикой смесью стыда и ярости, Анна развернулась и, сама не понимая почему, повела старосту не в какое-нибудь строение, а на стрельбище. И весь путь в спину неслось Аристархово:

– Ну бабы… драть вас не передрать… и так и сяк, и вдоль и поперек… с присвистом и прибаутками… в крапивной постели да на ежовой подушке… чтоб глаза в темноте светились…

Самым неподражаемым сквернословом в Ратном по праву считался сотник Корней, а Аристарх как раз злоязычным непотребством прославлен не был, но сейчас Анне вдруг стало понятно, что Корнеев друг детства Репейка превосходил Лисовина в сем дивном искусстве, как десятник превосходит новика: он пинал ее словами, словно сапогом под зад. То ли от этого, то ли от разгорающейся – не понять, на себя или на Аристарха – злости, которая постепенно задавливала стыд и привычную робость перед старостой, Анна все ускоряла и ускоряла шаг, а выйдя из недостроенной крепости так, что их уже не могли видеть и слышать, развернулась на каблуках и рявкнула:

– А ну хватит! Дело говори!

И сама чуть не присела от неожиданности: никогда еще таким тоном не обращалась ни к Корнею, ни к Аристарху; даже и вообразить себе такого не могла. Староста же отнесся к ее вспышке на удивление спокойно, опять непонятно усмехнулся и заговорил, вроде бы даже чем-то довольный:

– Вот и ладно. Только остановилась ты рано, нас еще дозорный с вышки видит. Так что веди себя пристойно или давай куда-нибудь за кустики зайдем.

– Вот еще! По кустам с тобой…

Анна осеклась, в очередной раз поразившись сама себе – таким задорно-язвительным голосом она отбивалась в далекой юности от заигрываний туровских шалопаев.

«Господи, да что ж он со мной творит-то! Царица Небесная, защити и надоумь…»

– А вот это не надо! – Аристарх придержал руку Анны, дернувшуюся сотворить крестное знамение. – Себя разумеешь, ясность мыслей вернулась, того и довольно. Дела наши сугубо мирские, земные и обыкновенные, незачем Их, – староста дернул бровями вверх, к небесам, – к нашей суете обращать, сами разберемся.

Анна огляделась и указала на лежащее невдалеке бревно:

– Вон там присядем.

– Не желаешь, значит, в кустики? Ну и ладно… хотя и жаль. – Аристарх так блудливо ухмыльнулся и подкрутил ус, что куда там Глебу!

– Постыдился бы, старый… – Анна опять начала сердиться, но уже не так, как на крепостном дворе. Там были стыд и злость на свою глупость, а здесь…

«Да что ж такое-то? Леша так учил отроков противника из равновесия выводить, только он про равновесие телесное говорил, а этот меня из равновесия духовного… Да как легко-то, прям играючись! То стыд, то ярость, то в девичество вернул… Сколько всего сразу… О, и искусен, старый козел».

– Ну молодость вспомнить не грех, особливо когда страсти такие, – перебил размышления Анны Аристарх. – Ишь, разрумянилась… Ладно, ладно, все уже, а то опять от меня, как от нечистого, крестом отмахиваться станешь. Пошли присядем.

Посидели, помолчали. Мысли Анны от старосты перешли к каре для плотницкой артели…

«Это ж, поди, и Сучок тогда утром с Плавой… С какой радости они ко мне за решением кинулись, коли Мишаня приказание и так отдал? Хотели, чтобы я, по незнанию, остановила Сучка своей волей? Не иначе сговорились! Над боярыней изгаляться осмелились? Ну уж нет, от меня вы кротости монашеской не дождетесь! Я вам всем…»

Додумать опять не дал Аристарх:

– Ну перво-наперво ты, Анюта, умница. Верно суть стези боярской понимаешь.

«Издевается, что ли?»

– Ты глазами-то не сверкай, не сверкай! Я правду говорю! Ты здесь, в крепости, боярыня, значит, тебе есть дело до всего. Ничто и никак мимо твоего внимания проскользнуть не должно. И в этом ты права, хотя… Я так понимаю, в крепостное строение ты не сама полезла, а тебя туда вовлекли. Так?

– Выходит, что так…

– Вот, едрен… гм… А ежели ты не сама решила в это дело вникнуть, а тебя в него втащили, то кто ж кем тут правит? Боярыня артелью или артель боярыней?

– Да я их за это…

– Забудь! – Аристарх звонко шлепнул ладонью по колену. – О том, что над тобой посмеялись, забудь, а помни о том, что покусились на твое право повелевать! На право, которое только тебе единой здесь и принадлежит. Тебе, и больше никому! А что посмеялись… это только способ. Люди придумали много способов заставить других поступать так, а не иначе, если не имеют сил принудить. Ты и сама не хуже меня знаешь, как бабы поворачивают по-своему: слезами и жалобами, криком и руганью или нашептыванием и сплетнями… страшнее же всего – лаской, улыбками и добрыми советами. А суть одна – они за тебя решили, как ты должна поступить, и на это тебя разными способами подвигают! Посему помни, коли тебя, все равно каким способом, подталкивают к решению или поступку, о которых ты ранее не задумывалась, перво-наперво помысли: кому и для чего это надо, и надо ли это тебе?

– Что ж мне, вот так каждый раз и…

– Да, Анюта! Каждый раз. Это только попервоначалу трудно, а потом войдет в привычку, и сама замечать перестанешь.

– Ну хорошо… – Анна в задумчивости потянулась за травинкой, сорвала ее и сунула кончик в рот. – Вот ты говоришь «во все дела вникать», а я же в крепостном…

– Вникать-то по-разному можно. Всего ты узнать не сумеешь – ни у кого не получится… Как твой Михайла говорит: «Нельзя объять необъятного»…

– Это не Михайла, это какой-то древний грек сказал…

– Неважно, кто сказал, главное, что так и есть. Если чего-то не разумеешь, ищи среди своих подчиненных людей, сведущих в нужном тебе деле. Вот, скажем, не пошла бы ты сразу по зову Нила, а позвала с собой кого-то из наставников… Получилось бы у артельщиков над тобой поглумиться? Да ни в жизнь!

– Ага! И сразу показать им, что я в этом деле ничего не смыслю, за других прячусь.

– А бабе в этом смыслить и не надлежит! Урона твоему достоинству в том нет. Но если уж тебе так хочется, чтобы все гладко прошло, то могла бы сказать, что тебе переодеться вот в это надо, – Аристарх сморщился и указал носом на порты-юбку, – а пока ты ходишь, позвали бы Прокопа или Тита. Потом, когда все посмотрели бы, постояла бы какое-то время с ними на глазах у артельщиков да поговорила бы о чем-нибудь. Неважно, о чем. Главное, что плотники бы поглядывали на вас, да в затылках чесали: о чем меж вами речь идет? Ведь и не усомнились бы, что о них и об их работе, а вот что именно говорите… ох и измаялись бы! Раз и навсегда у них охоту шутить с тобой отбила бы!

