home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 6

«Нет, все-таки Аристарх прав: о пустяках беспокоилась, о тех же портах, а главную опасность для Мишани проглядела. Славомиров внучок, значит… Ну это мы еще посмотрим! Корней с дедом справился, а внучок против меня не устоит! Мало ли что Аристарх сказал, в таком деле лишнего пригляда не бывает. Тем более для Кузьки я не только боярыня, но и тетка. Вот и разберусь по-родственному».

С такими мыслями Анна металась по горнице в ожидании племянника: помимо беспокойства о неожиданно обнаруженной угрозе сыну, ее грызла досада из-за того, что ей об этом сторонний человек сказал, а не сама она заметила изменения в Кузьке. То, что он у нее на глазах вырос и, почитай, каждый день рядом вертелся, а перемены-то как раз со стороны лучше видны, боярыня извинением для себя не сочла. Ничего удивительного, что Кузьму Анна встретила совсем неприветливо; не то что по-боярски – по-бабьи уперев руки в боки, чуть ли не визгливым тоном вопросила:

– Ну что, доигрался? – и тут же сама сморщилась – до того неприятным показался ей свой голос.

«Кончай дурить, возьми себя в руки… тоже мне, боярыня!»

Кузьма уставился на тетку, изумленно хлопая глазами: – А что случилось, теть Ань? – ну прямо-таки ангел во плоти. Точно так же он смотрел после любой из своих каверз, и обычно взрослые покупались на невинную мордашку пацана, ну или просто махали рукой, дескать, что с постреленка взять.

«Вот и доотмахивались, приучили его к безнаказанности. Ну уж нет, племянничек, в этот раз ты у меня так просто не отделаешься!»

Анна потянулась рукой ухватить его за ухо и удивилась – высоковато тянуться пришлось, вымахал былой постреленок. Вцепилась, защемила пальцами, крутанула… Мальчишка ойкнул, дернул головой, смахивая выступившие от неожиданной боли слезы, и вдруг так глянул, что у Анны пальцы сами собой разжались. И тут же, как ничего и не случилось, снова явил обычную в таких случаях смиренную кротость. Коли не вглядывалась бы в его лицо пристально, могла бы и не заметить.

«Господи, сохрани! Точно – бешеный зверь! Двух таких дедов внук, прав Аристарх… Надо же, как личины меняет! Или то не личины, а в нем две разные сущности живут?»

Правая рука сама собой дернулась было перекреститься, но женщина сдержалась, не стала выказывать свой испуг. Да и то, что заметила она что-то у мальчишки в глазах, показывать не стоило. Вот обдумать да решить, как вести себя с новой, совершенно непонятной и очень опасной ипостасью племянника требовалось срочно. А пока сочла за лучшее притвориться, что ничего необычного не случилось:

– Кузьма, ну куда это годится? Последних коней без спроса взял, куньевский курятник переполошил, старосту заставил вас сюда самолично… сопроводить. – Анна все-таки не сдержала усмешки, но тут же посерьезнела. – А еще и меня, и Михайлу под гнев Аристарха Семеныча подвел.

– А Минька-то здесь при чем? – немедленно вскинулся Кузька.

«Хм… Мишаню, значит, защищаешь… Ну хоть это радует».

– А при том, Кузенька, что он начальный человек в крепости и за все тут отвечает, даже когда его здесь нет. А ты этаким своевольством показал, что порядка у нас не соблюдают; стоило Мишане в поход уйти, как тут же сущее безобразие приключилось. Знаешь ведь, как в Ратном к вам относятся! – запачканная въевшейся грязью рука отрока («Господи, еще немного, и такая же, как у Лавра, лапища вырастет!») по детской еще привычке утерла нос, виноватый взгляд скользнул по лицу рассерженной боярыни и уткнулся в пол. – Ты ведь тоже Лисовин, Кузя, должен понимать: все, что делает один из нас, другим немедленно аукается. Что-то еще дед скажет, когда вернется? – Парень тяжело вздохнул, опять исподлобья виновато глянул на тетку, но Анна не могла отделаться от мысли, что раскаяние это напускное, привычно-наигранное.

– За то, что без спроса отроков с места сорвал, коней увел, никому не сказавшись, крепость покинул, наказание тебе наставник Филимон определит. А я тебе напоминаю, что Мишаня тебя в крепости как старшего Лисовина оставил, доверяет тебе. Негоже брата подводить.

– А у меня и еще один брат есть, и то, что он не доделал, доделывать мне! – Кузька все же сорвался и хоть зыркнул не так яростно, как только что, но благость из взора и голоса напрочь исчезла.

– Не доделал? – взъярилась Анна; непочтительность и своеволие племянника требовали немедленного ответа. – НЕ ДАЛИ доделать! Отец родной не дал! Ты что же, поперек отца…

– Я за мать! Кто ее еще защитит?! Коли вы все не хотите… Тогда мы с Демкой… Сама сказала – Лисовины мы…

– Умнее старших себя возомнил? Сам решать вздумал?

Сейчас перед отроком стояла не боярыня, а разозленная мальчишеской наглостью сильная взрослая тетка.

Анна размахнулась, и если бы Кузька не успел поднырнуть под ее руку, влепила бы племяннику такую оплеуху, что могла и с ног сбить, а уж ладонь-то себе отбила бы непременно. Но недаром наставники гоняли отроков все это время. Кузька не задумываясь ушел от затрещины, как на занятиях. Только положенный при этом ответный удар «в душу» сдержал – все-таки не противник, а тетка родная. Однако это его не спасло: Анна сама хоть и не участвовала в занятиях рукопашным боем, но насмотрелась на них достаточно, а искренняя ярость, накопившаяся еще с разговора с Аристархом, придала ее движениям небывалую доселе быстроту и точность. Она и сама не поняла, как у нее получилось так ловко врезать ногой под зад упрямого мальчишки. Тот пытался увернуться от карающей длани, а в результате рыбкой долетел до стоящего прямо на пути стола и с маху приложился к нему лицом.

Неизвестно, кто из них больше удивился: то ли племянник, с очумелым видом сидевший на полу и хлюпавший кровавыми соплями, то ли сама Анна, ни разу в жизни не видевшая такого внушительного результата своего рукоприкладства. Одно дело – раздавать подзатыльники набедокурившим детишкам или, уж в совсем давние времена, еще до замужества, вцепляться в волосы подружкам, и совсем другое – вот так повергнуть, да еще с кровопусканием, хоть и мальчишку, но ведь воинского ученика, почти новика! А еще больше ее поразило то, что первым чувством стал не испуг от вида окровавленного племянника, не христианское раскаяние от собственной несдержанности, а почти сладострастное удовольствие от мысли: «Вот бы еще и Нилу так же влепить!» И словно не она, а кто-то другой рявкнул прямо в растерянно-испуганные глаза Кузьмы:

– За Демьяна доделывать взялся? Ну так я за Лавра доделаю!

Судя по выражению лица мальчишки, у него мелькнула мысль, а не забраться ли ему под стол? Все то скрытое, что так пугало Анну в племяннике, не просто спряталось внутрь, а вообще исчезло, как и не было его. И опять (ну куда от этого денешься?) вспомнилось Мишанино: «Удивить – значит победить!» Кузьму явно удивили и победили безоговорочно.

– Встать! – Анна словно всю жизнь командовала стоящими в строю отроками; Корней бы точно сказал в адрес невестки что-нибудь язвительное, но в то же время и одобрительное. – Ты как своих придурков от опричников защищать собираешься?

– А с чего от опричников-то? – Кузька изумленно вытаращился на тетку.

– А с того, что вы над родственницами опричников изгалялись! Думаешь, они вернутся из похода, узнают про ваши дела и смолчат? Стерпят? Ты-то вот не стерпел, а они чем хуже?

– Мы – Лисовины! – Кузька набычился. Ну ни малейшего смущения или страха у поганца! – Не им нас судить!

– Это ты своему подмастерью скажешь, когда его с перерезанной глоткой в каком-нибудь закутке найдешь!

– Не посмеют! – Уверенности в голосе враз поубавилось, за свое «не посмеют» Кузька схватился, как утопающий за соломинку.

– Это новики-то, из похода вернувшиеся, не посмеют? И чем же ты их так устрашишь?

Вот на это у Кузьки ответа не нашлось, и взгляд у него наконец-то стал таким, какого Анна и добивалась, – испуганным и растерянным, но она не ощутила в себе даже намека на сочувствие или жалость. Наоборот, ясно понимая, что и зачем делает, принялась добивать племянника:

– Лисовин, говоришь? Дед куньевских в род принял, а ты их под кнуты подставил? Родню чужакам отдал? Демка хоть сам, один кнутом орудовал, а ты?! Что тебе на это дед скажет?

– Я не это хотел… я не знал…

– Не знал он… – проворчала Анна и вдруг, словно освободившись от каких-то пут, чуть ли не с радостным облегчением заорала в полный голос: – А как мне резню промеж отроков не допустить?!! Тоже не знаешь?!!

