home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 8

– Чудные дела у нас в крепости творятся, бабоньки, ей-богу! – Верка привычно перекрестилась и устроилась поудобнее на скамье, придвинув к себе кружку со взваром и захватив в горсть несколько орешков.

Памятная ночь после проводов, когда женщины, живущие в крепости, собрались на кухне и заучили берущую за душу странную молитву, положила начало новому обычаю. Время от времени, завершив ежедневные труды, они заглядывали на огонек к Плаве. Как правило, Анна с Ариной подходили позже всех, удостоверившись, что все воспитанницы либо уже спят, либо засыпают. Что уж там на самом деле в девичьей творилось после их ухода, обе наставницы примерно представляли (сами-то небось тоже когда-то в девках с подружками шептались), но вреда в том не видели; пусть себе хихикают, пока возможно. Замуж выйдут – заботы навалятся, не до смеха станет.

Арина такие посиделки полюбила как раз за то, что там она себя снова чувствовала такой вот девкой: можно было неспешно что-нибудь обсудить с бабами, между делом и посмеяться, слушая Верку; да просто отдохнуть от постоянного напряжения и забот. Словом, почувствовать себя спокойно, ведь все немногочисленные пока что здешние свободные женщины стали ей уже своими, и она воспринимала их почти как родных. Впрочем, если строго судить, Анна, Вея и Ульяна могут стать ей и настоящей родней… через Андрея.

«Пусть и дальняя родня, но все-таки… Не одни мы теперь, есть к кому прислониться. Ведь всего ничего времени прошло, как ехала сюда и дрожала: с чем встретят, как-то примут… А сейчас как будто не месяц, а целый год прошел.

Надо же, в Турове тогда и то дольше обвыкалась! Первые полгода, помнится, вечностью показались, не летели дни, а жерновами на шее висли. Только и отходила душой, когда с Фомой вдвоем оставалась. Хоть и не сказать, что так уж все плохо было – непривычно, скорее, чужое все. А здесь-то? Тут, пожалуй, нового побольше, чем в Турове, а уже своим стало!»

Ну а Верка… Эта, с ее нравом, похоже, где хочешь освоится, оглянуться не успеешь. Плава пока немного наособицу держалась, но тоже заметно привыкла. Уж как оно дальше устроится, когда новые бабы появятся, неведомо, но, похоже, так и пойдет: Анна – боярыня, вроде большухи, только в очень большом роду, они сами постепенно наладили тут женскую сторону жизни так, как им самим удобно; стало быть, всем остальным, кто позже переедет в крепость, придется как-то к уже заведенным порядкам приноравливаться.


К появлению боярыни и ее помощницы на столе уже обычно стоял кувшин с квасом или взваром и несколько кружек, а рядом – глиняная миска с нехитрыми заедками, оставшимися от ужина. Верка, Вея и Ульяна сидели на скамьях с трех сторон стола; места на лавке по молчаливому уговору оставлялись для Анны и Арины. Плава по большей части устраивалась на небольшой скамейке в стороне, около печи (то ли сожалела о своей откровенности в ночь первых посиделок, то ли еще по какой причине), но иногда, когда разговор уж очень душевный получался, не выдерживала и присаживалась к столу, присоединяясь к остальным.

Уставшие после дневных хлопот среди стука топоров, криков, лая, ржания, воинских команд, лязганья железа и прочих крепостных шумов, женщины не спешили заводить беседу, наслаждаясь тишиной и покоем. Потихоньку, постепенно расслаблялись, сбрасывали накопившуюся усталость, вспоминая случившееся за день – а происшествий в крепости хватало.

То на лесопилке пилы в бревне зажало, и от сучковой ругани аж солнце за тучу скрылось, а когда все исправили, один из артельных плотников умудрился свалиться прямо внутрь водяного колеса. Пока воду перекрыли, его там с десяток, если не больше раз провернуло, и как только все кости не переломало?

То Роськин Ворон, злодейски проникнув на кухню, умудрился опрокинуть лохань с рыбьими потрохами и попытался утащить часть их, да ладно бы на улицу, а то ведь в девичью трапезную! Пока ловили злодея и отнимали добычу, пока потроха, растащенные по всей кухне, собирали, кто-то конечно же на них поскользнулся и упал в самую грязь, да не единожды… Такой дух потом на кухне стоял!

То на занятиях по шорному делу один отрок от излишнего усердия конское оголовье себе к подолу рубахи пришил…

Иной раз и до серьезного доходило: отроки, увлекшись, носы друг другу разбивали, несколько раз кнутом по неумению или неосторожности тело рассекали или еще как-то кровь пускали. Юлька только зубами скрипела: лекарка не могла спокойно смотреть на те увечья, что мальчишки причиняли сами себе. Впрочем, и Арина с трудом привыкала к той легкости, с которой, как ей казалось, тут относятся к таким вещам. Она-то выросла с тем, что пролить кровь своих считалось тяжким грехом, и если уж доводил кто-то дело до такого, то виру платил немалую. Или виновного по-иному наказывали, не доводя до княжьего суда (слухов про такие случаи в Турове немало ходило).

А тут… И братьям ее не раз доставалось, а они не то что не жаловались – внимания не обращали, разве что та же Юлька замечала да тычками в лазарет гнала, раны обработать, чтобы не загноились по недосмотру.

К наставникам с таким вопросом и не подступишься. Но однажды во время очередного занятия в лазарете такого вот пострадавшего Юлька на глазах у девиц осмотрела, а рану ему перевязывать девчонок заставила. И ничего – ни отрок, ни девки на кровь даже не поморщились, а про виру и подавно никто не вспомнил. Тут уж Арина не утерпела, спросила вечером у баб, отчего так. Оказалось, Вея и Плава тоже не могли понять, в чем дело, и так же, как и она, до сих пор не решались спросить. А вот Ульяна, Анна и Верка только переглянулись, и Верка, удивившись вопросу, ответила:

– Ну ты спросила! А как еще воинов воспитаешь-то? У нас и в Ратном так испокон веку заведено. Привыкнут в учебе – и в бою не станут вида крови пугаться. Им там и так… хватает!


В общем, было о чем посудачить. Поэтому слова Верки вызвали всего лишь ленивое любопытство: «Ну что там еще стряслось?» А она отхлебнула из кружки, кинула в рот орешек и продолжила:

– Вот сказал бы мне кто весной, что я сама, по своему желанию буду поздно вечером рваться на кухню, чтобы с бабами посудачить… Я бы и смеяться не стала – кто ж над убогими смеется? За день на той кухне натопчешься, наслушаешься, что зудят снохи, огуляй их бугай… Нет, иногда я им и отвечала… ла-асково так, душевно…

На этих словах ее слушательницы захмыкали: что в Веркином понятии значит «ласково», все хорошо себе представляли, но бойкую бабу такое недоверие не смутило. Она, не вставая, привычно утвердила кулаки на боках:

– А что? Я ж не свекрови оговаривалась, а только снохам. А то, ишь, хозяйками себя почуяли. Раньше времени!