– Жаль, сейчас уже поздно, – Анна расстроенно вздохнула – не исправишь…

– Да ничего не поздно! – Аристарх снова шлепнул ладонями по коленям. – Нет, ну это ж надо? Я учу бабу язвить да вредничать! Треснуться можно, едрен дрищ! Неужто сама сообразить не способна?

– Да что соображать-то? – Анна досадливо поморщилась. – Крепостному строению за один день не научишься…

– Анька! – Аристарх снова то ли рассердился, то ли сделал вид. – Ты боярыня, сиречь начальный человек, у тебя тут куча подручных, и в этом твоя сила, неужто не разумеешь?

«Ну да – куча… Я поначалу и сама так подумала, а потом… Все же либо Корнеевы, либо Мишанины, а моих-то и нет».

Староста внимательно глянул на Анну и сам с собой согласился: – Да, похоже, не разумеешь. Ну ладно, по-другому поговорим. Артель над тобой посмеялась. Так?

– Так…

– Ты этого не поняла, а потому выглядишь еще смешнее. Так?

Анна лишь кивнула.

– Наказать их за это надо обязательно. Так?

– Так-то оно так, да…

– Ну?

– Наказание измыслить не трудно – такое, чтобы до конца жизни хватило! И чтоб вздрагивали, как вспомнят! – Она с усилием подавила разгорающуюся снова ярость. – Только в любом деле своя польза должна быть…

– А какая польза?

– Ну… – Анна сразу не нашлась с ответом. – Подумать надо.

– О! – знакомым Корнеевым движением Аристарх вздел указательный палец. – Подумать! То есть никакой горячности, обид и прочих страстей. Холодным рассудком!

– Вестимо, боярыне горячиться не след…

– Вот-вот! А посему берись-ка ты, Анюта, за то место, которым вы, бабы, думаете, и начинай размышлять.

– Место-то такое же, как и у вас… – попробовала обидеться Анна.

– Пока что-то незаметно, – парировал Аристарх, – но попробуй, вдруг получится? Перво-наперво: какое наказание самое лучшее? А такое, от которого твоему боярскому достоинству урона нет. Понятно?

– Да какой же урон от наказания? – удивилась Анна. – Я – боярыня, наказывать – мое право.

– Дура ты, а не боярыня! Не сметь дуться! Я тебя учу, а не обижаю! Людьми командовать – наука великая, а ты в ней пока ни уха ни рыла. Людьми! В том числе и мужами, а не только семейными или холопами – это-то ты худо-бедно умеешь. Ты же здесь сейчас, как Корней в Ратном, но ни знаний, ни опыта его не имеешь. Ну повезло, что молодняк на тебя чуть ли не молится, а уважением взрослых ты не столько себе, сколько Корнею обязана. Тебе сейчас хотя бы это не растерять, а уж настоящее, заслуженное, уважение годами добывать и укреплять придется.

«Вот о том-то и речь: боярыня, а своих людей нет. И уважением Корнею обязана…»

– Сейчас над тобой посмеялись, в глупом виде выставили, – продолжал Аристарх, – и если ты их за это побить велишь или еще как-то ущемишь, то уважение к тебе обязательно уменьшится. Немного, но уменьшится, а тут только дай, потом не остановишь. Раз за разом повторяться начнет, ты от этого звереть станешь, значит, новые и новые глупости творить. Глядишь, и до крови дойдет, и до полного развала дела… Мы с Корнеем, конечно, до такого не допустим, но тебе это надо?

– Так что ж делать-то? – у Анны и мысли не возникло, что Аристарх просто ее пугает. То, как он говорил, вселяло уверенность: навидался, что бывает, когда командовать берутся без умения да какие беды от того случаются, но знает и то, как поправить дело. Впрочем, что в его знании удивительного? Сколько через его и Корнея руки прошло новоиспеченных десятников и сколько эти молодые десятники напортачили, пока не обвыклись!

– Что делать? – Аристарх задумчиво поскреб в бороде. – Да я б тебе и сказал, не жалко. Но тогда мне каждый раз вместо тебя разбираться придется. Какая ж из тебя боярыня выйдет? Нет уж, Анюта, придется тебе самой додумываться, тогда и в иных случаях не промахнешься.

– Ну хоть намекни!

«Вот уж вечно мужам неймется свое превосходство перед нами показать! Про кого другого так и вовсе подумала бы, что сам перед собой красуется. Ну нету у меня твоего опыта, нету, сама знаю. Неоткуда ему взяться, все наощупь да наобум делаю. А ты не носом меня в лужу тыкай, а подскажи по-людски… Нет, разливается соловьем, а меня дурой выставить норовит».

– Да что вы, бабы, за народ такой? Вам в лоб говоришь: «Нет», – так вы сбоку зайти норовите, а то и сзаду! Ну ладно, ладно, намекну… даже два раза. Нет, даже три! Слушай внимательно. Первое: если кто-то в споре шутливом или в пререканиях каких, достойного ответа не нашел и, озлясь, в морду кулаком двинул, это ему уважения прибавит?

– Нет…

– Ага, не прибавит. Значит, что?

– Значит, силу применять тут невместно. Отвечать надо тем же, чем тебя уязвили.

– Правильно, Анюта. Теперь второе: подчиненных у тебя много, все что-то знают и умеют, а те из них, кто в зрелый возраст вошел, отнюдь не дураки.

– Да поняла я уже, поняла. – Анна досадливо поморщилась. – Надо было на помощь призвать тех, кто в крепостном строении смыслит.

– Не только. Тебя-то злоязычием уязвили, хотя и неявно, – подсказал староста.

– Ага! Острых на язык да гораздых на разные каверзы подобрать!

– Вот-вот, да еще чтобы на плотников зуб имели. А если нет таких, то настроить их надлежащим образом. Сумеешь?

– Сумею, чего ж тут уметь-то?

– Вот именно, кто бы сомневался. – Аристарх цыкнул, будто у него что-то застряло в зубах. – Чтобы баба да не сумела кого-то на злобный лад настроить? Чего доброго, а уж этого-то… Мда-а, ладно. Ну и третье: вспомни-ка, как твой Лешка Просдоку на общее посмешище выставил. Вот и ты так же давай.

– Как – так же?

– Ну вот! А еще говоришь, что тем же местом думаешь. Но-но! Пообижайся мне тут, пообижайся! Я с ней почти как со смысленным мужем речи веду, а она губы надувает! А ну-ка, вспоминай, с чего все начиналось и там и тут?

– Просдока притворилась, что сомлела и ногу подвернула…

– Значит, врала?

– Конечно!

– А Нил?

– Он сказал, что мой глаз хозяйский и совет нужен…

– Это в крепостном строении-то?