В мах, что называется, от души залепила племяннику пощечину, потом другую, потом еще… Кузька уже не уворачивался, а лишь, втянув голову в плечи, неловко заслонялся руками, всхлипывал и, кажется, даже поскуливал. А Анна била – за то, что племяш сунулся разбираться вместо нее, так же, как она сунулась вместо Корнея и Аристарха, за свой испуг, когда увидела Кузьку без привычной маски, за выволочку, полученную от Аристарха, за то, что придется-таки учиться у Нинеи, за… За все, одним словом!

Прекратила, только когда слегка запыхалась. Кузька, закрываясь руками, присел на корточки, а бить нагнувшись неудобно. Пнула разок ногой, но уже без удовольствия, уж больно поза у парня была удобная, тыльной стороной руки отмахнула выбившуюся прядь волос, как делала, когда стирала, и снова рявкнула:

– Встать! Я кому говорю? Встать!

Кузька с опаской поднялся и на всякий случай меленько отшагнул от грозной тетки. Вот теперь он выглядел как надо – заплаканный, встрепанный, испуганно-ошарашенный, – впервые от тетки Анны этакую взбучку получил, зато и вид правильный: не ангелочек невинный, не ощерившийся звереныш, а провинившийся мальчишка, получивший по заслугам.

– Дерьмо ты, а не Лисовин! Сопляк! Щенок нагадивший, а мне за тобой убирать! Чтоб не слышала больше от тебя: «Мы – Лисовины», – не дорос и не заслужил! Услышу – вылетишь из Младшей стражи с драной задницей, а дед с отцом еще добавят! Пошел вон! Умываться, приводить себя в порядок, а потом идти к наставнику Филимону и доложить, что я приказала примерно тебя наказать! Что молчишь? Как отвечать положено?

– Слушаюсь… матушка-боярыня. А как же…

– Во-он!!! – и уже в спину выходящему племяннику: – И тех придурков, которых ты с собой в Ратное таскал, ко мне пришли.

Прислушиваясь к быстро удалявшимся шагам Кузьмы и машинально поправляя сбившийся головной убор, Анна начала вспоминать и разбирать свое поведение при разговоре с племянником.

«Поначалу-то на Кузьку озлившаяся баба орала, а потом откуда-то воинский начальник появился: и оплеуха, и пинок к месту оказались. И начальственный крик мне вспоминать не стыдно – не то что тот первый визг.

И тут Аристарх прав оказался! Не бабой я должна себя являть, а начальным человеком, а значит, и что-то от мужеского поведения мне не только дозволено, но и пристало… Не иначе нарочно он меня на это настраивал! Вот козел старый, вечно все по-своему повернет. Но ведь не поспоришь – прав! Боярство – начальствование, а у кого мне это перенимать, как не у воинов? Не все, конечно, а то и женскую суть растерять недолго. Но надо… никуда не денешься, надо. Или я не боярыня?

А Кузька-то, ишь… «Кто ее еще защитит?! Коли вы все не хотите…» За старших решать вздумал, поганец! Ну да ничего, я его в правильный вид привела… как батюшка Корней слишком борзых приводит. Уй, ладонь больно, об племянника отбила. Господи, да ты ли это была, Анюта? Я! И все я правильно сотворила! Вот так!»

Тут Анна чуть не прыснула, сообразив, что совсем недавно сама точно так же негодовала на Корнея с Аристархом, посчитавших неуместным ее вмешательство в ратнинские бабьи разборки. Припомнила разнос, устроенный ей старостой, и то, что сама только что выговаривала племяннику.

«Все повторяется. Любопытно, а что про Кузьку думает… ну, скажем, Сенька?»

Кузькины «подельники» долго себя ждать не заставили, правда, у двери в горницу боярыни задержались. Анна, слушая приглушенное шарканье ног, шушуканье отроков, которые явно не решались войти к ней, представляла себе, что они пережили, увидев вылетевшего на крыльцо встрепанного, с окровавленной физиономией Кузьку. «Это от матушки-то боярыни в таком виде? От ласковой, милосердной, почти святой?»

«И какими же словами их Кузьма ко мне отправлял? Мишаня-то непременно бы воспротивился, все наказание на себя принял, а отроков мне на расправу не отдал бы: мол, я приказал, мне и ответ держать. Да-а, слаб племянничек, ой слаб… против Мишани-то. Что бы там Аристарх про кровь двух дедов ни толковал, а Мишаня-то духом покрепче брата будет. Да и кто против моего Мишани не слаб?!»

Наконец шушуканье за дверью утихло, раздался робкий стук и не менее робкий голос:

– Матушка-боярыня, дозволь войти.

– Заходите.

Исподтишка подталкивая друг друга, мальчишки один за другим переступили порог боярской горницы и сгрудились, не смея пройти дальше. Они являли собой настолько напуганный и несчастный вид, что Анну укололо жалостью, но характер приходилось выдерживать, к тому же очень захотелось проверить только что пришедшее знание о воинской основе боярства, пусть даже и женского. Она пометалась мыслью, пытаясь представить себе, как на ее месте повел бы себя Алексей или кто-нибудь еще из наставников. В памяти неожиданно всплыло, как Корней вразумлял молодого, еще не ставшего в ту пору десятником Фрола: «Заруби себе на носу раз и навсегда: если воин один, то он один, сам себе командир, сам себе подчиненный. Но если их хотя бы двое, то кто-то из них обязательно старший и должен командовать, а второй ему подчиняться. И совершенно не важно, что они равны по возрасту, воинскому умению или знатности рода – все равно, коли воинов более одного, кто-то из них начальник. Основа воинского дела – приказ, и никаких споров, скандалов, рассуждений, что лучше, что хуже, что правильно, что неправильно… Командир может быть только один! А без командира любое число воев – толпа, ни на что не пригодная».

Анна окинула совсем оробевших мальчишек грозным взглядом и, стараясь как можно точнее изобразить тон воинского начальника, спросила:

– Кто старший?

Отроки ждали чего угодно, но только не такого вопроса.

– Да-а-а, и это будущие воины! – Боярыня саркастически ухмыльнулась, про себя тихо поражаясь, что для этого ей не потребовалось никаких усилий: все происходило само собой. – Кто спрашивал разрешения войти?

– Я, – еле слышно отозвался тот, кто вошел в горницу первым.

– Кто – я? Представиться, как положено!

– Отрок шестого десятка Киприан.

– Ты привел сюда остальных! Значит, ты взял на себя командование! Так почему они у тебя как овцы в стаде? Строя воинского не знаете? Забыли все с перепугу? Ну мне долго ждать?

Киприан нерешительно потоптался и очень неуверенно, похоже делая это впервые, скомандовал каким-то блеющим голосом: «Становись!» Правда, вытянуть руку, указывая, с какой стороны от него должны выстроиться отроки, не забыл.

Анна некоторое время помолчала, оглядывая получившийся куцый строй, потом продолжила теми же рублеными фразами:

– Ну и? Построились. Дальше-то что? Совсем все позабыли?

– Э-э… Эта… Матушка-боярыня, отроки по твоему приказанию построены!

– Да уж, построены. За такое-то построение вас бы… Но сейчас речь не о том. Вы хоть понимаете, что натворили? Молчать! Ничего вы не понимаете! Вы подняли руку на свободных женщин из чужого рода! Что мужи этого рода обязаны с вами сделать? Объяснить или сами сообразите?

На отроков словно бревно упало. Они мгновенно сделались как будто ниже ростом, а в глазах… да что там говорить – смерть у них в глазах застыла. Обычаи дедовские всем хорошо ведомы, просто не смогли вчерашние лесовики на свое действо с ТАКОЙ стороны посмотреть, а сейчас до них дошло… У Анны дыхание перехватило от их вида, но она сделала над собой усилие и продолжила тем же тоном:

– И что мне теперь прикажете с вами делать? Выдать вас головой лисовиновским мужам? И не сметь даже думать, – Анна притопнула ногой, – что если вами отрок из Лисовинов командовал, то с вас и взятки гладки, дескать, вся вина на нем. Кузьма не зрелый муж, а сопляк, голоса в роду не имеющий! Или, может быть, вернуть вас боярыне Гредиславе Всеславне? Мол, негодных прислала, не надобны нам такие.

Казалось бы, сильнее, чем уже есть, напугать мальчишек невозможно, но упоминание Нинеи оказалось для них даже страшнее казни. Хоть и стращала их Анна намерено, но ТАКОГО она не ожидала. При ее последних словах из мальчишек, и без того уже до синевы бледных, словно жизнь ушла: не люди перед ней стояли, а каменные идолы.

– Смилуйся, боярыня… лучше казнить вели… – просипел наконец Киприан, один за всех.

Боярыня поняла, что невольно подвела отроков к тому краю, за которым для них даже не смерть стояла. Сама-то она и понятия не имела, чем им угрожало ее возможное обращение к Великой Волхве, но парни, видимо, прекрасно знали и явственно себе представили, что их ждет. Анна тут же вспомнила, какой беспомощной и ничтожной она сама когда-то чувствовала себя, стоя перед Нинеей. Вспомнила и вместе с жалостью к до смерти перепуганным детишкам навалилась такая тяжесть, такая невозможность и дальше изображать из себя грозного воеводу, что она, едва не падая, отшагнула назад, тяжело опустилась на скамью и ссутулилась, опершись локтями о колени. Дальше ее устами продолжила говорить женщина, мать, но никак не воинский начальник.