О неурядицах в семье покойного ратника Кирьяна – отца Макара – население крепости узнало во всех подробностях чуть ли не со дня появления там Верки. Нисколько не смущаясь, она вываливала все новые и новые подробности своих взаимоотношений с братьями мужа и их женами всем, кто имел неосторожность попасться ей на глаза. Правда, деверей, не говоря уж о свекрови, она благоразумно не хаяла, ограничиваясь снохами.

– Ну где же это видано, бабоньки? При живой свекрови за место большухи чуть не драку затевать?! Ну и что, что она после морового поветрия так и не оправилась, почитай все время лежит? Ну потихоньку бы разобрались между собой, нет – разорались! «Мой Карп – старший сын, значит, мне и быть большухой!» «Вот еще! Ты младше меня!» – умела Верка передразнивать других, бывало, бабы у колодца со смеху покатывались, до того похоже получалось. Но сейчас она только сплюнула с досады. – Тьфу! А свекровь-то все слышит… будто заживо ее хоронят. И мужей своих перессорили… Ну дуры, одно слово.

– Вер, а что это ты про чудные дела в крепости сказала? – не желая в который раз выслушивать про надоевшую всем до полусмерти Веркину злосчастную родню, Вея вернулась к началу разговора.

– Ну так я и говорю: в Ратном-то и слыхом не слыхивали, чтоб бабы так сумерничали, не заведены у нас такие вот бабьи посиделки, так ведь? – Ожидая подтверждения, Верка требовательно уставилась на Ульяну, и той ничего не оставалось делать, как кивнуть. – Это пока в девках, с подружками собираются. Ну они по молодости все больше хихикают да песни поют, с парнями перемигиваются. А как вышла замуж – все, отрезало. Каждая своими заботами занята, в своем доме хлопочет… Свои беды избывает… Добродея жива была – все видела, про всех знала. И помогала многим – ее ведь даже мужи слушались. А сейчас… – махнув с досады рукой, в которой была зажата кружка, разошедшаяся баба выплеснула недопитый взвар. Ладно хоть, ни на кого не попала, только пол забрызгала. Ойкнула и виновато глянула на Плаву. Та только хмыкнула:

– Хорошо, не горшок держишь. Потом вытрешь, перед уходом, сейчас договаривай уж.

Арина невольно закусила губу при упоминании Добродеи. Хоть и понимала, права Настена – за всю общину Добродея переживала, но одно дело умом понимать, а другое, когда оно вот так тебя касается… Михайла-то тоже ей про отца Геронтия объяснил, что он о благе Дубравного пекся, но любить она попа больше не стала. Вот и Добродею эту их – тоже.

«Да уж… Андрею она так помогла, до сих пор аукается… Конечно, ее бы совет нам здесь пригодился, а то вон пришлось нам с боярыней про бабьи дела наставления Филимона выслушивать… Хотя такого мужа и послушать не грех.

А Верка-то словно мои мысли прочитала…»

От этих раздумий Арину отвлекла Вея.

– Про вашу Добродею мне много рассказывали, только я и другое слышала, – подмигнула она Верке. – Говорят, ты вместо нее однажды…

– А-а, да, было дело… Ой, да ну ее, от греха подальше! – Верка отставила кружку, утвердила локти на столе, подперла кулаками подбородок и приподняла брови в изумлении. – Знаете, бабоньки, вспоминаю и сама себе не верю. Чтобы я да с Варькой заодно? А ведь случилось же! Чудны дела твои, Господи!

– С Варварой? С той самой, которая на меня тогда у лавки?.. – Арина удивилась не меньше рассказчицы. – Ты же говорила вроде, что вы с ней не ладите?

– Ну «не ладим» – это ты ласково. Мы с ней, чтоб ты знала, друг дружку терпеть не можем, чуть не с детства… есть за что. Только в тот раз я ее от души поддержала, да. И не жалею.

– Да что случилось-то, Вер? – нетерпеливо спросила Анна. – Хватит уж туману напускать, говори, коли начала.

Все так же не снимая подбородка с кулаков, Верка повела глазами по сторонам, убедилась, что ее готовы слушать, и приступила:

– Значит, так… Как-то раз иду я это по проулку… Как раз к колодцу и шла…


История эта потрясла тогда все село; правда, бурные события, связанные с разорением Куньего городища и восстановлением Корнеева сотничества, сначала заслонили ее, а потом и вовсе заставили забыть. И сейчас Верка, довольная, что представился случай напомнить о своем участии в таком необычном деле, с наслаждением просветила новых благодарных слушателей. Тогда она и предположить не могла, что обычное ее любопытство и неугомонность приведут к хоть и временному, но перемирию с Варварой.

Когда Говоруха издалека увидела, как язва-Варька в дальнем конце проулка проворно ныряет в приоткрытую чужую калитку, то не удержалась и сама свернула вслед за своей извечной соперницей в тот же проулок, где ей, правду сказать, совершенно нечего было делать. Единственное, что пришло ей тогда на ум: Варька Чумиха, известная проныра, узрела что-то столь любопытное, что рискнула тайком пробраться на чужую усадьбу, подслушивать или подглядывать. А зачем иначе в дальнюю калитку тишком лезет, а не в ворота, как все добрые люди ходят? Оно бы ей и ближе от своей усадьбы, между прочим…

Упустить представившийся случай Верка никак не могла. Во-первых, коли Варька туда поперлась вот так внаглую, стало быть, и впрямь что-то эдакое происходит; а во-вторых, воспользовавшись этим, можно и самой узнать-подслушать что-то новенькое, и вечную соперницу уесть и ославить – мол, вот же заноза! Нос сует в чужой дом, а она, Верка, и полезла-то едино из чувства справедливости – непотребства какого не допустить…

И правда, еще на подходе Говоруха услышала раскаты замечательного скандала, доносившегося из-за тына, и поднажала. В так и не прикрытую калитку она ворвалась, уже не таясь, с коромыслом аки копьем наперевес в одной руке и ведрами – в другой. И неожиданно обнаружила, что крик и шум доносятся из двух разных мест. Откуда-то из-за дома – голоса здешних баб, а из притулившегося в уголке заднего двора покосившегося сенного сарая – раскатистые Варькины проклятия, да такие, что у иных ратников уши бы в трубочку свернулись. Верка замерла на месте, решая, куда в первую очередь следует метнуться, да тут дверь сарая распахнулась от пинка, и в проеме показался обширный Варькин зад. Чумиха, пыхтя, пятилась и что-то волокла. При этом она, не снижая голоса, продолжала поносить здешних хозяев, с завидной выдумкой применяя все известные ругательства и рожая на ходу новые.