– Выходит, тоже врал?

– Ну, наконец-то добрались до истины! – Аристарх скорчил преувеличенно обрадованную рожу. – Нашлось похожее, вот радость-то! Дальше что было?

– Алексей сделал вид, что поверил ей… А я-то на самом деле поверила!

– Да? А кто об этом знает? На самом деле поверила или притворилась, только тебе одной известно. Если все правильно повернуть, то выйдет, что и ты только притворилась. Дальше давай.

– Дальше Алексей с ней вроде как любезничать…

– Да неважно это! – Аристарх скривился, будто разжевал что-то на редкость противное. – Вечно у вас, баб, всякие охи-ахи да любезности наперед вылезают. Хотя… ладно, ты ведь Нилу не грубила, вежество блюла, всю чушь, что он нес, слушала внимательно. Считай, что тоже все одинаково. Дальше что?

– Алексей приказал отрокам ее до дому…

– Стой! Вот тут внимательно!

«Да что ж он меня все время перебивает-то!»

– Проводить-то Просдоку он приказал, – продолжал между тем Аристарх, – а что еще повелел, хотя и без слов?

«Лешка тогда много чего наговорил… без слов. Скажешь тебе сейчас, что я тогда услышала, так ведь опять бранью хлестать начнешь».

– А то ты не знаешь, как можно без слов всякое говорить! Уж кто-кто, а бабы в этом изрядные умелицы. И не лицом, и не руками подсказывать, а просто… э-э… ну поведением или даже ничегонеделанием. Ну поняла?

«Господи, прости мою душу грешную! Ну как тут поймешь? Он-то еще из самых мудрых мужей, а такого накрутил! Кто другой и сам себя запутал бы».

– Нет, – честно призналась Анна. – То есть как такое делается, я, конечно, знаю…

– Хе! Еще бы!

– …Но что ты мне сейчас объяснить пытаешься, никак в толк не возьму.

– Тьфу! Боярыня, разумница… А ведь пялилась тогда на своего Лешеньку, чуть до дыр не проглядела! Он отрокам ПОВЕРИТЬ в Просдокино вранье приказал! Или вид сделать, что поверили. Хотя эти лопухи могли и вправду поверить.

– Так они и поверили навер…

– Да не о них речь! Просдоке же и не нужно было, чтобы поверили, ей требовалось, чтобы Лешка ее до дому проводил. А он все наоборот устроил: вроде как поверил, хоть ей это было и не нужно, а до дому провожать не стал, хоть она этого и хотела! Ну поняла теперь?

– Мудрено тебя понять, дядька Аристарх, уж больно много ты вокруг да около ходишь…

– Ох, вздеть бы тебе, Анютка, подол да нахлестать крапивой! Настена говорит, что от этого кровь к нахлестанному месту приливает. Может, тогда тебе думаться легче станет?

– Да что ж ты все ругаешься-то, нет бы объяснить…

– Не ругаюсь, а учу! А ты старайся, думай. Чай, боярыня, не девка несмышленая. Вспоминай вторую подсказку – про подчиненных.

– Ну-у, можно приказать наставникам, чтобы вид сделали… что поверили… будто плотники без меня не знают, что дальше… Ой, нет! Приказать наставникам всерьез проверить эти помосты?

– Ну-ну, давай, Анюта, поднатужься!

– Угу… а можно еще и отрокам велеть для пробы с этих помостов пострелять.

– Так, умница, продолжай!

– А еще можно другим наставникам на все это с той стороны вала посмотреть…

– И? Ну самое-то главное – что?

– Ага, поняла! – торжествующе воскликнула Анна. – Велеть им, чтобы ни слова в похвалу, а только в порицание… придираться ко всякому.

– О! Вот уже глас зрелой женщины, боярыни слышу.

– А еще можно заставить Сучка это все слушать, – с увлечением принялась перечислять она, – и чтоб ни слова поперек сказать не смел! А потом чтобы всё, что наставники укажут, переделал по их слову. А еще приказать, чтобы, пока не переделают, Сучок не смел из крепости к Алене отлучаться! Ой, да лысый дурень за это Нилу такую же прическу, как у себя, изладит!

– Ну! Я ж говорил: что-что, а пакость измыслить баб хлебом не корми! Хорошо, устроишь ты все как рассказала, а какую пользу с этого получить можно?

– Э-э… шутковать со мной наперед заопасаются.

– Это – раз. Еще?

– Прилежней работать станут, а то вдруг я опять позову наставников их работу проверить?

– Это – два. Еще?

– Ну… – Анна призадумалась. – А! Знаю! Получится, что я им тогда не поверила, а только притворилась.

– Не то! Об этом говорено уже. Дальше думай.

– А что ж еще-то?

– Думай, я сказал!

– Так, сейчас… погоди…

– А я и не спешу никуда, нам еще долго разговаривать.

«Что еще вывалит? Мне и этого-то выше маковки…»

Аристарх опять шлепнул ладонью по колену:

– Не отвлекайся! Какую еще пользу из этого случая извлечь можно?

– Да не знаю я, не придумывается никак!

– Тьфу, чтоб тебя. Самое же главное! Ну как тебе объяснить-то… Вот, к примеру, ты с другими бабами чем-то Варвару уела… или обсмеяла… Вы как, между собой некую общность ощутите, хоть на малое время?

«Господи, да чего ж он о простом так сложно-то…»

– А-а! Если я вместе с наставниками плотников, как Мишаня говорит, мордой об стол приложу, то я для воинов еще больше своей стану!

– Ну разродилась наконец-то! Я уж думал, повитуху звать придется. Верно, у воинов уважения и доброты к тебе хоть и немного, но прибавится. Глядишь, и вспомнит при случае кто-нибудь: а как мы с боярыней-матушкой плотников через хрен вертанули… Гм… Да-а, едрен дрищ… Еще что-нибудь измыслишь или иссякла?

– Все вроде бы…

– Нет, не все! Для себя самой, для того места, которым думаешь, что из нашего разговора добыла?

– Да я тебе все уже рассказала…

– Не все, тебе говорят!

Анна поежилась под тяжелым взглядом Аристарха, судорожно пытаясь сообразить, что же еще ему от нее надо, но он неожиданно сменил гнев на милость.

– Ну да ладно. Вспоминай-ка: с чего у нас разговор про Просдоку и про плотников начался?

– Это самое… сейчас… С того, что ничего похожего нет. Так?

– А чем закончилось?

– Что все, считай, одинаково было.

– Верно. А сейчас самое главное. Слушай внимательно да получше запоминай. Потом можешь время от времени мои слова про себя повторять, особенно когда какая-нибудь трудность у тебя объявится. Очень полезно.

Аристарх уставился Анне в глаза так, что та невольно подобралась, будто в предчувствии опасности или перед очень важным делом.