– Но я же для вас матери вместо, сами меня матушкой величаете, разве ж могу я своих детей такой участи обречь? Что ж нам с вами теперь делать, мальчики мои?

В ответ послышались только тяжкие вздохи и всхлипывания на грани откровенных рыданий. Даже и смотреть не надо: щеки у ребят наверняка мокрые, у всех до одного.

– Ладно, не стойте, присядьте вон. – Анна кивнула на лавку. – Думать будем. Не бросать же вас в такой беде.

Пока мальчишки на негнущихся ногах проковыляли несколько шагов до лавки и обессиленно рухнули на нее, Анна, все так же тяжело опираясь локтями на колени, не произнося ни слова, внутренне давила в себе женский протест против того, что она только что проделала с ними. Да, душа не принимала, все ее естество восставало против этого.

Впрочем, не все – разум твердил: «Так надо! Жалей, оберегай, будь ласкова, справедлива – все это не помеха боярству. Но внутри будь тверда. И когда потребуется, спуску не давай – это сейчас они пока мальчишки, а пройдет несколько лет, и станут войском. В том числе и твоим, если сумеешь все правильно сделать. А начинать надо вот с этих четверых. Напугать ты их уже напугала, в горнило смертного ужаса опустила, и сейчас ради любой, даже призрачной надежды они готовы на что угодно, только скажи. Дай им эту надежду – и они станут твоими всецело и бесповоротно».

– Вот что, ребятки. Есть у нас с вами один выход, да только не знаю, справитесь ли вы…

– Ты только скажи, матушка-боярыня, все что угодно… – Киприан окончательно принял на себя роль старшего среди провинившихся. – Приказывай, все исполним!

– Я ведь тоже из рода Лисовинов и могу вас ни мужам, ни волхве не выдавать, а сама все решить. – Голос Анны сейчас звучал совсем иначе, не так, как в начале разговора; не лязг железа в нем слышался, а боль и тревога за детей. – Непросто будет, сами понимаете: придется мне перед мужами свое право на такое решение отстаивать и доказывать, что вы в моей, материнской власти. Неизвестно еще, согласятся ли со мной, но постараюсь – какая же мать детей на казнь выдаст.

– Матушка, по гроб жизни рабами твоими будем! Всем богам… – Киприан запнулся, но тут же поправился: – Каждодневно Господа о здравии твоем молить станем…

«Верно я его старшим назвала: быстрее всех соображает, и соображает как нужно. Остальные еще и мысли собрать не могут, не то что сказать хоть слово. Видать, не случайно именно он стучался в дверь и первым вошел».

– Да о чем ты? – Анна всплеснула руками. – Детей защищать – материнский долг. Но если уж беру все на себя, то и вы теперь мои и только мои… – Она помолчала, лицо ее построжало, и отроки опять затаили дыхание. – Знаете, наверное: есть у старшины Михаила опричники, коих особо учат, из остальных отроков выделяют, но притом и спрос с них особый. Так вот, быть вам моими опричниками. Это значит, что приказы наставников и начальников вы должны исполнять так же, как и остальные отроки. Но превыше всего для вас должно стать мое, материнское слово. Поняли, что сие значит? – Анна оглядела сразу подобравшихся отроков. Смотрели они сейчас на нее как завороженные, у двоих и рты приоткрылись.

Первым, как она и ожидала, отреагировал Киприан – толкнул локтем в бок своего соседа и негромко скомандовал:

– Встать! Смирно! – потом повернулся и уже совершенно бодрым голосом рявкнул: – Приказывай, матушка-боярыня!

– Ну что ж. – Анна тоже поднялась на ноги. – Слушайте мой первый приказ: урядником моих опричников назначаю отрока Киприана. Подчиняйтесь ему так, будто я сама велю. Но виду, что он ваш начальник, не подавать нигде, никогда и никак! О том же, что здесь говорилось, не должен знать никто! Единственное, что вам дозволено, – рассказать об этом на исповеди отцу Михаилу. Любой, кто проболтается, немедленно лишится моей материнской защиты и благоволения, а также благословения Божьего! – После краткого молчания боярыня жестом подчеркнула чрезвычайную важность предстоящего действа. – На колени! Целовать крест на соблюдение тайны и повиновение мне и только мне!

Приказ отроки исполнили, но боже, как непривычно им, недавним язычникам, вставать на колени даже не перед Богом или его изображением, а перед смертным человеком, бабой! Как путались они, вылавливая из-за ворота нательные кресты, но не было ни малейшего сомнения, что клятвы их искренни, и будут исполнены даже под угрозой смерти.

– В ближайшее воскресенье поедете со мной в Ратное, к отцу Михаилу. И там, благословением Божьим, освободит он вас полностью… повторяю, ПОЛНОСТЬЮ от власти Великой Волхвы. Отныне вы уже не ее, а Божьи и мои. Запомните раз и навсегда и помните это всю жизнь: опричные труды ваши угодны Господу, и Он способен защитить вас от любого волхвования.

Анна ждала чего угодно: взрыва радости, слез облегчения, недоверия, в конце концов, но ответом ей было полное молчание; лица отроков даже приобрели какое-то туповатое выражение, и боярыня испугалась:

«Не поверили! Не убедила я их! Или… может, боятся поверить? Ждали-то другого…»

Ей было невдомек, что испытанные отроками облегчение и радость от ее слов вошли в противоречие с тем, что вложила в их головы Великая Волхва, и разум их просто не успевал справиться с такими сложностями.

«Ладно, остальное отец Михаил по своим местам расставит, слово Божье все преодолеет».

Так и не дождавшись внятного ответа на свои слова, она продолжила:

– А сейчас ступайте. На все расспросы отвечайте, что гневалась я на вас, но не так чтобы очень сильно, потому как вина ваша намного меньше вины Кузьмы: он для вас начальный человек, а вы всего лишь ему подчинились. Ваше дело теперь хранить тайну и продолжать учебу, но так, чтобы стали вы самыми лучшими, самыми умелыми. Все, ступайте.

«Вот этому все охотно поверят: Кузька-то от меня с расквашенной физиономией выскочил, а вы целехоньки.

Хорошо, что их несколько человек. Один бы не выдержал, хоть с кем-то, но поделился бы, тяжело в их возрасте тайны хранить. А так они друг с другом шушукаться смогут. Лишь бы не подслушал никто. Ну да ладно, я с ними о том еще не раз поговорю».


И опять Анна сидела в своей горнице, прислушивалась к удаляющимся шагам, обдумывала только что произошедшее и прикидывала, как ей теперь поступать с поверившими (поверившими ли?), но почти незнакомыми ей мальчишками. Снова и снова вспоминала, как помертвели лица отроков, когда она про волхву заговорила, сравнивала с тем, что сама когда-то испытала, взглянув в глаза этой ведуньи, и через это и страх мальчишек становился ей чуточку понятнее.

Снова и снова боярыня натыкалась в своих воспоминаниях на глухое молчание и туповатое выражение лиц отроков. Непонятно. Она не этого ждала, не этого добивалась. Когда Кузька понятно и ожидаемо превратился в испуганного заплаканного мальчишку, Анна этого и хотела, этим и удовлетворилась – внешний вид и поведение племянника стали такими, какими в ее понимании и должны были быть. И Дарену, и Листвяну она тоже привела в тот вид, которого ждала и добивалась. Про девиц уж и говорить нечего – по несколько раз в день в надлежащую ипостась приводить приходится, а по внешнему виду и поведению прекрасно видно, удалось это или нет. А вот с этими мальчишками…

«Опять ты, Анюта, сама перед собой неумехой выставилась! Да сколько ж можно-то? А как было не выставиться? Девиц-то как облупленных знаю, по малейшей мелочи понимаю их настроение и мысли, племянников тоже – с колыбели их во всяких видах видывала, даже и подкармливала, когда у Татьяны на двоих близнецов молока не хватало. И с бабами вроде Дарены и Листвяны… всякое случалось, иной раз не то что без рукоприкладства, а даже и без слов схватывалась, но всегда могла поражение от победы отличить. А вот с отроками, в языческих обычаях взращенными…»

Муж, особенно воинский, словами Киприана: «Встать! Смирно! Приказывай, матушка-боярыня!» – наверное, удовлетворился бы, а вот Анне этого не хватало. Дело в том, что все эти слова, движения и вообще весь воинский настрой мальчишки выучили совсем недавно, а вот что у них лежит в глубине, Анна себе представляла очень плохо, а потому не знала, в какой вид они должны прийти после ее слов и действий.

Что под бравым видом и заученными словами воинских команд и обращений можно спрятать какие угодно чувства, она знала прекрасно. Для женщины вполне привычно с покорным видом выслушивать то, что ей говорят муж или старшие, кивать, когда хочется возражать, и соглашаться, даже если так и подмывает взяться за скалку. И не менее привычно, выслушав все, поворачивать дело по-своему, порой так, что никто и не поймет, почему так вышло. А и поймет, так все равно уже поздно что-то менять.

Вот и старалась Анна понять, чего от этих, пока еще совсем чужих для нее отроков можно ждать, чтобы знать, чего от них надо добиваться.