– Вот ведь баба чумовая, – завистливо вздохнула Верка, – это ж надо так уметь! К ее словам даже Корней, бывает, прислушивается! Оно и неудивительно, ей же за двоих ругаться приходится: сам-то Чума, ежели что, почти ничего сказать и не успевает, у него кулак впереди слов летит. Но таких речей я до сих пор от нее и не слыхала, огуляй ее бугай! Сейчас уж всего и не повторю, но Дристогрызихами мы с ней этих дур потом до-о-олгонько у колодца величали! Так и прилипло…

– Ах вот ты про кого! – заулыбалась Вея. – А я-то слышала да дивилась – чего их так…

– Да вот так! А неча… – Тут рассказчица примолкла, перевела дух, налила себе взвару и выпила на этот раз все. Оглянулась на Плаву, показала ей перевернутую вверх дном кружку – дескать, смотри, пустая. Та только рукой махнула:

– Давай дальше! Не томи душу, зараза языкатая!

– Да че ты опять у печки, как сверчок, притулилась? Иди к нам, щас самое интересное расскажу! – Верка приглашающе махнула рукой, подвинулась на скамейке, освобождая место для старшей стряпухи. – Давай-давай, иди сюда, а то на всех оборачиваться – я себе шею отверчу.

«Верка-то специально тянет душу – интерес подогревает. Илья вон тоже мастак, как тогда в дороге-то он меня разговорами развлекал, правда, он-то попутно и сам выспрашивал, будто мимоходом».

Дождавшись, пока Плава нехотя устроится рядом с ней, Верка не стала больше тянуть.

– В общем, повернулась Варька, гляжу, а у нее на руках Палашка, молодуха ихняя, только осенью за младшего сына замуж вышла. Чумиха ее еле держит, того и гляди, уронит. Увидела меня, как рявкнет: «Чего стоишь, помогай!» Я до того обалдела, что подскочила, руки подставила, подхватила с ней на пару. Смотрю, батюшки-светы, а у бабоньки на шее веревка! Ну думаю, довела Варька, щас я ее… А эта корова пыхтит и мои слова с языка снимает: «Ну, я им щас всем… довели бабу!»


Тут уж Верке стало не до того, чтобы старые счеты сводить, – Палашку-то Варька в самый последний момент успела подхватить да веревку обрезать, а то бы не миновать беды. То, что в этой семье старшие снохи изводили младшую почитай с первого дня, все и раньше догадывались. Та вроде и не жаловалась, но разве в селе что-то утаишь от соседей? Правда, того, что дело так далеко зайдет, не ожидали…

Молодуху эту взяли где-то у лесовиков, увозом, но потом, на радость отцу Михаилу, окрестили Пелагеей и родне выкуп заплатили, как положено, никто в обиде не остался. Уж из каких соображений исходил при этом глава семьи – неведомо, но женам старших сыновей, как нарочно – всем ратнинским, да еще и родне между собой, такой выбор пришелся не по нутру: они прочили и младшему брату пристроить в жены какую-то свою девку. Вот и принялись вымещать свое разочарование от несбывшихся надежд на несчастной Палашке.

А уж коли бабье кого допечь возьмется, то и рукоприкладства не понадобится, одними языками справятся. Дело же усугубилось тем, что свекровь, хоть и не старая, померла в поветрие, а жена старшего сына, принявшая на себя обязанности большухи, еще молодая да не шибко разумная, сама остальных баб и подзуживала. Как выяснилось позже, в то утро именно Палашку угораздило поставить горшок со сметаной на плохо державшуюся и давно требующую приведения в порядок полку в погребе, когда той пришло время упасть. Полка сорвалась со стены и рухнула вместе со всем, что на ней стояло. Крынки и туеса посыпались вниз, и убыток получился немаленький. Набежавшие снохи всем скопом накинулись на молодуху, которую и без того привыкли во всем виноватить. Неизвестно, что там они ей наговорили-напророчили, но бедолага, заливаясь слезами, кинулась в сарай, вешаться.

Бабы к тому времени уже переключились на брань друг с другом, так как, по-хорошему если, та полка давно укрепления требовала, но прошлепали и хозяйки, и хозяева, вот и выясняли теперь, кто в убытке больше виновен. Про Палашку и забыли в суете. И коли бы не Варькина привычка из-за тына не только подслушивать, но и подглядывать, случилась бы непоправимая беда. Как уж она догадалась, что дело плохо, и сама, наверное, не смогла бы пояснить. Догадалась – и ладно. Потому и ринулась на чужой двор: щеколду на калитке ножом через щелочку поддела и прямиком в сарай, следом за прошедшей туда белой как полотно и заплаканной молодухой. Пока с калиткой возилась, едва успела – та уже и веревку привязала, и на чурбачок влезла. Вот Варвара и подхватила ее в самый последний момент, да обрезала петлю – благо нож у каждой бабы на поясе завсегда найдется.


– Нашли себе забаву – молодку изводить! – Верка и сейчас заходилась от возмущения. – А она мало того что робкая, так и муж у нее тюха тюхой, бабам в рот смотрит да поддакивает, жару поддает. Довели Палашку до греха… Ох, мы ж с Варькой на пару там душу-то отвели!.. – Верка с плотоядным видом потерла руки, потом мечтательно закатила глаза. – Как мы орали!!!

– Да как же так? – перебила рассказчицу Арина. – Ну понимаю – свекровь заест, все они по первости невесток строжат, а тут снохи… Неужто сами не были на ее месте?

– Были, конечно, – вмешалась Ульяна. – Да тут, вишь, почуяли слабину… Бабы если защищаются, то каждая наособицу, а вот нападают – стаей. И коли в такую стаю собьются – беда. Любого заклюют.

«Ну да – стаей… Андрея-то тоже вот так, стаей травили. И ведь не все из них, наверное, злые и безжалостные, а в стае как будто разум теряют».

– Повезло ей, что вы попались! У нас в Дубравном еще вмешались бы, наверное, а вот в Турове… смотря какие соседи попадутся, в городе-то жизнь другая. Иная усадьба стоит, и будто мир иной, отдельный от всего остального.

– Да уж, – вздохнула Анна, отзываясь на Аринины слова про Туров. – Это верно, там так: всякая баба свою беду сама избывает, а сор из избы не моги выносить – и чужие посмеются, и свои заклюют. Здесь-то у нас чужих вовсе нет, там, бывает, поселится рядом новый человек, пока разберешься, кто, да что, да как… Вон через два дома от нас хозяин сменился, так с ним познакомились, только когда он по пьяному делу ворота перепутал и к нам ломиться начал. Батюшка все потом поминал, что сначала глаз тому подбил, а потом уж имена друг друга узнали.