– Первое: ты на заботу с крепостным строением отозвалась так, как в общем-то обыкновенной бабе и надлежит – взяла и новый наряд себе измыслила. – Аристарх заговорил так, что пропустить его слова мимо ушей или усомниться в них стало невозможно. – Греха в том особого нет, ибо вы, бабы, так устроены, что, надев обновку, немного другими становитесь, не такими, как прежде. Но ты же баба не обыкновенная, а боярыня, начальный человек. Этого для тебя мало. Раз и навсегда запомни: если ты на беды, заботы и прочие неожиданности, даже радости, отзываешься, как обыкновенная баба, значит, ты либо сглупила, либо чего-то не поняла или просмотрела, одним словом, допустила леность мысли.

Ты, конечно, можешь спросить: а как боярыня на такое отзываться должна? Очень просто! Думать надо не о том, как эта беда или радость тебя, Аньку Лисовиниху, затрагивает, а о том, как это скажется на том деле, во главе которого стоит боярыня Анна Павловна из рода Лисовинов. Не бойся, это нетрудно. То есть тебе нетрудно, ибо ты баба зрелая, детная, большое хозяйство вести привыкла. Вот для свиристелок, мужа не познавших, это неподъемно, а тебе почти такое же делать уже приходилось. По молодости, вспомни, думала сначала про себя, потом уже про все семейство и про детей разом. Тогда ведь по-другому мысли текли? Так?

Анна только кивнула в ответ.

– А когда беда с Фролом и Корнеем случилась, тебе за весь род Лисовинов думать пришлось, пока Корней не оздоровел. И ведь про себя порой напрочь забывала? Так?

– Так…

– Ну вот… А теперь у тебя круг мыслей еще шире раздвинулся. Это понятно?

– Понятно, только… веришь, дядька Аристарх, так иногда хочется обыкновенной бабой побыть…

Анна даже и не заметила, что, как в молодости, назвала старосту дядькой.

– Верю, Аннушка, верю. По себе это знаю, но никуда не денешься, стезя такая. Не вздыхай, не вздыхай, это – плата за власть над людьми. Плата, конечно, немалая, но и незапредельная, и увильнуть от нее не выйдет, сразу все потеряешь!

– Да это-то понятно, – отозвалась Анна, не удержавшись тем не менее от тяжкого вздоха.

– Это одно, – помягчевший было голос Аристарха снова отвердел. – Теперь второе. Я тебе не зря напомнил, что ты зрелая, много повидавшая и много пережившая баба. И не зря я тебя заставлял искать общее в совсем казалось бы разных случаях. Все, что в прошлом довелось испытать, для начального человека, ежели к этому правильно подойти, опора и подсказка на будущее. Невозможно каждый раз заново придумывать, что и как тебе делать, с ума сойдешь. Учись находить в событиях общее с тем, что с тобой раньше случалось. Как это делается, я тебе только что показал, а дальше уже все от тебя зависит. Сумеешь этому научиться – станешь настоящей боярыней. И копи, собирай, запасай способы, хитрости, навыки действий, решений, слов и поведения в схожих по сути, но внешне разных случаях. Тогда сможешь все делать и быстро, и правильно. Поняла?

– Поняла.

– Тогда повтори.

– Да что ты меня, как девчонку неразумную…

– Повтори, я сказал! – Аристарх рыкнул так, что Анна поперхнулась на полуслове и послушно пересказала своими словами то, что сейчас услышала.

– Ну… как-то так. Правильно, пожалуй. Для начала повторяй это про себя каждый день, хоть бы и перед сном. И вспоминай разные случаи из жизни, хоть своей, хоть от других услышанные; и ищи в них общую или сходную суть. Поначалу будет непросто, потом попривыкнешь, и легче пойдет, но если постараешься, то вскоре ощутишь от этого великую пользу. Обязательно ощутишь! Ты вот, поди, терзалась: как это мне боярыней быть, как все в голове держать, как всем и всеми повелевать. И не только терзалась – робела наверняка. Так?

– Так, дядька Аристарх.

– Ну вот я тебе снадобье от тех страхов и терзаний, считай, дал. Но, если что, приходи, ни в совете, ни в наставлении не откажу.

– Спаси тебя Христос, Аристарх Семеныч.

– Гм… да… Благодарствую на добром слове, Аннушка. Жаль, ответить тем же не могу. Слово мое будет незлым, но поучительным.

«Господи, еще-то что?»

– Мы с тобой, Анюта, хоть до правильных вещей в разговоре и дошли, но одно слово ты очень и очень неправильное сказала. Я за него цепляться не стал, чтобы главную мысль не прервать, а вот теперь тебе на него укажу. Ты сказала: «Приказать наставникам». Где это ты видала, чтобы бабы воинам приказывали? Даже простым ратникам! А ведь Филимон десятник! И неважно, что увечный, от этого уважения к нему еще больше!

– Так я боярыня…

– Ты, Анька, только НАЗЫВАЕШЬСЯ боярыней! Пока. А станешь ли… Воинов наставниками служить прислал сюда Корней, и служат они ему, значит, и приказывать им может только он! Ты же можешь их просить. Но и приказывать тоже можешь… Сидеть!

Аристарх ухватил Анну за руку, не давая возмущенно вскочить и уйти: последние слова старосты она восприняла как нескрываемое издевательство.

– Сидеть! Я тебя учу, а не измываюсь! Ты здесь, в крепости, как я в Ратном. Поняла?

– Что-о? – Удивление было таким, что Анна даже забыла про обиду. – Как ты-ы?

– Именно! Корней в воинских делах главный, а я – в обыденных. Коли я в своем праве, то и Корнею приказать могу, но в его дела встревать – ни-ни! Так и ты здесь главная в делах обыденных и в этих делах имеешь право приказать любому, а в делах воинских… Леха твой хоть и называется старшим наставником, но против Филимона… иногда и вовсе никто.

– Как это иногда?

– Заставить тебя снова самой додумываться, что ли? – Аристарх скривился и поскреб в бороде. – Не-а, ну его на хрен, так расскажу.

«Вот радость-то! Ну прям одарил!»

– Ты, Анюта, конечно, можешь меня спросить: «А строительство – дело обыденное или воинское?» А я отвечу: это как посмотреть! Вот нынешний случай с помостами… Ежели ты скажешь: «Приказываю проверить, верно ли артель помосты для стрельбы поставила?» – будешь не права! Это – дела воинские. А вот ежели скажешь: «Приказываю с плотниками посчитаться за то, что меня, боярыню, дурой захотели выставить», – в самый раз! Корней наставникам твое достоинство блюсти наказал… Если и не сказал о том напрямую, то все и так всё правильно поняли, не отроки, чай. И получается, что ты приказываешь исполнять волю воеводы – раз. А еще приказываешь покарать за пакость в обыденной жизни – два.