Когда-то только привезенная Фролом в Ратное Анна буквально наткнулась на то, что не знает, как правильно вести себя с холопами. Нет, подневольные-то люди у батюшки Павла Петровича были: закупы, еще чем-то обязанные ему, но сами людишки вольные, да и наемных работников отец Анны умел держать в кулаке. Порой и не угадаешь, кто закуп, а кто нет. А вот холопов у себя купец Павел не держал – невыгодно, кормить надо, как всех, а работают из-под палки, своего интереса в работе не видят. Если и попадались холопы – жизнь купеческая по-всякому поворачивается, то проще их продать, чем морочить себе голову такими хлопотами.

Да и с закупами не все так просто было. Батюшка Павел Петрович твердо поставил раз и навсегда: бабы закупами не повелевают! Так и говорил: «Они у меня РАБОТАЮТ, а не в услужении пребывают. У МЕНЯ, а не у баб и девок моих! Не справляетесь сами с домашними делами, скажите – я прислугу найму, а увижу, что работниками распоряжаетесь, враз отучу!» И отучил – даже подружки-соседки шушукались: «Полон двор закупов, а Анька сама половики выбивает. Хи-хи-хи». Матушка сказывала, что обычай этот у них в семье еще от деда Петра Афиногеныча пошел. Она как-то по молодости сунулась к свекру с «…и отпусти нам долги наши, яко же и мы отпускаем должникам нашим…», да так получила! А потом еще и муж добавил.

Так что пришлось Аннушке, молодой невестке Корнея, учиться людьми повелевать. Потом не раз то учение вспоминала, да с благодарностью. Когда наставляла Аньку-младшую и Машку: «Сами ничего руками не делайте, а сумейте приставленным к вам девкам все объяснить, да без крика, ругани и рукоприкладства», – слова свекрови Аграфены повторяла.

Вот и сейчас вспомнила, да только мальчишки-то не холопы, вряд ли та наука пригодится, а Аристарх велел искать в жизни похожее…

«Где искать-то? Отроки, отроки… какие у нас здесь отроки есть? Эти-то из последнего набора, а началось все с того, что Корней о Младшей страже вспомнил. Сначала Мишаня, Демьян и Кузьма, а потом… Ага, вот – крестники! Роська, Дмитрий, Артемий, Матвей. Можно сравнивать? Они ведь тоже где-то обретались до того, как с нами встретились, и жизнь у них ох какая непростая была, а к нам через святое крещение… Да, похоже.

А что именно похожего? Артемий искусник изрядный, по сравнению с ним мои опричники простоваты, да и по сравнению с Дмитрием тоже – он прирожденный воин. Матвей? Тут и сравнивать нечего, Матвей ото всех наособицу, а вот Роська… Да, Роська! Вот у парней сейчас лица туповатые – не смогли сразу осмыслить свалившуюся на них беду. И у Роськи, когда его в Турове судили, точно такое же лицо было! А потом он через крещение волю получил, и ребяток я с Божьей помощью силой креста животворящего из-под власти волхвы освобожу!

Значит, так и надо поступать: смотреть на них так же, как я на Роську смотрю… То есть теперь уже не на Роську, а на Васеньку, конечно… С такими же чувствами, с такой же любовью, и если они начнут становиться похожими на него, если и я для них стану такой же, как для Василия, тогда, значит, я все делаю правильно!»

Однако радость от найденного наконец решения довольно быстро сменилась тревогой:

«Но я же их у волхвы отнимаю! Неужто за мальчишек с Нинеей тягаться придется? С ума сошла, Анька, да она тебя… А что она меня? Не-эт, против Корнея и Аристарха она не пойдет, не посмеет, тем более всего из-за четырех отроков из семидесяти четырех. Или она за каждого драться станет?»

По давней привычке она потянулась было за рукоделием, но, словно ожегшись, откинула шитье в сторону.

«Опять по-бабьи за тряпками тянешься! Нет уж, коли взялась за дело не женское, так надо с малого начинать: за рукоделием и мысли будут привычные, бабьи, а мне теперь по-иному надо думать!»

Боярыня усмехнулась своему внезапному порыву, встала, прошлась по горнице.

«Как же мужи в таких случаях поступают, коли руки нечем занять? Не за оружие же и не за кувшин с бражкой мне браться?!»

Сама не заметила, как ладонь легла на плеть, символ боярства, что ей Мишаня подарил. Ни разу еще ею никого не приласкала, просто за поясом носила, а тут на тебе – пригодилась. Развернула кнутовище и щелкнула им пару раз от души: не боевой кнут, но все ж таки… И сразу полегчало, и мысли потекли более плавно.

«Не по-бабьи надо, говоришь? А почему это? Для начала можно и по-бабьи рассудить. Все отроки тебя, душа моя, матушкой-боярыней величают! А уж этим и подавно ты матерью станешь: от настоящих-то матерей их Нинея оторвала».

Анна передернулась, пытаясь представить, чего же так боялись ее новоявленные опричники, что даже лютая смерть от руки лисовиновских мужей им милостью показалась. В который раз задалась вопросом, ЧЕМ Нинея запугала, заворожила, заставила слушать себя не только отроков, но, почитай, все языческое население Погорынья. Да и не только языческое, чего уж перед собой лукавить.

«Сама же ее боишься! А чем она тебя таким пугала? Не угрожала ведь ни разу, напротив, ласково говорила, но ты и сама ни капельки не усомнилась, что она имеет над тобой полную власть. Но ведь и мальчишки не сомневались! До сегодняшнего дня мысли не допускали, что из-под ее власти выйти могут, а сейчас, выходит, поверили? Тебе поверили, что ты их от ее власти оградишь! И этого хватило, чтобы ТОЙ власти конец пришел? Ты-то про себя все знаешь: ведь никаким ведовским даром не наделена, а тут пересилила?

Это что же получается? Если человек верит, что ты можешь с ним сделать все что угодно, то ты и в самом деле с ним все что угодно сделаешь? То есть это не твоя сила власть над ним обретет, а его вера сама его в твои руки отдаст? Не в этом ли и скрыт источник ведовской силы?»


Когда-то давно Настена, тогда еще подружка совсем молодой Анны, обмолвилась, что лекарка, которой не верят, никого не вылечит, потому и делает она все для того, чтобы ей верили. Иной раз для этого и туману нарочно напускала. Да и сейчас, судя по тому, что Арина рассказывает, не унялась: что когда-то на самом деле происходило, лекарка разве только догадываться могла, а вещала так, будто сама все задумала и сделала. Ну сколько она про Перуновых мужей знает? Поди, столько же, как и остальные бабы. А Нинея не просто лекарка – она Волхва, боярыня древнего рода, науки постигла, Мишаня сказывал, потому людьми и крутит, как хочет. Вон как отроки ее боятся: стоило только ее имя упомянуть, чтобы они чуть не лужу под себя напустили.

«Над всеми власть имеет, говоришь? А над батюшкой-свекром? А над Аристархом? Не похоже, ой не похоже! Аристарх-то, помнится, тогда с ней на равных держался, с уважением, но твердо, даже язвили слегка, будто давние соперники, но не враги. Хоть Аристарх и намекнул, что без согласия с ним Нинее не выжить, а она про какой-то давний попрек вспомнила и будто бы доказывала свою нужность и полезность. Но не могла же она не попробовать и над ним верх взять. Значит, не вышло? Чем же он тогда защитился? Божественной силой или своим знанием о ЕЕ умении? Может ли такое знание ее силу уменьшить? Хотя бы уменьшить, если уж не вовсе избыть?»

Всплыли в памяти слова Арины, что бабка ее многому обучила как раз без всякого ведовства; не забыть бы помощницу расспросить при случае.

«Арину бабка учила, а как же Мишаня? Его же ни Настена, ни Нинея зачаровать не могут… Откуда у него такая сила противостоять ворожбе, а то и вовсе ее власти над собой лишать? От нас, от Лисовинов? Или…»

Внезапно Анну бросило в жар – так явственно услышала, словно кто-то в ухо ей прошептал: «Вера, говоришь? А ведь Мишаня-то в одной вере тверд – христианской! Его отец Михаил так выучил. Вот почему Мишане все подчиняются – на нем благодать Божья! Потому и Великая Волхва с ним ничего сделать не может, при всем своем могуществе. А ведь отче вроде бы ничего такого и не делал, не ворожил – одной только верой и себя, и своего ученика уберег! Душа у него чистая, вера крепка, и обмана в нем нет».

«Значит, не предала я тогда Мишаню Волхве Велесовой, не загубила его душу! Просто отвезла сына к знающей лекарке, а та вылечила! И все это по воле Божьей свершилось! Не для того ли, чтобы он веру Христову восславил и превознес?

А ведь поверила я тогда Нинее, что теперь я в ее власти, а не в Божьей, испугалась… Обмана ее испугалась, заморочила она меня! Не Велес моего сына спас, а умелая лекарка. Настена не смогла, ну так у Нинеи знаний всяко побольше, да и старше она, опытнее… и рода она древнего… Не вере я изменила, а на ведовскую уловку попалась! Значит, и греха на мне никакого нет!

…А кто меня сейчас перед мальчишками подтолкнул? Не сам ли Господь подсказал мне эти слова про освобождение их от власти Великой Волхвы?»