– Да что ж это за соседи, прости господи! – ахнула Верка.

– Это еще ладно, – отмахнулась от нее Анна. – Братцу моему уже после смерти батюшки другого соседа крепенько отлупить пришлось. Ну не сам Никифор там кулаками махал, а двоих работников послал, с дубьем. Ох и отходили его… – (Верка заинтересованно подалась вперед.) – А и за дело! Повадился людишек наших расспрашивать: что за товар привезли, да сколько, да откуда, да почем брали, ну и прочее про торговые дела. Окарачь уполз соседушка, а когда матушка Никешу взялась попрекать, он и объяснил, что тот не просто так любопытствовал, а для Никешиного торгового соперника. То ли нашего соседа за серебро наняли, то ли еще как-то, но убыток в торговых делах мог великий приключиться. Потому и к себе лишних глаз не допускали, и сами к другим не совались, чтобы на нас чего не подумали. Никеша часто повторяет: «Мой дом – моя крепость».

– Так это что ж, и к соседям не заглянуть, выходит? – удивилась Вея. – Да ну! Как же жить-то?

– А вот так и жить. – Анна пожала плечами. – Тебе это странно, а мне в Ратном поначалу странным казалось. Все всё видят, все про тебя знают… как голая. Потом уж пообвыклась.

– А мне, наоборот, в Турове поначалу странно было, даже жутковато как-то, – подхватила Арина. – Фома-то мне сразу сказал, что о делах семейных болтать невместно, но я не то чтобы не вняла – не поняла просто, о чем речь. А потом случай один произошел. Как-то в воскресенье у церкви муж отлучился ненадолго, а ко мне его знакомец подошел и так, между делом, спросил: скоро ли Фома уезжает и куда? Ну я по нему видела, что он обмануть хотел, но вроде ничего сам не говорил, а меня расспрашивал. А я же только-только в город из села приехала и не знала, что обмануть и расспросами можно. Да и вежество блюла – как старшему не ответить? Вот и выложила ему все: и когда, и куда, и с каким товаром. Он еще, поганец такой, похвалил, что, мол, дела мужнины хорошо знаю.

Потом муж подошел, на другое отвлеклись, я и забыла про тот разговор. Но съездил тогда мужнин приказчик почти в убыток, еле-еле затраты оправдал: кто-то опередил его. Приказчик товар привез, а он уже и не нужен – чуть раньше другая ладья с тем же самым приходила. Ну и пришлось часть дешевле продать, а часть и вовсе назад вести. Это мне уже потом Фома объяснил. А тот купец потом ко мне еще подходил, но расспросить не успел – муж помешал. А дома и спрашивает: «Чего он от тебя хотел?» Я все как на духу и выложила. Ох и было мне!.. После, правда, Фома мне растолковал, как много для торгового дела всякое знание значит и какой убыток может случиться, если язык за зубами не держать. Одного раза хватило, чтобы глупость не повторять.

– Ну ладно, это понятно, – Верка все никак не могла представить себе жизни со столь ужасными ограничениями, – но в Турове же не одни купцы живут! Есть же и другие люди.

– Есть, – согласилась Анна, – но ремесленнику тоже надо тайны своего мастерства беречь, а то завалят торг таким же, как у него, товаром[9]. Ну а куда и зачем княжья или боярская дружина отправляется, и вовсе никто языком не треплет. Это вы и сами понимаете, чай, жены воинов. Да и боярам туровским не по нраву, когда об их домашних делах судачат. Вот и считайте, – Анна принялась загибать пальцы, – бояре, купцы, воинские люди, ремесленники и все, кто с ними хоть как-то связан, – это же половина населения Турова, а то и больше. Им всем есть что оберегать от чужого глаза, пусть и не злодейского, а праздного. Не угадаешь же, просто так любопытствуют или с каким умыслом. Потому я и сказала тебе, Вер, про татьбу. Это у нас тут одна община, все про всех знают. А там у ремесленников община своя, да не одна: гончары, скажем, или кожемяки от кузнецов наособицу живут. У купцов своя община, у воинов… Про бояр и вовсе молчу. У нас со всяким делом к старосте идут, а там одного Аристарха на всех не напасешься.

– А князь тогда на что?

– А что князь? Он до каждого двора не дойдет. Да и не пойдет, у него других дел хватает. А еще – права Арина – у них всех полно родни, и ее к правильному поведению тоже приучают… когда словом, а когда и дланью карающей. Арине-то еще повезло. И остальной люд ухватки и обычаи у них перенимает. Вот и сложился обычай.

– Нет, ну нельзя же так! – Верка все никак не могла успокоиться. – А вот если приключится такой случай, как с Пелагеей?

– Ну тут ты смогла бы оправдаться, дело-то очевидное. Но скорее всего, влипла бы ты, да не одна, а вместе с мужем.

– Погоди-погоди, Анна Павловна, а Макар-то тут каким боком?

– Ну так вы с Варварой не могли заранее знать, что там случилось, просто на шум склоки полезли. А если бы там просто бабы лаялись? Во-первых, в Турове ты так просто калитку не откроешь, там люди привыкли от татей беречься. А во-вторых, припрись вы на чужой двор без приглашения, что было бы? Собак бы на вас спустили или ребра пересчитали! Хозяева в своем праве, вас никто не звал. А еще хуже – выставили бы вас вон, а потом пожаловались и пришли бы за твоим Макаром оружные люди, привели бы в детинец да начали бы расспрашивать: «А с чего это твоя жена повсюду шляется да везде нос сует? Ей что, дома заняться нечем? И нет ли у нее умысла на татьбу или иное непотребство, и не по твоему ли наущению она ходит и вынюхивает?» И не ответишь: «Знать не знаю, ведать не ведаю», – в детинце спрашивать умеют. Даже если удастся оправдаться и виры или иного наказания не приговорят, как ты думаешь, похвалит тебя Макар, когда домой вернется?

– Да это ж не жизнь а… ну я прямо не знаю… – Верка от возмущения не находила слов. – Да как там люди-то живут?

– Обычно живут. – Анна снова пожала плечами. – Не нараспашку, как у нас, вот и все. Нос в чужие дела не суют и своими делами соседей не беспокоят. Там такое почитается вежеством.

– И ты в это… в этот… в ужас такой, прям как в темницу, собираешься девчонок замуж отдать?

– Да никакая там не темница! – Анна с Ариной дружно заулыбались. – Я вон в Ратном не зачахла, и Арину в Турове никто не сожрал. Так и девы наши обживутся, привыкнут, чай, каждой мужней жене к чужому дому привыкать приходится.