– И что ж, мне всякий раз так?

– Ага! Я ведь тоже все время по тонкой грани хожу: вот тут я могу приказать, тут не могу, а вот тут зависит от того, как дело повернуть. Это тоже тягота начального человека, и никуда от нее не денешься. И не говори мне, что это трудно; бабы, почитай, всю жизнь этак извиваются: детям можно приказывать, мужу – нет, но бывают случаи, когда можно. Что, не так, скажешь?

Возразить в общем-то она ничего не нашла, разве что опять вспомнить, как ошибочно посчитала наставников своими людьми, но… Неожиданно, начисто порушив нравоучительность разговора, Анна хихикнула.

– Ты чего? – удивился Аристарх.

– Так стена-то… хи-хи-хи… стена-то недостроенная! Хи-хи-хи!

– Ну и что?

Анна и сама не понимала, с чего это ее разобрало при таком серьезном разговоре, да еще при Аристархе! Но остановить смех не могла и заливалась, как девчонка, только что не заикалась от хохота.

– Так ведь… хи-хи-хи, ой, не могу… так говорят же… хи-хи-хи… Полра… полработы дуракам не показывают! Хи-хи-хи!

– И что?

– Так выходит… хи-хи-хи… я ум… я умная… хи-хи-хи… в крепостном строении умная… о господи, лопну сейчас… хи-хи-хи… они мне сами это, считай, сказали… хи-хи-хи… ой, мамочка!

– Гы… ну Анька… гы-гы-гы… ну зараза… это ж… это ж надо придумать! Гы-гы-гы!

Смеялся, впрочем, Аристарх недолго. Примолк на короткое время, расправил усы, глянул на собеседницу очень серьезно и заговорил спокойно, не повышая голоса:

– Ну ладно, повеселились и будет. До сих пор я тебя, Анюта, учил, а теперь ругать начну.

Анна насторожилась: стало понятно, что ничего хорошего от продолжения беседы ей ждать не приходится, хоть и говорил староста негромко, неторопливо, не употребляя бранных слов.

– Стезю свою ты, боярыня Анна Павловна, на нынешнее время правильно поняла: все свои силы, умения и разум употребить на благо крепости, Академии, Младшей стражи и всего, что им сопутствует. Решение твое правильное, но выполняешь ты его нерадиво, а от этой твоей нерадивости прочие беды проистекают. А коли не одумаешься, то будут и далее проистекать. Сама ты этого, конечно, не замечаешь; люди многое сами за собой не замечают, а со стороны видно очень хорошо. Вот я тебе об этом сейчас и поведаю. …А если станешь в заблуждении своем упорствовать, то и иные средства, окромя словес, для твоего вразумления найдутся.

«Эх, дядька Аристарх, дядька Аристарх… Если бы не замечала! Не в нерадивости дело. Да я об эти беды, как об стенку, колочусь, а не знаю даже, с какого боку к ним подступиться. Все наощупь».

Аристарх замолчал, в упор глядя на Анну, но та не сочла нужным что-либо говорить, лишь слегка кивнула, показывая, что внимательно слушает. Было понятно: приятель свекра не угрожал, не пугал, а лишь показывал собеседнице, что случившееся для него не новость, не неожиданность, а нечто вполне ожидаемое и понятное, и средства исправления сложившегося положения и ему, и Корнею давно известны. А уж сомневаться, что они готовы при нужде эти средства применить, не приходилось, особенно после поучения о поиске общего в разных событиях.

– Сильно надеюсь, – ехидным тоном продолжил Аристарх, – что дураками ты меня и свекра своего не почитаешь, а потому и не думаешь, что мы не понимаем, какая взбаламученность мысли проистекает от беременности Листвяны у людей нам близких, дальних, да и вовсе посторонних тоже. Опричь того радуюсь, что не представляемся мы тебе и слепцами, не видящими неспособности Татьяны заменить тебя на месте большухи в лисовиновской усадьбе. И уж вовсе в несказанном счастии пребываю от мысли, что не держишь нас с Корнеем за сопляков-девственников, не подозревающих о тихой, но свирепой бабьей грызне среди вашей куньевской родни.

«Ну, прям говорит как пишет! Этакие кружева словесные только на пергаменте и узришь… А ежели вы не дураки, не слепцы и не сопляки безмозглые, так какого ж рожна ждете, пока я приеду и порядок наведу? Корнею один раз только рявкнуть и пришлось бы…»

Аристарх выставил вперед ладонь, останавливая собравшуюся вставить слово Анну, досадливо поморщился от того, что приходится отвлекаться от главной мысли, но говорить продолжил все так же негромко и неторопливо:

– Знаю, что хочешь сказать. Мол, многое в бабьих делах мужам незаметно, а недоброе копится-копится, а потом прорвется, а ты это все видишь и понимаешь… Пустое! Да, видим и замечаем не всё, так нам мелочи и не надобны – главное-то понятно. И что копится, тоже не страшно. Пусть прорвется, мы тут же и задавим. Задавим безошибочно, понеже все наружу выставится, и уже ни одна зараза не сможет невинные глазки состроить и спросить: «А что я такого сделала?» Да и спросить не осмелятся, а если осмелятся… Поняла, надо думать?

«Пустое, как же! Все бы вам давить… Ну да, это ж проще, чем упредить и предотвратить…»

– Поняла… – негромко, в тон старосте, проговорила Анна. – Пожалеют, что на белый свет родились…

– Ну… как-то так. Да. А теперь молчи и слушай! Ты уже решила положить все свои силы на дела здешние, – Аристарх повел головой в сторону крепости, – и все-таки, вопреки своему решению, лезешь в дела ратнинские. Причин тому я вижу две. Первая – твоя уверенность в том, что мужи в бабьих которах не разберутся и доведут до беды. Зря так думаешь. Чего-то мы действительно не видим и не понимаем, ибо то дела бабьи, и встревать в них нам не след. Чего-то замечать не хотим, ибо мужам зазорно в то влезать.

«Зазорно им… А до крови доводить не зазорно!»

– Но главное зрим, понимаем и знаем, как пресекать либо поддерживать, но действия наши уже вам, бабам, либо не видны, либо непонятны. Так себе впредь и мысли. Таинства ваши… гм… есть ведь и такое, что мужам и впрямь знать не надобно. Так ведь?

– Так, но…

– Никаких «но»! Если мы с Кирюхой не тычем пальцем и не кричим, аки молокососы: «А я знаю! А я видел!» – еще не значит, что мы слепые, глухие и из ума выжившие. С первой причиной – все. Теперь вторая. Она хуже первой, ибо если первая причина более от ума проистекает, вернее, от его недостатка, то вторая – от того, что не удержалась ты, в бабьи дрязги влезла да себя над всеми остальными бабами поставила! Тоже мне – боярыня! Не стыдно? А? Свекровь-то хоть свою покойную вспомни: она себе такое позволяла? Ведь и по уму, и по силе, что телесной, что духовной, ей, почитай, равных в Ратном не было. Да она ту же Варвару могла бы мордой по грязи возить как угодно, но хоть раз ты что-то подобное за ней замечала? А теперь помысли: какова доля ТАКОЙ жены в Корнеевом сотничестве? Более половины или менее? И какова должна быть твоя доля в будущем Михайловом боярстве?