Анна охнула, осознав вдруг, что столько лет тяготеющий над ней ужас вечной погибели и вины перед Богом отступил перед открывшимся ей совсем иным смыслом случившегося тогда; кинулась на колени перед иконой, исступленно благодаря Господа за то, что он избрал ее своей десницей, обещая сделать все, что от нее зависит, дабы исполнить волю Его.

«Царица Небесная, благодарю тебя за то, что надоумила и направила! Не грешница я! Вероотступнице не дал бы Господь разум и силы, не направил бы вызволять души отроков!»


То ли Арина наконец-то выплакалась, то ли Юлькин настой на травах подсобил, только на следующий день после пожара она спала почти до обеда, и вышла из своей горницы хоть и бледная, но совсем с иным настроением, чем накануне: тревога в глазах не пропала, но маеты заметно убавилось. Впрочем, как оказалось, не осталось у них больше времени на терзания и метания: после обеда пришли первые вести из-за болота.

Хоть и ждали их, готовились, но в этот раз все необычно получалось. Не случалось раньше такого, чтобы раненых вперед сотни отправляли – с собой в обозе везли. Правда, и в походы ратнинцы всегда далеко ходили, по крайней мере, на памяти Анны, а сейчас, почитай, к соседям отправились. В таком случае, конечно, никакого резона раненым обходными дорогами со всем обозом на телегах трястись; чем быстрее к лекарке доставят, тем быстрее и легче исцелятся. Так и получилось, что раненые мальчишки стали заодно и гонцами – первые известия от ушедшей рати привезли именно они. Ну или обозники, которые их доставили.

Когда Анна чуть не бегом добралась до ворот, там уже толпились девицы с Ариной и Веей. У них как раз проходило очередное занятие с Юлькой в лазарете, но молодая лекарка тут же его прервала и чуть ли не первая оказалась у ворот, пока Арина старалась придать хоть какое-то подобие порядка толпе гомонящих девчонок. Правда, непонятно, чего Юлька ждала больше: новостей от Михаила или все-таки первых в жизни ЕЕ раненых, тех, за кого она сама отвечала, а не помогала матери.

Девицы тянули шеи и, нетерпеливо перебивая друг друга, переговаривались, не забывая махать сразу всем мальчишкам на пароме.

– Ой! Дударик вон… неужто и его ранили?

– Да ну тебя… Просто назад отправили – он же без разрешения утек…

– Вон Ленька сидит… нога торчит… в лубке, что ли?

– Ой, Тимоха!!! Тимоху привезли! Мань, видишь? Рука у него, кажись…

– Где? – вскинулась, хватаясь за грудь, Манька, Тимофеева старшая сестра. Увидела брата, подпрыгнула, замахала руками с отчаянным, то ли радостным, то ли испуганным криком: – Тимоха-а-а! Я тут!

– И Евлампий там? Маришка! Тебе оттуда виднее… Евлампий? – продолжали узнавать прибывших девицы, с надеждой и страхом высматривая родичей. Но, кроме Тимофея, родни на телеге не оказалось.

– Вон Евлампий. И Терентий сидит… Лежит кто-то еще, не видно. Погоди, щас я… – Маришка взобралась на бревно, вгляделась и сообщила подругам имя последнего из прибывших:

– Ефим вроде бы… Ага, он!

Анна вглядывалась в мальчишек и чувствовала облегчение оттого, что не видела среди прибывших ни сына с племянником, ни крестников. И одновременно – стыд за такие чувства.

«Эх ты, боярыня… а ведь говорила, что они все тебе как сыновья. Что ж теперь-то радуешься? Отрокам вон не до радости, хоть и вернулись домой живыми. Этих-то привезли, а сколько там уже осталось? Да и еще останется…»

Серьезная, враз повзрослевшая Юлька что-то негромко втолковывала своим помощницам. Девчонки, для которых наконец начиналась настоящая работа, озабоченно кивали.

«Мальчишки непременно бы хорохорились друг перед другом, а эти свой страх особо не прячут. Ничего, насмотрятся еще всякого, привыкнут».

От кого первого они услышали, что в первом же бою полусотня потеряла шестерых убитыми, в том числе и наставника, Анна потом вспомнить так и не смогла, да и не до того ей стало.

– Кто? – спросила одними губами, сжав до боли руку оказавшейся внезапно рядом с ней Арины, – и не поняла, когда они за руки взяться успели, словно хотели найти опору друг в друге.

– Наставник Анисим да отроки Сильвестр, Питирим, Онуфрий, Антоний и Георгий, – хмуро перечислил возница, крестясь и стягивая шапку. – А Первака… Павла во Христе в Ратное Силантий хромой повез – к Настене… Совсем плох, в себя вовсе не приходит…

– Анисим… – вздохнула Анна, кусая губы. – Что же он так?

– Зарубили. Говорят, знатный воин попался, хоть и старый совсем. Он еще потом Алексея…

– Что?! – Боярыня рванулась было вперед – схватить возницу за грудки и вытрясти из него все, что он знал, но Арина уцепилась за ее локоть и удержала на месте, продолжив вместо нее расспросы:

– Ранен? Где он? Почему не привезли? Да не тяни ты!

– Ранен, да вроде как и не шибко… – Возница сообразил, видно, что ляпнул что-то не то, и зачастил: – Даже через болото не переправили. Там, сказали, отлежится и дальше воевать пойдет… Да не знаю я! Ежели там остался, значит, ничего страшного. А то бы непременно привезли. Да обойдется все, сама знаешь – в бою всякое случается, вон и Глеба задело, говорят, а он уже воюет…

– А… остальные?

– Мальцов всех отправили. Больше никого, вроде… Не знаю я больше, я ж там не был! – в сердцах махнул рукой обозник. – Мне еще в Ратном с матерями говорить… – вздохнул он.

Анна наконец оставила его в покое, повернулась и увидела, как Аринка подтащила к себе за рукав спрыгнувшего с телеги Дударика.

– Любим, как там наставник Андрей? Ты его видел?

Переполненный впечатлениями Дударик тут же высыпал целый ворох новостей:

– Он-то хорошо, не ранен совсем. Да с ним и не сладит никто!.. Хоть дядьку Михайла воевода от старшинства и отрешил, но все равно дядька Андрей при нем все время. А… это ты ему оберег дала, да? Такой, в мешочке кожаном? Я видел – он его, когда никто не глядит, рассматривает или просто рукой за него возьмется и думает чего-то свое…

– Все-то ты видишь, – Успокоенная Арина заулыбалась и тут же спохватилась: – Как это Михайлу от старшинства отрешили? За что? Кто же теперь старшина?

– Дмитрий, кажется… – Дударик нахмурился. – Да не знаю я! А потом, все равно дядька Михайла главный, кто же еще?!

– О господи! – Арина встревоженно обернулась к боярыне. – Послушай, что Дударик говорит: Корней Агеич Михайлу от старшинства отрешил.

Анна не успела прийти в себя от известия, что Алексей ранен, а тут новая напасть! Она постаралась собрать разбегающиеся мысли, расспросить парнишку, выпытать хоть какие-то подробности, но не тут-то было: на Дударика с разбега налетела Плава. Порывисто обняла сына, прижала к груди, потом отодвинула от себя, внимательно оглядела с ног до головы и вдруг отвесила ему такую затрещину, что тот едва устоял на ногах и попятился. Плава же, не обращая внимания на окружающих, опять подлетела к сыну и ухватила его за ухо.

– Мужем себя смысленным вообразил, паршивец?! Воем?! Давно ли порты надел, сопляк! Я те покажу походы! Сесть у меня не сможешь… – Повариха решительно зашагала в сторону кухни, волоча за собой взвывшего Дударика.

– Плава, погоди! Он ведь у нас в Академии учится, так что и наказывать его положено… – попытался было остановить разъяренную женщину Филимон, но она решительно отстранила старого наставника:

– Извиняй, дядька Филимон! Вначале я, как мать, душу отведу за те ночи, которые из-за этого паскудника без сна промаялась, а потом сама тебе его приведу! Тогда и наказывай, а пока лучше мне не мешай! – и решительно продолжила свой путь. Филимон только хмыкнул и развел руками ей вслед:

– Ладно, уж уважу… Только смотри, не переусердствуй.

– Не боись! И тебе останется, – не оборачиваясь, пообещала Плава.


Раненых отроков между тем разместили в новеньком лазарете, и Юлька решительно выгнала рвущихся внутрь девиц, только Манефе позволила остаться с братом:

– Идите-идите! Хлебнете еще… А пока мы и сами тут справимся!

Девки, огорченные тем, что их желание помочь осталось невостребованным, растерянно топтались у крыльца.

– Ну вот, мы готовились-готовились… – расстроенно шмыгнула носом Лушка, – а она нас гонит…

– Дурочка, – вздохнула Арина, ласково притягивая к себе обиженную девчонку. – Нашла о чем жалеть! Радуйся, что их так мало привезли!

– Да… – всхлипнула вдруг Ксенька, – а Сильвестра уби-и-и-или… И Питиримку… а мы с ним соседями были-и-и-и-и!

– И дядьку Анисима… – трубно всхлипнула Млава. – А он добрый был… Как теперь тетке Дарье скажут?