«Ох не привыкли наши девчонки к такому! В селе – община, соседи не постесняются вот так, как Варвара, влезть и чересчур ретивых окоротить, а у нас тут и вовсе живут единой семьей. А в Турове-то все по-другому. И некому пожаловаться, душу отвести, разве что друг другу. У них же там родни не будет, кроме как их самих, значит, пусть уже сейчас привыкают друг друга поддерживать. Но все равно каждой к новой семье придется самой приспосабливаться. И не только к семье – с соседками тоже предстоит как-то отношения налаживать. Тут уж я все, что смогу, им передам, чтобы впросак не попадали».

– Вер, признавайся, одним криком ведь не обошлись? – подначила тем временем Вея.

Она частенько поддразнивала Верку, а та и рада была, не раз говаривала: язык – что оружие, постоянной заточки требует. В крепости совершенно неожиданно Верка ближе всего сошлась именно с Веей. В отличие от шумной жены Макара сестра Татьяны казалась скорее спокойной и рассудительной, голос повышала редко и только по делу, но вот надо же! Они поддевали друг друга при каждом удобном случае, но делали это обе с таким нескрываемым удовольствием, что раздоров промеж них не случалось.

– А то! Там большуха-то их поначалу ерепенилась, дескать, не твое дело, в чужую семью не суйся, да еще попробовала нам в нос той доской ткнуть! – усмехнулась Верка. – Орет: сколько годов держалась, пока, значит, Палашка ее не поломала! Как же! Варька у нее ту доску из рук выхватила да давай ею эту горлопанку охаживать! А доска-то вся уже трухлявая – так и рассыпалась в руках. Ну так ей это не помогло. – Верка погрозила кому-то кулаком, не иначе, той самой большухе. – Варька-то не растерялась, у таких хозяев неудельных много чего в сенях валяется, живо замена нашлась. Ну мож, им наука будет – порядок блюсти!

– А ты чего?

– А что я? Я ничего… я в дверях встала… с коромыслом в руках… И никого внутрь не пускала, пока Варька там баб уму-разуму учила.

«Разъяренная Верка в дверях с коромыслом… ну-у, легче, наверное, крепость на щит брать».

– И долго так стояла-то?

– Ну как сказать… пока не объяснила ихним мужам, какие они остолопы, чуть смертоубийство не прозевали… Ибо это самое что ни на есть убийство и получилось бы… весь грех на них бы пал, а не на Палашку, – твердо ответила Верка, – что бы там отец Михаил ни говорил.

– А потом? Что потом-то?

– Ну потом Варька баб на улицу выгнала, мы с ней им еще… всякое обещали. Палашка-то уже тогда в тягостях ходила, а эти кобылы будто и не замечали, что молодуху цельными днями мутит. Вот что значит – злоба глаза застит!

Тут и Настена как раз подоспела: кто-то из баб, что на нашу потеху из-за тына смотрели, догадался за ней сбегать. Мужья, когда разобрались, что к чему, женам добавили… а потом еще раз, после того как Аристарх с ними переговорил. И еще много раз, когда Бурей про то узнал, – осклабилась Верка. – Он у нас зверь зверем, конечно, но убогих всяких, а пуще всего – беременных баб и сам не трогает, и другим не позволяет. А Палашка с тех пор на Варьку разве что не молится. Родить вот скоро должна. Настена говорила, ребеночек вроде не пострадал тогда.

– Бурей?! Это чудище? Надо же…

– Ну да! Помнишь, Арина, тогда у лавки он бабью драку вмиг прекратил? – Ульяна глянула на потемневшую Плаву, слегка развела руками, дескать, ничего не поделаешь, что есть, то есть. – Я ему тогда сказала, что в толпе беременную бабу с ног сбили, не ровен час затопчут. Вот он и…

«Эх, попался бы ему кто-то, не теперь, раньше, кто бы ему душу отогрел, глядишь, и он таким зверем не стал бы… Хотя Настена, вроде, говорят… Но ведь она в мужах зверей видит и все их укрощать пытается. Доукрощалась, зверя вырастила. Себе подчинить смогла, а душу человеческую так и не возродила… Ох нет, лучше не судить… мало ли… Про Андрея-то что мне говорили?..»

– Надо же! А я-то вашу Варвару просто вздорной бабой сочла. – Арина поспешила увести разговор от Бурея. – Еще удивилась, что такая верховодит, и бабы к ней прислушиваются. Ну понятно теперь, почему…

– Ну-у, подруга, меня вон половина Ратного тоже вздорной бабой считает! – Верка состроила донельзя глупую физиономию, потом не выдержала, фыркнула. – А ведь я не просто так болтаю, а все со смыслом… бывало, цельный день трудишься, аки пчелка…

– Ага, и все в дом, как в борть, – опять поддела Вея.

– А как же! Тока вот добрая пчела не только в дом носит, но и отдает…

– Угу… кому медом, а кому и ядом. – Голос недавней лесовички прямо-таки сочился сладостью.

Верка не выдержала и захохотала первой, сгибаясь над столом и вытирая концом повоя выступившие от смеха слезы.

«Ох и хороша парочка! Нашли друг друга! А Анна-то тоже вон сидит, хохочет с нами запросто. И ей в радость хоть изредка просто бабой побыть, а не боярыней…»

– А у меня все эта ваша Палашка из головы не идет… – неожиданно вздохнула Плава, нарушая веселое оживление остальных. – Вот же попала бабонька! Ну я тоже по молодости натерпелась обид; оно понятно, что с моего-то взять, и обижаться грех; такой разве защита? А тут вроде мужи смысленные, воины. Разве не видели?

– Да какой там воины! Обозники они! – пренебрежительно бросила Верка. – От ратников я бы коромыслом не отмахалась. Да и потом, мужи, даже самые разумные, иной раз слепые и глухие, право слово! Любой бабе понятно, а они очевидного не зрят! Уж сколь разов убеждалась: на что мой Макар не дурак, и то умаешься, пока ему самое простое растолкуешь. А намеков так и вовсе не понимает, я и рукой давно махнула.

«Чтобы баб понимать, надо их жизнь изнутри прочувствовать, а не со стороны смотреть, как большинство мужей. Филимон вон как-то сумел…»

– Да уж, – улыбнулась Арина, вспоминая, как порой недоумевала, замечая, что ее Фома уж на что умен, а не понимает того, что и ей, и свекрови яснее ясного. Даже иной раз подозревала: может, притворяется? Но убеждалась не единожды: и правда, не понимает, пока не растолкуешь! Даже недоразумения из-за этого между ними случались. Бывало, бросит несколько слов, обидит, сам не заметив. А потом, когда она ему объяснит, КАК эти слова ей слышатся, даже и пугался: «Да что ты! Я же не то совсем хотел…» Но бабам сейчас другое сказала, то, что ей самой помогло когда-то то непонимание преодолеть:

– Бабка мне частенько говорила: мужи и половины женского мира увидеть не способны. Потому они нам бесчувственными и бестолковыми чурбанами и кажутся иногда! – Она немного помолчала, подбирая слова. – А я вот, когда к вам сюда попала, подумала: а может, и мы для них так же? То, что им всем понятно, нам неведомо? От этого и они нас порой бабами-дурами величают…

– Ну умная жена со временем и сама во всем разберется… если захочет, конечно. Мне вон Стерв лесные тонкости сколько раз объяснял, а пока сама по лесу не походила, все мимо пролетало.