«А я что делаю? Ведь изо всех сил стараюсь! Кто бы еще подсказал – как надо. В кои веки раз приехал, наорал… «Мордой по грязи возить»… А ты сейчас что делаешь?..

…Но про Мишанино боярство – тут Аристарх прав: думать надо, и думать крепко. Не приведи господи, ошибусь, да так, что исправлять потом большой кровью придется. Так что лучше сейчас промолчу, чтобы потом слезы не лить».

– Таковы, значит, причины… М-да… – Аристарх покривил рот в усмешке. – Да знаю я, знаю, что ты со мной не согласна! Тьму слов найдешь, чтобы мне возразить, а на кой они мне? Мне от тебя мысль требуется! Пусть хоть одна, но дельная. И пусть она с моими в чем-то разойдется – не можем мы с тобой думать одинаково – однако быть та мысль должна боярской, а не бабьей. Так что держи язык на привязи, а мысль выпускай на волю, только не сейчас, а потом. А сейчас слушай меня дальше.

Теперь, значит, о последствиях твоей нерадивости и бабьей… нет, не дури, конечно… скажем так: неуемности. Последствия уже есть, и они скверные. Если бы я случайно, – Аристарх жестом подчеркнул случайность события, – совершенно случайно не вмешался, все было бы еще хуже. Кузьма… Ты знаешь, зачем он в Ратное ездил?

– А разве не по кузнечным делам? – искренне удивилась Анна.

– Не знаешь! То-то и оно! Он взял с собой четверых отроков, что половчее с кнутами управляются, заявился в Ратное, нашел тех дур, которых Демьян намедни кнутом попотчевал… Дальше рассказывать?

– Погоди-погоди, Аристарх Семеныч, в самом деле Кузька? Мой племянник?

– Нет, мой! Не перебивай, тебе говорят! – рыкнул староста, потом с досадой покрутил головой, махнул рукой, дескать, что с бабы возьмешь, и продолжил: – Так вот, узрел я на берегу Пивени интереснейшее действо. Дуры те по горло в воде сидят, а Кузьма, коня в реку загнав, кнутом над самой водой – вжик, так что тем нырять приходится, а как вынырнут, опять – вжик, да еще, да еще! Правда, ныряли только трое, а четвертая… У одного отрока кнут в волосах четвертой запутался. Он кнутом дергает, а у молодухи уже и рожа посинела. Каково?

– Господи, Пресвятая Богородица! – Анна не удержалась-таки от крестного знамения. – Да что ж это деется-то? Ну Кузька…

– И это еще не все! Кузьма там еще и слова говорил. Какие? А вот такие: «Не бойтесь озябнуть! Сейчас еще поныряете, а потом отроков моих плотским радостям обучать начнете. Тем и согреетесь. Вам же мужей недостает? А у нас с Михайлой их много, всем хватит!»

«У НАС с Михайлой? Ну-ну, племянничек…»

– Ты понимаешь, что это было? Он ВЛАСТЬ почуял! Полную и безраздельную! И не только упивался ею сам, но и отрокам являл! Даже больше тебе скажу: он сам к тем молодухам, скорее всего, и не притронулся бы – мальчишкам бы их отдал и для этих сопляков тем самым вровень с Михайлой встал. Вот так, Анюта.

– А ты…

– А что я? Ты думаешь, с чего у Кузьки ухо райским яблочком цветет и чуть не вдвое распухло? Назидающей дланью, так сказать… А у отроков его, ежели под рубахи заглянешь, следы от их же собственных кнутов узришь. Повезло им, что жала железные из кончиков выплели, а то бы… Я ведь тоже не каменный и погорячиться могу, как и всякий другой. Но ты вдумайся: жала выплетены. Значит, не по горячности это все Кузьма сделал, а обдуманно! Демьян, говорят, зол и жесток… а Кузьма? Да не менее брата, только по нему не видно! И не горячится, как Демка, с холодной головой творит. Куда же ты смотрела-то, Анюта?

– Так я думала: он к отцу, в кузню зачем-то…

– Да не об этом я! То, что без твоего разрешения коней берут да уезжают, тебе, конечно, упрек, но дело-то не в том! Проглядела ты внутреннюю суть племяша, проглядела, а ведь должна же была и сама догадаться, не ждать, когда мы с Корнеем тебе укажем… Хотя, наверное, указать следовало бы. Понадеялись, что баба сердцем чует. Зря, выходит.

«Ну да, дядька Аристарх, сейчас ты мне выговаривать вправе. Только вот что хошь со мной делай, не поверю я, что все это ты заранее знал, а не там же у реки понял, а по дороге сюда обдумал».

Вслух же сказала другое:

– Да что чуять-то? Не выказывал он ничего такого…

– Не выказывал… А голова тебе на что? Михайла – Корнеев внук, а Демьян с Кузьмой?

– Тоже…

– А еще они Славомировы внуки! Позабыла уже, что Славомир творил и как смерть принял? Ведь на глазах же у тебя все происходило!

– Ох… – Анна прижала ладонь к губам. – Это же…

– Вот именно! Понимаешь, какая кровь им от двух ТАКИХ дедов досталась? Что у них в жилах намешано?

Только было собралась сказать старосте, что она с чересчур прытким племянником сделает, да как сына о такой беде упредит, а он огорошил:

– Значит, так, Анюта. Михайле о внутренней сути Кузьмы ни слова.

– Почему?

– Потому, что ни ты, ни я, ни Корней не знаем, как Михайла поступит и что придумает. Он, конечно, парень необычный… смысленный, но все же еще отрок, доверять ему исправлять внутреннюю суть другого отрока нельзя.

– А как же тогда?..

– Не бойся, есть средство… Есть, и вполне надежное. Подождать немного надо, чтобы в возраст парни вошли, а потом я все улажу.

– Да как же ждать-то? Ведь в любой миг…

– Не в любой! И время еще есть: Михайла пока для Кузьки чуть ли не светоч. Потом восторга, конечно, поубавится, но и мы в нужное время кое-что подправим. Сейчас рано, сейчас это для Кузьмы только детские страхи, от которых со зрелостью мужи избавляются. Нам же нужно, чтобы у него не страх был, а невозможность даже помыслить о нанесении вреда Михайле. Это уже в зрелый разум вбивать надо, отроческое, знаешь ли, при переходе во взрослую жизнь сильно выветривается. В общем, Михайле ни слова, и сама не бойся. Однако помни и присматривай, Михайла подле Кузьмы не один, всякое случиться может.