«Господи, ведь до них только сейчас дошло, что отроки на смерть уходили… А поход-то не окончен – скольких еще ранеными привезут? Или как Анисима…»

– Молчать! – рявкнула Анна, видя, что и у остальных девиц глаза на мокром месте. – Не сметь мне тут слезы лить, пока остальные в походе! Занятия в лазарете у вас на сегодня окончены, Арина, а ну-ка, веди их…

Арина воспользовалась заминкой боярыни и подсказала:

– Рукопашным боем заниматься, Анна Павловна?

За время занятий с воспитанницами она уже поняла, что девчонок, в отличие от нее самой, стрельба от ненужных мыслей не отвлекает. Слишком много времени они предоставлены сами себе: пока до каждой очередь дойдет, десять раз успеют перебрать воспоминания, переживания и страхи, а потом не то что на деле сосредоточиться не сумеют – не приведи господи, болт не туда направят или тетивой себя поранят по невнимательности. А вот во время рукопашного боя, даже с такими «противниками», как подруги, о постороннем думать чревато: только зазеваешься, тут же приложат, а уж если в напарницах Млава окажется…

Анна согласно кивнула, и Арина скомандовала, нарочито подражая наставникам отроков:

– Десяток, стройся! В девичью переодеваться ша-агом ступай!

Девки привычно построились и старательно зашагали, но кое-кто под строгим взглядом боярыни еле сдерживал подступающие слезы.

Анна проводила их глазами и остановилась перед дверью в лазарет, на миг задерживая дыхание и набираясь решимости. Перед другими она сколько угодно могла выказывать уверенность, но себя-то не обманешь. Однако то, что задумала, сделать необходимо, тем более что и отроков надо навестить, лично с каждым поговорить и ободрить.

Мальчишки, хоть и раненые не слишком тяжело, все как один выглядели испуганно и как-то… обреченно, что ли? С приходом боярыни они немного оживились, даже дернулись было встать при ее появлении, но она с мягкой улыбкой остановила эту попытку:

– Ну куда вам сейчас тянуться, ребятки, лежите, сил набирайтесь!

Подошла к каждому: кому одеяло поправила, кого за руку взяла или лба коснулась, потом села на постель к Тимофею, баюкающему свою перевязанную кисть, и только тогда попыталась расспросить подробнее о походе.

То, что Анна смогла понять из маловразумительных и бессвязных реплик парней (не считать же, в конце концов, внятным рассказом: «А я его… А он меня… А потом… бац! Ну и… того…») не только расстроило ее, но и разозлило. Так и тянуло или выругаться неведомо в чей адрес, или кулаком от досады и отчаяния себя по коленке стукнуть, хоть отроки тут были ни при чем; не на них досадовала. Мальчишки-то изо всех сил старались угодить боярыне, в глаза заглядывали, но больше невнятно мычали, чесали в затылках или оглядывались друг на друга, отчаянно робея перед Анной.

Из их сбивчивых ответов получалось, что первый поход полусотни оказался не то что неудачным, а просто разгромным. Наставник Анисим убит, Глеба стрелой посекло, Алексей… Она не смогла сохранить на лице спокойное благожелательное выражение, когда выяснила, что Тимофей, единственный оказавшийся здесь куньевский родич, сам все видел; еле сдержалась, чтобы не схватить парня за плечи и как следует тряхнуть его. То ли он так боялся расстроить грозную родственницу, то ли еще что, но каждое слово будто клещами выдирала, недоговоренное сама додумывала, и выходило еще страшнее.

Старший наставник ранен мечом: старый воин, убивший перед тем Анисима и отрока Георгия, рассек на нем кольчугу и поддоспешник, Алексей упал, а потом унесли его куда-то и что с ним – неведомо.

«Вавила сказал, видать, не сильно Леша ранен, раз сюда не повезли, но так ли? Может, оттого и оставили там, что боялись – не довезут? И свекор опять начудил, дурак старый. Хорошо, конечно, что ратнинская сотня туда подоспела, не приведи господи, вовсе мальчишки сгинули бы, но за что он Мишаню-то так? Сам же этот поход измыслил… Хотя Корней ничего зря не делает. Но что там у них на самом деле произошло?! Хоть бы один понятно изъяснился! Все только мнутся!»

Ее беспокойные мысли неожиданно прервал голос Филимона, а она даже не заметила, как он в лазарет зашел.

– Анюта! Вот ты где… А тебя там по всей крепости ищут!

– Что еще случилось? – раздраженно вскинулась Анна, с неохотой отвлекаясь от разговора с отроками.

– Да Арина там твоя мечется… Девки что-то начудили, – озабоченно покрутил головой старый наставник, но, когда Анна поспешила наружу, он, выйдя следом, задержал ее на крыльце, придержав за локоть.

– Не лети, Анюта, не горит.

– Да как же не горит, сам говоришь – Арина… – досадливо отмахнулась было Анна, но, встретив насмешливый взгляд Филимона, с подозрением взглянула на старика. – Дядька Филимон! Никак ты меня морочишь?

– Угу, морочу, твоя правда. – Старый воин усмехнулся в бороду. – Надо ж было тебя оттуда как-то вызвать! А то сидишь там и сидишь, ребяток расспрашиваешь.

– Кого же еще расспрашивать? – Анна вздохнула. – Мнутся они, не говорят ничего толком… Ой, чую, беда там…

– Вот потому я это и прекратил. Чует она… – ворчливо передразнил Филимон. – Ты чего от них услыхать-то хотела? Они же мальчишки совсем и ранены в первый раз! Им пока ни до чего дела нету, все помыслы только о своих болячках. Они тебе сейчас таких ужастей нарасскажут – в пяти походах столько не соберут, но все крест целовать готовы, что так и было. Расспрашивать тоже уметь надо… – Указательный палец скрюченного старика чуть не уткнулся Анне в живот, но в последний момент тот спохватился и махнул рукой. – Ты, я видел, Тимоху там пытала, а с него сейчас толку чуть: он стрелой ранен, да еще пальца лишился – это, конечно, беда невеликая, но для опытного воина. А мальчишка, в первый раз железом в бою уязвленный, в себя до сих пор не пришел просто потому, что его вообще задело. Да к тому же не забывай, он же недавний язычник…

– А при чем тут вера? – удивилась Анна.

– Ну да, ты же и не знаешь… Об этом уже многие и позабыли, но ты имей в виду, что это у нас, христиан, увечный – божий человек. Его жалеют, ему помогают. А для язычника получить рану, тем более увечье, значит нарушить свою телесную оболочку и через то позволить навьям завладеть собой. Были времена, когда таких вообще изгоняли из рода… Сейчас-то все меняется, не так строго стало…

Старый наставник помолчал, покивал своим мыслям, покряхтел, пытаясь хоть чуть распрямить согбенную спину, потом пробурчал:

– Ну вот, с мысли сбила… О чем это я? А, ну да… Вам, бабам, невдомек: рана – это не чирий на заду… У Леньки нога в лубке, Евлампий с поломанной рукой на перевязи, им легче обвыкнуться. Перелом – дело знакомое и привычное, вот они и не так шуганные, как прочие, их-то и надо расспрашивать. Да не при всех, а с каждым по отдельности. А для начала дать и им про свое выговориться, чтоб оно их не распирало да от расспросов не отвлекало. Так что ты иди, у тебя, чай, дел и без того хватает, а я с мальчишками посижу, послушаю, сам, глядишь, чего вспомню да им расскажу… В общем, иди, мы тут сами… – Филимон, даром что с виду немощный, ловко направил Анну к ступенькам, слегка подтолкнул и, пока она спускалась с крыльца, добавил ей вслед: – А еще подумай, как девок будешь настропалять, чтобы вечером они тут непременно крутились, да и днем к отрокам непременно забегали…

– Так Юлька же разогнала всех, сказала, пока мало раненных, они там сами управятся! – Анна развернулась на нижней ступеньке. – Беспокоить не велела…

– Дура она, твоя Юлька, одно слово – соплячка! – старый воин досадливо поморщился. – Лекарка-то она хорошая, а на это у нее соображения по малолетству недостает. Девки там нужны не горшки выносить, а от мыслей мрачных отвлекать, показывать: не растяпы они, что по-дурному под удар подставились, а раненые воины, уважения и заботы заслуживающие. Да твоя Анютка в новом платье, со своими глупостями и хихоньками-хахоньками сейчас для них целебнее всех лекарских отваров и мазей! Это Настена поняла бы, а у этой соплюхи пока одни только знания, понимания же никакого. Ладно, и с ней разберемся, а ты настропаляй своих девиц. Пусть причепуриваются и не нюни там распускают, не причитают, а хвостами крутят да глупости всякие щебечут… полную чепуху какую-нибудь.

М-да… Мальчишки-то по первости и злиться будут… Ну к примеру, обязательно же кто-то из девок от великого ума спросит: «А что ты чувствовал, когда увидел, что в тебя стрела летит?» А он-то наверняка и не видел! Да даже и когда попало в него, то не сразу понял, что случилось! Ну и неважно, пускай спрашивают.

– Что ж им, нарочно дурами выставляться?