– Э-э, нет, подруга, не скажи! – посерьезнела Верка. – Ты воинские тайны с лесными хитростями не равняй! У нас умная баба сама знает, что есть дела, в которые нос лучше не совать – прищемят. А то и оторвут. Наша старостиха про то хорошо знает.

– Беляна, что ли? А она тут каким боком? Ее муж – староста, не ратник! – не поняла Вея.

– Аристарх Семеныч – лучший мечник Ратного. Даже сейчас, – наставительно сказала Анна. – Как старостой выбрали, он от воинских дел отошел, но все равно… Корней Агеич не раз говорил, что и в лучшие свои времена он Аристарха на мечах победить не всегда мог.

«Ох, Верка, похоже, чуть лишнего не сболтнула, то-то Анна вмешалась… Вея-то с Плавой про те тайны и не ведают… и не надо… Это я в них сразу с головой окунулась, хоть и не по своей воле…»

– Ну и ладно, не больно-то нам ихние тайны нужны! – бодро заявила Верка, поворачиваясь всем телом к боярыне. – Анна Павловна, ты вот лучше скажи: когда смотрины устраивать станем? Меня ж бабы ратнинские скоро совсем со света сживут, хоть у колодца не показывайся! Ну куда это годится?!

– Пусть они сначала промеж собой разберутся, – неожиданно подала голос Ульяна, – да со своими же вдовицами. Продькин-то урок даром не прошел.

– А че там вдовы-то? – заинтересовалась Плава. Она единственная из женщин бывала в Ратном как можно реже, и Анна пеняла ей на пренебрежение воскресными службами далеко не каждый раз – знала, как тяжело поварихе проезжать мимо места казни дочери.

Верка с Веей переглянулись и опять засмеялись, да и Ульяна улыбалась во весь рот, пересказывая Плаве, что случилось около церкви в прошедшее воскресенье.

– Ну так, две вдовицы, Анфиска и Глашка, подружки закадычные, после службы подошли к Филимону, скромно так… Поклонились, глаза в землю… сами ро-обкие, говорят тихо. Спрашивают наставника, не может ли он им, сиротам, подсобить: по хозяйству мужские руки позарез надобны, а почитай все мужи с сотней ушли… Ну нету в селе ни одного рукастого, – с растерянным видом развела руками Ульяна, передразнивая кого-то.

– И что Филимон? – заинтересовалась Анна.

Они с Ариной этого разговора не наблюдали, занятые с девицами и их матерями.

– А что он? Пригорюнился, дескать, не помощник я вам, бабоньки, стар да немощен, не разогнусь никак… Куда уж мне по хозяйству…

– Ага, ну я прям чуть не разрыдалась, – не выдержала и вмешалась Верка. – Бе-э-эдненький… А у самого глаз блестит… Вот же хрыч старый!

– Глашка на это аж руками замахала: да что ты, дядька Филимон, да разве ж мы не понимаем, и в мыслях не было тебя самого трудить! Нам бы кого из отроков, да хоть бы и вот этих, постарше да посильнее, – и указывает на двоих наших парней. И не прыщавые они уже почитай, – добавила Ульяна, хмыкнув. – Дескать, дело им как раз под силу, да там и работы-то не так много, быстро управятся. Это нам, бабам, несподручно, а отрокам что – они молодые, ловкие, вон каких молодцов ты, дядька Филимон, выучил!

– Угу, и все так робко, глаз от земли не поднимают… Ну прям скромницы первостатейные! – Вея покрутила головой, непонятно – осуждая расторопных вдов или восхищаясь ими. – Мне потом на лисовиновской усадьбе бабы все уши прожужжали; в мелочах обсказывали, которая что говорила да как выглядела. И то усмотрели, чего и вовсе не было, вертихвостки.

– И как, помог Филимон?

– Ой, Плава, а то ты его не знаешь?! Проникся, старый охальник! Усы подкрутил, отроков оглядел – а те аж дыхание затаили, паршивцы… – опять встряла Верка, да Ульяна и не возражала, ибо рассказывала Говоруха всегда занятно. Ну кроме тех случаев, когда поминала своих снох. – Покосился на баб и велел тем, на кого они указали, сделать, что их попросят, да чтобы к отъезду не опоздали. Бабоньки немедля подхватились да чуть ли не бегом помчались, парни еле за ними поспевали.

– Ну торопиться-то они торопились, но на Продьку обернуться успели да чуть не в голос засмеялись, – дополнила рассказ Вея. – А она стоит, им вслед пялится, ну прям березка по весне.

– Да она разве ж стройная? Вы же говорили, что она того… в теле… – удивилась Плава.

– Не-е, не стройная – такая же зеленая!

– А мамаши, у кого дочки на выданье, и вовсе что твоя роща в грозу: мало того что позеленели, так и загудели еще…

«Ой шустры бабоньки, ничего не скажешь. И не мне их судить, вон сколько в Ратном вдов молодых. Бог весть, какие у них мужья были, может, и не успели их толком узнать, как потеряли… Не все же себя похоронить заживо готовы, как я тогда, после смерти Фомы… Только ведь и мою боль время исцелило, кто знает, что бы дальше сталось, не встреть я Андрея? Жизнь она ведь все равно своего требует… А так и они довольны, и мужей у соседок в грех не вводят…

И Продьку они знатно уели, молодцы! Нашла на кого глаз положить! Вот дура – с Анной тягаться вздумала! Потому и осталась ни с чем… А ты не наглей! Ну и остальным урок: бабьи-то дела не таской, а лаской гораздо быстрее решаются».


Шутки шутками, но ситуация с женихами в Ратном в самом деле сложилась аховая. Причем сложилась уже давно. Не первый год матери девок на выданье ломали головы, где бы найти мужа для дочки, ибо постоянные походы и стычки регулярно прореживали мужскую часть села. Иных девиц, вполне даже и завидных по ратнинским меркам невест, уже и вековухами примерялись называть, а женихи им все не находились.