«Ну вот, опять наговорил, и все загадками. Ладно, спасибо, предупредил, с Кузьки я теперь глаз не спущу».

– А теперь, Анюта, давай-ка вернемся к тому, с чего начинали: поищем в разном одинаковое или очень похожее. Ты решила, что мы с Корнеем ничего не видим и не понимаем, и вознамерилась дела в Ратном вершить наездами по воскресеньям. Кузьма же вообразил, что лучше взрослых знает, что делать надобно, и тоже, понимаешь, наехал… Ну и как это все понимать? Кузьма с тебя пример взял, или ты, аки отроковица горячая да неразумная, себя повела?

Поглощенная мыслями об открывшихся пугающих чертах характера племянника и о той опасности, которая из-за этого грозила ее детям, Анна не сразу отреагировала на последнее обвинение Аристарха. Когда же до нее дошла его суть и она, в который уже раз за эту беседу побагровев, открыла было рот, тот опять рявкнул:

– Не сметь перебивать! Мне твои оправдания без надобности, да и нечем тебе оправдываться! Сути ты не поняла. Не брал с тебя Кузька примера, и не впадала ты в детство! Не в том дело! Вы все здесь. – Аристарх сделал круговое движение рукой, как бы охватывая и крепость и окрестности, – пребываете в заблуждении, будто, строя новую и необычную жизнь, лучше нас, стариков, все понимаете, а мы там, в Ратном, мхом заросли, головами ослабли, ничего уже не хотим и не можем. Возомнили о себе, понимаешь… А вот хрен вам! Видим, понимаем, хотим и можем!

Более того, все здесь у вас происходит так, как нами задумано. Не веришь? А ну-ка припомни: отроков в прежние времена в отдельности от обыденного жития воспитывали? Воспитывали! Воинским умениям всех одинаково обучали? Обучали! Дев перед замужеством в учение мудрым женщинам отдавали? Отдавали!

Да, не стало тех обычаев, отказались от них, и сотня начала хиреть, того гляди и вовсе сгинула бы. Но мы прежний обычай восстановили! Немного по-другому, но восстановили, а оттого появилась надежда… да даже уверенность, что сотня не только возродится, но еще и усилится. И что здесь нового, чудесного? Что вы здесь такого знаете, что нам недоступно? Да что вы вообще знать можете, если даже не поняли, что сами по себе есть не что иное, как возрождение прежнего – доброго и правильного?

«Все ты вроде так говоришь, все складно, но что-то мне душу царапает, согласиться не дает… И ведь не соображу сейчас, тут думать крепко надо. Ладно. Подумаю еще, непременно подумаю».

– И не кривись мне тут, баба, а то я те рожу-то выпрямлю да в другую сторону загну! – вошел в раж Аристарх. – Да, старое возрождаем, но в христианском обличье и под сенью креста! Или у тебя в том сомнения есть? Ах нету? Так чего ж тебя перекособочило? Неужто почитаешь зазорным по предначертаниям старших жить? Или срамно сделалось от того, что сама о том не догадалась? Так молода еще умом с нами равняться, тем паче что и дури бабьей не поддаваться еще не научилась! А Михайла твой понял: «Новое есть хорошо забытое старое». Каково сказано! Истинно мужеский ум, куда вам, бабам… гм, да… Я же упредил: ругать буду. Так, значит, сказанное и понимай. Да все, все уже. Поняла, я думаю, не дура. А теперь слушай наказ.

Аристарх, не вставая с бревна, подобрался, отвердел лицом и заговорил таким же тоном, как Мишка перед строем стоящих навытяжку отроков. Анне даже захотелось подняться и встать точно так же, хотя сама она никогда такого и не делала.

– За нерадение твое, боярыня Анна Павловна, за попущение неверным поступкам и мыслям людей, тебе подчиненных, от воеводы погорынского боярина Кирилла тебе укор. Исправляться начинай прямо сегодня, а мы проследим. Урок же тебе будет таков. Первое: в дела ратнинские впредь самой не встревать и других от того отвращать, при нужде не смущаясь самыми суровыми мерами. Ибо там не дурнее вас, а наездами раз в неделю пользы не принесешь, вред же сотворишь.

Второе: утвердись сама и других утверди в мыслях, что не Ратное для вас, а вы для Ратного. И стезя Академии перед Ратным есть стезя новика перед зрелым воином. Значит, разумение, что вы тут самые умные и новую небывалую жизнь строите, есть не что иное, как заблуждение новика, возомнившего, будто все уже знает и понимает.

И напоследок добрый совет. Иных боярынь, кроме Гредиславы Всеславны, здесь пока нет, а тебе учиться надо. Мы с Корнеем сами боярами не были никогда, а уж боярынями… хе-хе… понятно, значит. Изволь найти средство боярскую науку у нее… Молчать! Подумаешь, волхва языческая! Я тебе в язычество впадать не велю, и ничего богопротивного совершать – тоже. И она не станет, на сей счет уговор с ней есть. Древнюю же… да, древнюю науку повелевания людьми и событиями… а ты как думала? И событиями тоже! Так вот: древнюю науку сию преподать нам здесь больше некому. Даже Корнею у нее поучиться незазорно, и он этим не пренебрегает, хоть и не явно; а уж тебе-то сам Бог велел. Да, именно так! Ибо знания и умения, хоть и языческие, в христианский разум вложены будут, а уж как ими пользоваться, ты сама решишь, как истинная дщерь православной церкви.

М-да… Благословения на то у отца Михаила, конечно, испрашивать бесполезно… Но ты, Анюта, пойми: есть такое слово «преемственность». Землю пахать, мечами звенеть, детей растить надо было всегда, и впредь тоже всегда надо. А кому при этом люди требы кладут… по-всякому жизнь складывается. Но за жизнью этой всегда нужен пригляд и наказ. Править – такое же ремесло, как кузнецкое, плотничье или лекарское, и учатся этому так же, как и другим ремеслам. Если же править берется неумеха… да что там, сама все понимаешь. Так что учись. Учись править, править по-бабьи у той наставницы, которая есть, других-то нет и не будет.

Вот и весь тебе мой сказ, Анюта. И не для того я тебе это говорил, чтобы ты зазубрила и исполняла, а для того, чтобы у тебя мысли появились, новые и много. Думай, матушка-боярыня; думай, мысли, воображай и представляй, а то, что я сказал… Ну вот как Михайла вешки для определения расстояния вокруг Ратного натыкал. Стрелку они, конечно, помогают, но стреляешь ты сам, и результат зависит от тебя самого. Так и сказанное мною – лишь вешки для помощи. Ну вот и все. Надо будет, потом еще поговорим, да и не один раз, я думаю.

Аристарх поднялся, расправил рубаху под поясом и явно собрался уходить.