– А зачем выставляться? Они дуры и есть, а отроки ничем их не умнее, да только… Как бы тебе объяснить-то, Анюта… – Филимон в задумчивости ухватился за бороду. – Понимаешь, сейчас в их жизни как бы межа прошла: до и после. Еще вчера они были просто отроки и отроковицы, смеялись, болтали, подшучивали друг над другом, ссорились, мирились, но в общем-то одинаковые были. Всего и разницы, что одни мужеского пола, а другие женского, да и то не вызрела пока разница. А теперь отроки познали нечто, чего девицам узнать не дано и никогда не придется. Боль, страх, кровь, смерть… и одоление, и смерть врага… всего и не перескажешь… да и слов таких нет.

«Ой, дядька Филимон, тебя послушать, так девки наши все поголовно от бед и забот заговорены, ничего не видели и не слышали. Ну насчет куньевских не скажу, но мои старшие уже столько пережили, что иным отрокам из лесных селищ и в страшном сне не приснится. Отца на кладбище проводили, деда безногого выхаживать мне помогали, над беспамятным братом слезы тайком утирали… Слава богу, обошлось… А ты говоришь, узнать не дано…»

Анна хотела было предложить собеседнику сойти с крыльца да сесть на лавке поудобнее, если уж настроился на серьезный разговор, но решила, что по лестнице вверх-вниз ходить ему труднее, чем просто вот так стоять, опираясь на клюку. Сама спустилась на одну ступеньку вниз, чтобы ему не приходилось неловко выворачивать голову, глядя на нее. Филимон двинулся было за ней, но, понял, что она хочет сделать, благодарно кивнул и продолжил:

– Мальцы пока об этом не знают, но, как послушают всякую чепуху девичью, начнут понимать. И загордятся, обязательно загордятся. Ничего, это не страшно, мы из них эту гордыню быстро вышибем, хотя и не всю… но не суть, не об этом речь. Девицы эту гордыню почуют, не сразу, но почуют, хотя причины не поймут. Обидятся конечно же, но, если хоть чуть-чуть ты им ума вложила, виду не покажут. А дальше уже твоя наука понадобится. Ты, да Арина, да и остальные бабы тоже… сами там смотрите, у кого лучше выйдет, объясните девкам, что они тоже сейчас познали такое, чего отрокам, да и некоторым зрелым мужам невдомек. Познали они, что значит провожать, ждать, встречать… Обихаживать раненых, оплакивать убитых… Опять же, слов таких нет, чтобы рассказать, но вы уж по-своему, по-бабьи им это растолкуете как-нибудь.

«Растолкуем, дядька Филимон, никуда не денемся… Ох и тошные же это разговоры… Легче мешки таскать, чем вытирать девчачьи слезы и отвечать на их «почему так?..»

– Вот, значит, Анюта, такая межа промеж наших воспитанников нынче пролегла. Были отроки и отроковицы, а стали будущие мужи и жены. А для того чтобы это побыстрее проявилось, как раз и требуется девичье чириканье – вроде бы и бестолковое, а на самом деле необходимое. И для тех, и для других. Оно, хошь верь, хошь не верь, а порой даже беспамятного на ноги поднимает.

Оба собеседника на некоторое время умолкли. Анна пыталась осмыслить услышанное, одновременно удивляясь тому, как в совершенно новом свете предстал перед ней старый увечный воин, а Филимон вглядывался в боярыню, словно вопрошая: «Поняла ли?» Потом, видимо получив ответ на свой невысказанный вопрос, старик спохватился:

– Да… а про Михайлу не волнуйся. – Анна встрепенулась, раскрыла было рот, но он и слова не дал сказать. – Сотник знает, что делает. Он Михайлу твоего давно себе в преемники готовит, нешто теперь все порушит? Так что все там ладно будет. Поняла? Ну так ступай себе. А я с нашими страдальцами сам уж побеседую да после все тебе и обскажу.


Незадолго до ужина Филимон через холопку вызвал боярыню из девичьей. Очень вовремя: взбудораженные приездом раненых девицы до сих пор не могли успокоиться и то и дело ошибались, нещадно перевирая слова при чтении. Даже Мария, которая давно и хорошо знала грамоту, отличилась, прочитав вместо «сущий на небеси» – «сучий», да сама подобного святотатства испугалась едва не до обморока, а Светлана, Лукерья и Ева так и вовсе чуть не все буквы позабыли. Анна уже еле сдерживалась, раздражаясь от их бестолковости; еще немного, и досталось бы девчонкам не только словесно – даром, что ли, розги в бочке замочены?

Наказав воспитанницам продолжать чтение, Анна оставила с ними Арину, а сама нарочито неспешно спустилась по лестнице, чтобы хоть немного успокоиться. Не хватало еще при старом наставнике сорваться на крик; волнений и переживаний для одного дня хватало с избытком. Филимон поджидал ее у входа. Даже сидя на лавке, он опирался на свою клюку, не в силах разогнуть спину и прислониться к нагретой за день стене. При виде согбенного старца Анна было остановилась, но тут он повернул к ней голову и тягостное наваждение рассеялось: перед боярыней опять сидел не немощный старик, а крепко битый жизнью, но острый умом и богатый опытом муж. Мало того что он не собирался рассыпаться от дряхлости, так еще и задорно, почти по-мальчишечьи улыбался, приглашающе похлопывая ладонью по лавке.

– Ну говорил же я тебе: не так уж все там и плохо… – Анна облегченно перевела дух, садясь рядом с ним. – Обычное дело: у страха глаза велики. Как мальцы выговорились да спрос воинский почуяли, так и заговорили внятно. А некоторые, оказывается, так даже и думать способны.

Наставники наши, правду сказать, наломали дров: Алексей видел же, что супротивник серьезный попался, а все одно сам на него дуром попер, да не рассчитал. Но кабы основательно ему живот распороли, не поднялся бы, а он уже вечером по нужде сам выходил, без помощи посторонней – значит, нет большой беды. Потому и оставили его там, а не сюда отослали, видать, на что-то еще годен и для чего-то нужен. Ну а Глеб и вовсе одну лишь красоту свою писаную потерял, а так ничего страшного. Да и на пользу ему, если подумать здраво; вовремя по морде схлопотать – тоже дело великое, мозги от дури знатно прочищает.

Ты запомни, не единожды еще убедишься: раненые, даже и взрослые, все в черном свете видят. Опытные мужи, кто к ранам привычный, и то не всегда себя сдерживают, а тут сопляки совсем. Что же до Михайлы, так не переживай ты, Аннушка, зря – ничего пока не известно. – Филимон успокаивающе похлопал ее по сжатым в кулаки рукам, лежащим на коленях. – Отроки только краем уха слышали что-то, да и не запомнили толком, им уже ни до чего дела не было. Все в свое время разъяснится. Сотник у нас мудр и хитер, аки старый лис – недаром ваш род так прозывается. Наверняка и ныне какую-нибудь хитрость измыслил. Да и роду он никогда и ничего во вред не сделает. Так что не морочь ты себе этим голову, лучше вон девкам своим вели в лазарете отрокам их кружить. Все больше пользы.


Когда слухи, сплетни и прочие перешептывания, возбужденные появлением в крепости первых раненых, малость поутихли, в один из вечеров холопки накрыли стол у Анны в горнице: ничего особенного, так, ягоды с молоком, несколько оставшихся от ужина ломтей хлеба. А потом боярыня приказала позвать отроков, которые вместе с Кузьмой отличились в Ратном – тех, кого она назвала своими опричниками.

В этот раз за дверью они не перешептывались: Киприан сразу постучал и спросил дозволения зайти.

– Заходите, ребятки, заходите! – Анна сидела за накрытым столом и ласково улыбалась вновь заробевшим при виде столь радушного приема мальчишкам. – Не надо мне сейчас ничего докладывать, – отмахнулась она от урядника. – Лучше за стол садитесь. Знаю, старается Плава, кормит вас на совесть, да только не видела я еще сытого отрока. Да садитесь же!

Парни переглянулись, и Киприан – опять первый! – сел на скамью напротив боярыни, а за ним и остальные. Анна приподнялась, разлила по кружкам молоко, подтолкнула в их сторону накрытый полотенцем поднос с нехитрым угощением.

– Угощайтесь, детушки.

Времени после ужина прошло всего ничего, проголодаться мальчишки не успели, но принять угощение из рук боярыни – честь немалая! Степенно поклонившись хозяйке, они поначалу старались блюсти вежество и чинно отхлебывали молоко, заедая его хлебом, но скоро здоровый молодой аппетит пересилил, и миски с ягодами опустели на глазах. Анна намеревалась за угощением выспросить у отроков то, что ее интересовало, но неожиданно для себя самой расчувствовалась и сидела в извечной женской позе, подперев кулаком щеку, и умиленно наблюдала, как они едят.

«Много мне всего правильного Аристарх наговорил, но вот этой бабьей радости ни одному мудрецу не понять. Эх, мальчики мои, мальчики, сидеть бы вам сейчас за родительским столом да наворачивать краюху, матерью испеченную. Не судьба. Стану я когда-нибудь грозной боярыней или нет – посмотрим, но вот мать им заменить и в самом деле должна. Иначе грош цена моему боярству, и никто мне тут не помощник. Трудно будет? Конечно. А у какой бабы жизнь легкая?»