Нет, отроки, конечно, в селе исправно подрастали и женились. Вот только за много лет жизни тесным сообществом во враждебном окружении семьи перероднились, и теперь, чтобы подобрать новую пару, да так, чтобы молодые не приходились друг другу хотя бы близкой родней, родители перебирали не один вариант. А их-то как раз и не хватало.

Выдавать же дочек не за ратнинских, а за лесовиков-язычников… Даже и думать-то о таком невместно, не то что вслух произнести! В другие христианские поселения? Ну из семей обозников можно, а ратникам вроде бы и зазорно: воинские семьи ставили себя очень высоко, простые поселяне, даже и зажиточные, им не ровня.

С парнями-то легче, им не только из христианских селищ можно жену взять, а даже и из языческих – подсоблял обычай лесовиков уводом брать, а вот с девицами на выданье прямо беда. Оттого-то в свое время и смотрели волчицами матери созревших девиц на жен, привезенных сначала Корнеем, а потом Фролом из Турова: такие женихи пропали! Была надежда на Лавра, так и тот себе лесовичку скрал! Но вот подоспели младшие Лисовины: Демьян, Кузьма и самый сладкий кусок – Михайла. Два поколения женились на чужачках, так что теперь совсем уж близкого родства можно не опасаться.

Сборы ратников в поход – пустяки и игрушки по сравнению с тем, как ратнинские матери готовились к схваткам за женихов с воеводского подворья! Еще вроде и не началось ничего, еще ждать два-три года, а девки уже подкованы, взнузданы, оседланы и бьют копытами. Да и попробуй тут не бить, если матери не просто гремят боевым железом, а уже обмениваются ударами! Каждая в одиночку против всех, каждая безжалостна и беспощадна, и для каждой в этой войне нет правил и запретных приемов!

Для тех же мамаш, которые не осмеливались или по положению своему не могли замахиваться так высоко, Господь свой подарок припас: сотню с лишним отроков, никак не связанных родством с ратнинцами. Не иначе Божья благодать осенила старого Корнея, когда он сподобился возродить Младшую стражу! Именно так считали про себя многие потенциальные тещи, рассматривая по воскресеньям ладных да статных отроков, что в боевом доспехе сопровождали на службу девиц из крепости. Конечно, само присутствие этих выскочек ратнинским девкам настроение портило, но их матери на такие пустяки внимания не обращали. Все прекрасно знали, что Анька Лисовиниха, неизвестно с какого перепугу называвшаяся боярыней, готовит этих лесовичек (подумаешь, родня, седьмая вода на киселе, а не родня!) замуж в Туров. Ну вот и пусть их учит – ратнинским невестам больше женихов достанется! В Турове, чай, и своих девиц хватает, кому там эти сдались… Прокатаются только туда-обратно зазря, спесь с Аньки собьют, все польза. Вот тогда и посмотрим, какая она там боярыня. А мы-то не гордые, пока они не спохватились да о туровских женихах мечтают, этих приберем.

Такие или очень похожие мысли приходили в голову не одной ратнинской бабе. Приходили и поселялись прочно, хуже иного сорняка – никакими силами не вытащить. Но не все и не сразу сообразили, какие перспективы перед девками открываются, иные мамаши и рожи кривили – куда там Бурею! Приблуды, понимаешь ли, им не нравятся! Неизвестно какого роду-племени, вишь, женихи! Да какая разница, раз теперь при воинском деле состоят?! Все остальные соображения тускнели перед извечным женским стремлением к продолжению и укреплению рода.

Те мужья, которые неосторожно попытались высказать свои возражения (дескать, никогда не принимали в сотню со стороны, да и отдаст ли Корней своих волчат в примаки?), быстро пожалели о своей опрометчивости. Ибо неизвестно кем и когда пущенный слух о том, что на посаде около крепости уже ставят усадьбы для семейных, укоренился в бабьих умах моментально, и многие мамаши не сомневались, что дочка, выйдя замуж, поселится неподалеку. Возражения мужей воспринимались при этом как личное оскорбление и помехи для счастья дитятка. Со всеми вытекающими последствиями.

Нет, ну в самом деле: семью отрока, погибшего при подавлении бунта в Ратном, хозяйством наделили? Наделили! Усадьбы для семей наставников Младшей стражи строят? Строят! А какую долю Корней выделил Андрюхе? Да все Ратное гудело, обсуждая размеры этой доли! Правда, справедливости ради стоит заметить, что основывались эти слухи по большей части на возмущенных рассказах новой, куньевской родни Лисовинов, а не на конкретных фактах, но когда это отсутствие точных сведений мешало перемывать косточки и мечтать о лучшей доле для детей? А своя голова на что?

Так что большинство заинтересованных глаз каждое воскресенье внимательнейшим образом следило за кандидатами в мужья и зятья, во всех подробностях рассматривая их и придирчиво оценивая. А уж когда по селу прокатился слух, что сопровождают боярыню и девок только наилучшие отроки, заслужившие это право в жестоком соперничестве с остальными, бабье любопытство и вовсе ключом забило! Старших женщин, естественно, больше интересовало здоровье и сноровка (в том числе и воинская) потенциальных зятьев, ибо чем лучше воин, тем больше добыча, тем богаче живет его семья. Девицы же, как им и положено, предавались мечтаниям, и матери им в том не препятствовали (когда и помечтать, как не в девичестве!), только следили, чтобы самые резвые не слишком уж спешили претворять мечты в явь. Хотя не так уж и редко приходилось прикрывать глаза на резвость дочек, если их выбор совпадал с родительским; невелика беда, коли и родит в девках, но зато уж тогда жених точно не отвертится – с этим дело обстояло строго.


Ох уж эти девичьи мечты! Если бы мужи да отроки знали, какие мысли крутятся в головках, пока глазки стреляют, а пальцы перебирают косу! Самое интересное, что если бы кто вздумал расспрашивать девок, о чем они мечтают, то вряд ли бы услышал что-то вразумительное. Большинство сельчанок твердо стояло на земле и особо мыслями не воспаряло, твердо зная, что замуж выходят, потому что «надо», потому что в противном случае проживут жизнь девками-вековухами, никому не нужными и никакого веса в семье не имеющими. А когда состарятся, чужие матери судьбой таких неудачниц-дочек станут стращать: «Смотри, и ты пустоцветом останешься!»

С другой стороны, многодетная мать, а если повезет, то и большуха уважением пользовались немалым, порой и не только в женской среде. В редкой семье бабы не вспоминали с сожалением про Добродею: «Рано померла». И растолковывали девчонкам, что мудрую старуху, бывало, и воины слушались. И воспитывались новые поколения невест в твердой уверенности, что нет завидней доли, чем родить и вырастить как можно больше детей, чтобы род процветал и богател. Больше детей – больше почета и уважения, значит, не зря жизнь прожила. Ну и к старости в одиночестве не мыкаться, само собой.