– Погоди, а…

– Чего еще?

– Я Листвяне велела с тобой переговорить. Она не ослушалась?

– А-а, вот ты о чем! А я-то все думаю, когда ты об этом речь заведешь?

– Так ты ж слова вставить не давал! Все: «Молчи и слушай».

– Это чтобы баба да слова вставить не сумела? Ты мне еще расскажи, что коровы летают!

– Да что ж ты меня все время сутью моей бабьей попрекаешь? – не сдержалась все-таки Анна. – Что, если баба, так и не человек уже, не душа христианская?

– А для того, чтобы не забывала, кто ты есть! – Аристарх набычился и заложил руки за пояс. – А то ты постоянно в мужа оборотиться пытаешься.

– Я-а? В мужа?

– А кто себе дружину оружную завести собрался да воеводу над той дружиной поставил? Молодец! Хвалю!

– А… А?

Аристарх словно задался целью удивлять свою собеседницу и добился-таки своего, на какое-то время лишил Анну дара речи.

– Хе-хе… Вот так-то вас, шибко умных! – Староста молодцевато расправил усы, подбоченился и отставил ногу в сторону, словно новик, заигрывающий с девицами. – Но поступила ты правильно! Ты – боярыня! И не просто боярыня, а высшая в Погорынье, правильно ты Дарене сказала. Женам воеводских бояр с тобой не равняться. А коли ты боярыня, то должна у тебя своя сила быть, чтобы при нужде и власть употребить, оружием подкрепленную. В этом ты и на мужскую стезю порой вступаешь, но власть над людьми и событиями – это такое дело, что только бабой или только мужем на этой стезе оставаться невозможно. Приходится и за чужую межу заступать.

– А… – Анна попыталась задать вопрос, но никак не могла подобрать слова.

– Угу. – Аристарх кивнул, будто знал, о чем она хочет спросить. – Невнимательно ты меня слушала. Что я про бабьи извивы говорил, когда объяснял, как решить – приказывать или нет? Что вам это изначально присуще. Но ведь и нам с Корнеем так же частенько извиваться приходится, так что же мы – бабы? И ты дружину себе завела, так что ж ты – муж?

И еще одно. Ты, когда себя боярыней всего Погорынья величала, про Нинею вспомнила? А ведь она Погорынье себе подвластным считает! Все, кроме Ратного и других христианских селищ, да и там… еще как посмотреть. Хе-хе, вижу, что и не вспомнила про Гредиславу Всеславну. Как же это ты так?

– Так что же, выходит, все…

– Ага, все зыбко, ненадежно, непонятно! Запомни, Анюта, чем выше во власть, тем меньше остается чего-то такого, что раз и навсегда! Что просто и понятно: вот это так, а вот то эдак. Все время приходится думать, решать, находить способы… Одну заботу избыл, а глядь, уже другая навалилась, да еще и не одна. И опять все по кругу, чтобы держать эту зыбкость и непостоянство в том виде, как тебе надо. Все время, каждый день, каждый час, без отдыха!

А еще нужно терпение, надо уметь ждать, да и не просто ждать, а быть постоянно готовым к тому, что представится наконец случай повернуть все по-своему; и случай тот не упустить, вдруг не повторится? Ну вот, к примеру, про Нинею. Не сравниться тебе сейчас с ней в умениях боярских – а ты учись и жди. Жди, ибо она не вечна, когда-то придет и твой час, но ты должна к тому времени выучиться и быть готова принять, а доведется – и примучить Погорынье под свою руку. Вот так-то.

А насчет бабьей дружины… Я решил так! Когда сотня уходит в поход, я остаюсь править в Ратном и округе. Под моей рукой новики, отроки, что постарше, старики… хе-хе, что помоложе, и бабы, к обороне способные. Теперь же бабы под тобой будут. Вот и станет, значит, в Ратном аж две дружины. Эх, хоть на Царьград войной иди! Красота!

С Листвяной же ты все верно сделала… жестоко, но верно. Корнею она жаловаться не станет, а если он сам чего-то пронюхает… Ну это уже моя забота, ты не встревай. И думай, Аннушка, изо всей мочи думай! Я тебе для размышлений сегодня достаточно пищи дал. Вот и питай разум свой.

Ратнинский староста махнул рукой, дескать, сам дорогу найду, и Анна осталась сидеть на том же бревне, провожая его невидящими глазами.

«Что Дарену чуть не ногами топтала, ни словом не помянул, как и нету ее, а с Листвяной, говорит, жестоко… А что такого-то? Она жива, здорова, благополучна. Дети ее при ней и под защитой рода. Подумаешь, под свою руку ее приняла и впрямую сказала, что своевольничать не позволю! Можно подумать, она раньше по своей воле поступала! Это мужам нестерпимо, а мы всю жизнь так живем, и ничего. Вон я боярыня, только воли у меня еще меньше, чем раньше, даже бабьи чувства под запретом теперь… Да еще неизвестно, как оно с Нинеей обернется, сам же сказал, что все зыбко и ненадежно. Ой, мамочка, это что ж выходит: если ненадежно ВСЕ, значит, не только с Нинеей, но и с Листвяной тоже? И я для нее то же, что и волхва для меня? То-то она меня глазами поедала, каждое слово впитывала… Я-то у Нинеи учиться еще и не начинала, а Листвяна у меня уже учится? Воистину все зыбко… но я так и поняла, что веры ей нет и быть не может, оттого и к Аристарху ее отправила… Вот так-то, матушка-боярыня, придется тебе всю жизнь за Листвяной строго приглядывать, да чтобы она в этом не сомневалась. И с Кузьмой разбираться надо немедля, тут откладывать никак нельзя. Славомиров внучок, говоришь, дядька Аристарх? Ну-ну…»

Наконец встала, тщательно отряхнула порты, с грустной усмешкой вспомнив, какие надежды она на них возлагала и что получила, и направилась к крепостным строениям. Как бы Аристарх ее ни ругал, как бы ни стыдил, какой бы неумелой она себя ни чувствовала, но все равно сейчас никого выше нее в крепости просто не было. Вдруг совершенно неожиданная мысль заставила ее остановиться, поражая своей необычностью и новым пониманием всего только что тут произошедшего.

«Ну да, изругал… Чего только ни наговорил, как только ни полоскал, НО! Ведь коли подумать – сколько его знаю, козла старого, ни разу ни с одной бабой ТАК не говорил! Да и со мной раньше тоже. Это что же получается? Даже такую брань сначала заслужить надо? Выходит, он меня ругал, но тем самым и хвалил?»

И ни раздражения, ни зла на ратнинского старосту не осталось и следа. Мимо отроков дежурного десятка боярыня прошла со словами: «Оружейного мастера Кузьму ко мне в горницу! Немедля!»


Глава 4 | Бабы строем не воюют | Глава 6