Скажи кто Анне, что она сейчас нащупала самое действенное оружие, которое поможет противостоять неизвестной ей ворожбе Великой Волхвы, она бы только плечами пожала, но в глубине души… Нет, не знала она – чувствовала, понимала, хоть и не нашла бы правильных слов, что именно так должна себя вести, что именно такой разговор нужен оторванным от рода и семей мальчишкам. И что только так она сможет накрепко привязать их к себе, ибо видели они перед собой не боярыню из сильного и страшного рода, а Мать.

Когда-то точно так же она сидела, глядя, как ест вернувшийся из похода муж, потом точно так же кормила старшего сына, племянников, крестников. Скоро придет очередь младшего. Вечная бабья доля: сидеть напротив своих мужчин, с любовью смотреть, как они едят, и с тоской ждать, что вот сейчас встанут и опять уйдут. И неизвестно, вернутся ли. Только и останутся потом драгоценные воспоминания об этих горьких и счастливых мгновениях за столом.

«И ничегошеньки они не понимают. Только бурчат: «Не смотри на меня так!» Вот еще – не смотреть! А что тогда нам вообще останется?»

Мальчишки тоже что-то почувствовали, расслабились, ибо понимали, что видят сейчас тот лик боярыни, который она являла разве что самым близким, и от ощущения причастности к сокровенному у них перехватывало дыхание. До сыновней любви, конечно, еще далеко, но восторг и преклонение они испытали в полной мере.

– Ну что, насытились, детушки? – заботливо поинтересовалась она. – Или кликнуть холопке, чтобы еще принесла?

Назарий кивнул и открыл было рот – добавки попросить, но Киприан пихнул его локтем в бок, и парень только сглотнул, дожевав последний кусок.

– Устали, поди, за день-то, намаялись. – Анна все так же опиралась щекой о кулак, внимательно вглядываясь в сидящих напротив нее мальчишек. – Привыкли уже здесь?

Киприан пожал плечами, Гавриил вздохнул, а Илья и Назарий переглянулись и решительно кивнули.

– Привыкли, матушка-боярыня. Мы же не поодиночке здесь, а с братьями да соседями, – подал голос Илья.

– А потом – здесь столько всего… и наставники рассказывают много, – подхватил разговор Гавриил.

– Значит, не скучно вам здесь?

– Да некогда скучать, матушка-боярыня. Первое-то время и опомниться не могли… Глаза разбегались! – Отроки наконец-то разговорились и теперь торопились высказаться, перебивали друг друга, начисто позабыв про вежество и степенность. В общем, мальчишки как мальчишки. – Думали, аж в самый Киев-град попали! Дома да усадьбы… а еще казарма… таких и не видывали! И вокруг народу – ну прям муравейник… Мы и не были до того нигде, кроме соседнего селища, а тут и людей много, и богато как, и кормят сытно…

– А главное, придумок сколько! Мы сказок столько не слышали, сколько тут былей навидались! А уж в кузне-то… – Природная смекалка Киприана и Назария и тут дала о себе знать. – Вот хоть болты самострельные мастер Кузьма при нас на ножном станке точил… Диво-то какое!

– Это да, Кузьма у нас горазд на выдумки. Он и мне работу облегчил – утюг сделал, а с ним шить гораздо способнее. – Анна поделилась с ними и своей радостью.

Парни на миг примолкли: видно, в их понимании хитроумные новшества кузнечных дел мастера и обыденные бабьи дела не особо сочетались, но, поразмыслив немного, решили, что боярыне виднее. А раз уж она в подобном разбирается, с воодушевлением продолжили:

– И еще винт какой-то сделать хочет, чтобы воду из колодца не ведрами поднимать… – Тут Назарий с горящими, как у Кузьки, глазами начал было объяснить Анне устройство необыкновенного винта, но Киприан пнул его под столом ногой и уже более солидно подвел итог: – Всем мы довольны, матушка-боярыня.

«Эх, мальчишки-мальчишки, вечно бы вам с железками играться… Ну да ладно, все равно их не переделаешь. Да и не надо оно мне – пусть со своими придумками возятся… рядом с Кузькой. Заодно и присмотрят за ним, сами того не подозревая».

– Только вы? Или и другие тоже? – озаботилась Анна.

– Ну-у, про всех мы не скажем, но с кем говорили – ни один не жалеет, верно тебе говорю. – Илья, разгорячась, даже кулаком по столу пристукнул, но тут же спохватился, спрятал руку под стол и слегка сгорбился.

– Порадовал ты меня, Илюша, ой порадовал! А других я и сама потом расспрошу. – Она чуть помедлила, так, чтобы отроки заметили, и продолжила: – Хотя… забот-то у меня много… помощников, конечно, тоже немало…

– Матушка-боярыня, ты только скажи, что надо, мы враз все выполним!

– Ну моих дел вам не переделать, – усмехнулась, ласково оглядела всех четверых, покивала своим мыслям. – Но помочь мне вы и вправду можете. Со всеми отроками я, пожалуй, скоро-то не переговорю, а знать, если что не так, мне уже сейчас надобно. Так что вы уж, ребятушки, будьте моими глазами и ушами, присмотрите, кому какая помощь нужна или еще что. Знаю я вас, мужей, – женщине пожалуетесь, только когда совсем край придет, а помогать уже поздно.

– Сделаем, матушка-боярыня, – степенно кивнул за всех Киприан. – Прямо нынче вечером и начнем.

– А вот торопиться не надо, ребятки. И упаси вас Господь сказать кому, что вы по моему указанию стараетесь, – нипочем ведь не ответят, сами знаете. Вы впрямую-то не расспрашивайте, лучше прислушивайтесь, кто что говорит да на что жалуется. И докладывайте мне потом так, чтобы никто не видел и не слышал.

– А про что докладывать-то надобно? – наморщил лоб Гавриил.

– С каждой мелочью ко мне бегать, конечно, не надо. Нет у меня времени выслушивать их, да и у вас лишнего тоже нету, учебу-то вам никто не отменял, – построжала боярыня. – Только если что важное случится… беда у кого какая или задумает кто какое-нибудь непотребство, а вы про это дознаетесь. Вот тут не медлите – упредить всегда проще, чем потом расхлебывать. По себе знаете, что порой из сугубого озорства вырастает.

Мальчишки разом поскучнели: кто за ухо непроизвольно схватился, кто спину потянулся почесать. Аристарх не особо разбирал, когда хлестал их кнутом; только силу сдерживал, а так – куда попадет, туда и ладно.

«Как бы так извернуться, чтобы никто не заподозрил, что они мне наушничают? Ой, да что это я? Сама же только что сокрушалась, что с остальными отроками тоже побеседовать должна, а времени мало! Вот и выход!»

– И будете вы у меня опричными прознатчиками, но только тайными! Секреты-то хранить умеете?

Мальчишек хлебом не корми – дай к тайне прикоснуться. Вот и у этих глаза тут же разгорелись.

– Умеем, матушка-боярыня! Вот увидишь!

– Полагаюсь на вас, ребятушки. – Анна как-то умудрилась придать лицу выражение одновременно серьезное и ласковое. – А чтобы никто и не заподозрил вас, сделаем мы вот что… Вы сидите, сидите…

Она поднялась из-за стола, прошлась взад-вперед по горнице, выглянула в окошко: несколько человек уже устроились на лавке около входа в девичью, дожидаясь начала посиделок. Обернулась к отрокам: – Вы ведь сейчас на посиделки собрались, так? Вот и передайте остальным, что отныне после ужина я буду приглашать к себе на беседу по двое-трое. Ну а потом – только тех, кто в чем-то за день отличится, в награду за прилежание, ну как в церковь нас в воскресенье девиц десяток лучших отроков провожает. Пусть стараются.

«А уж кого я отличать стану – мое дело. Никто мне не укажет».

Нет, не зря Анна выделила Киприана в урядники: сразу ухватил, в чем тут суть; приподнялся, чтобы ответить боярыне, но тут из-за окна раздалась песня. Девчонки, на радость второй полусотне отроков, по-прежнему рассаживались на лавках около крыльца девичьей и пели – и знакомые старые песни, и те, которые выучили уже здесь, в крепости. Сидящие перед Анной парни непроизвольно заелозили на скамье, с тоской поглядывая на окно. Вообще-то посиделки в любой деревне дело обычное, но в Академии это было единственное время, когда можно не стоять навытяжку и не идти строем. Ну и девичье пение привлекало, как же без этого.

– Вижу, вижу, – засмеялась она, – не терпится вам. Ну ступайте. Наговоримся еще.

«Что, матушка-боярыня, довольна? Тоже мне, подвиг великий – мальчишек из лесной глуши к себе привязать… Да они, после того как я их от власти Великой Волхвы освобожу, за мной куда угодно пойдут!.. Ой, Анька, не заносись! Не ты сама их освободишь, но по наущению Господнему попросишь отца Михаила лишить языческую волхву власти над христианскими душами! Нинее-то они едино из страха повиновались, а мне не за страх, а из благодарности и почтения служить станут.

Ну, и у меня много чего найдется, чем отроков к себе привязать… Вон как они на посиделки рванули, к девкам».


Глава 5 | Бабы строем не воюют | Глава 7