Но несмотря на все эти, усвоенные с самого раннего детства, вполне практичные соображения, нет-нет да и замирали девичьи сердца в ожидании чего-то такого… волнующего… непонятно чего, но сладкого. Хоть и знали прекрасно, что выйдут замуж за односельчанина, а то и вообще ближайшего соседа, но мечтали порой о чудесном витязе на сказочном коне… Вот проедет он мимо, увидит девицу-красу, подхватит на седло и повезет с собой… далеко-далеко. И все. На дальнейшее, как правило, воображения (или, скорее, жизненного опыта) не хватало.

Но витязи – они где-то там, за морями, за долами, никто их и не видел-то воочию, а тут вдруг будто сказка сбылась: почитай такие же, в блестящих кольчугах, нарядные – отроки Младшей стражи. Вот они, рядышком. Стоишь за калиткой и не насмотришься! Выбирай любого, кто по сердцу придется. Что у старших на этих отроков свои виды, девицам и в голову не приходило, а если бы и пришло, то все равно не помешало бы делить парней, кому какой достанется.

Вот тут начинались сложности. Кто ж с самого начала знал, что они такими соколами в крепости обернутся? Пока те отроки в Ратном обретались, на них никто и не смотрел – мало ли холопов в Куньем захватили, вот еще, запоминать их! А сейчас…

Во-первых, почему-то почитай каждое воскресенье новые приезжают, не успеешь их толком разглядеть, не то что словом перемолвиться, а они уже обратно в свою крепость уезжают и неизвестно, когда вернутся. И имя не узнаешь – про кого в другой раз спрашивать-то? Да и у кого? У этих лисовиновских задавак – Аньки с Машкой, что ли? Вот еще, кланяться им! Или у Млавы? Да что она там расскажет, толстуха несчастная, только и может, что жрать! Вот и приходилось ловить отголоски слухов да выпытывать, словно невзначай, у оставшихся в лисовиновской усадьбе молодух или младших девчонок, тем более что у многих из них родня в крепости тоже обретается. Но и это не мед: что девки, что бабы все как одна вредные, языкатые, даром что из милости в род приняты, а туда же! Носы задирают, друг с дружкой перешептываются да знай себе хихикают! У-у, змеищи!

Во-вторых, раз за разом оказывалось, что один и тот же отрок неизвестно почему приглянулся сразу нескольким девкам! Господи, Пресвятая Богородица, что тут начиналось! Хорошо, девицы волос не закрывают, за косы друг друга таскать сподручно – кто больнее дернет. Пусть отроки боевым оружием хвалятся – у девок свое есть, не такое заметное, но в драке незаменимое: почитай, у каждой в кисти пояса пряслице спрятано. Невелик камушек, но с размаху ка-ак ударишь им сопернице промеж глаз… а потом за косу да об тын! Матери за такими девичьими потасовками следили сурово: не приведи господи, в раж войдут, покалечат друг друга, а ведь им, дурехам, рожать! Совсем драться, конечно, не запрещали: в Ратном издавна воинский дух ценился, и боевитых девок замуж брали охотнее, чем тихих скромниц. Другое дело, что счастливой семейной жизни это не обещало. А у какой бабы она, жизнь эта, легка да сладка? Да и у мужей порой тоже не проще: берут-то замуж бабу, а получают божью кару.


У матерей же своей головной боли хватало: отроки-то не сами по себе приезжали! Они в той крепости под рукой Аньки Лисовинихи обретаются. Она там большухой, значит, с ней и вести предварительный разговор – иначе никак! А ведь она, змея туровская, наверняка все обиды помнит; в свое время ратнинские кумушки немало ей крови попортили. И зачем, спрашивается, тогда усердствовали? Вот и отдувайся теперь за давнишнее злоязычие, ломай голову, когда просто улыбнуться, а когда и о подношении пора задуматься. И никуда ведь не денешься, жених дочке нужен, да не абы какой, а справный. Потому и кланялись бабоньки Анне, и улыбались ласково (а у самих от той ласки скулы сводило), и говорили приветливо.

Анна цену этой приветливости прекрасно знала, но обычай ломать не собиралась; в конце концов, не она к ним на поклон шла, а они к ней. Вот и пусть кланяются. Ну и она в ответ… нет, не кланялась – боярыне не пристало, но с достоинством кивала; иным и улыбалась. А бабы потом подолгу спорили, из вредности Анька улыбнулась или с каким другим смыслом. Каждая, как водится, свое доказывала, свою выгоду видела.

Мало ратнинским бабам лисовиновской боярыни, так угораздило Корнея еще бояр наплодить. Ну какой из Лехи Рябого боярин, скажите на милость? А из Игната? Ладно бы еще Лука – так заговорит, не только боярином его признаешь, а и воеводой назовешь, лишь бы умолк. А ведь у каждого из них свои боярыни есть с боярышнями, чтоб их… Им теперь с простыми ратниками родниться не с руки, они выше нос задирают. А выше в Ратном – только Корней со своим выводком. Правда, внуки его всем этим новоявленным боярам родней приходятся, а жаль! Забрали бы себе этих внучков, во главе с Бешеным, так нет – на крестников Корнеевых нацелились, а это уже совсем другая песня! Мальчишки хоть и приблуды туровские, но сотник понапрасну в род не примет; выходит, виды на парней имеет.

Ну, приблуды или нет – это для мужей причина весомая, для баб же самое главное: никому в Ратном эти отроки родней не приходятся, кровь в них свежая, сторонняя! Значит, и волноваться надо только из-за того, чтобы никто парней из-под носа не увел. Две ближайшие лисовиновские соседки чуть не насмерть переругались, когда оказалось, что их дочки обе положили глаз на Роську. И чего они в нем нашли? Сам-то он о таком «счастье» и не подозревал, на службах аж светился, из церкви выходил благостный, умиротворенный… То-то девки таяли!

Красавец Артемий, напротив, не терялся, подмигивал всем подряд, с самыми смелыми перешучивался, но… и только. Осторожен, поганец, никому его на сеновал заманить не удалось, хоть и пытались не раз. Учен уже, не иначе. Но и драк из-за него случалось чуть ли не больше, чем из-за всех прочих вместе взятых…

Вечно строгий Дмитрий, по всему видать – из потомственных воинов, ратнинским кумушкам особенно по сердцу пришелся, да и мужи его от остальных лисовиновских крестников отличали. Что он по дуре Аньке сохнет, никого особо не заботило – родня по крещению, все равно жениться не сможет, а об остальном пусть у ее матери голова болит. Глава рода прикажет – женится как миленький.

Некоторую настороженность у бабьего общества вызывал четвертый из приемышей – Матвей. Мало того что парень явно чем-то в жизни ушибленный (как оно потом аукнется?), так еще и у Настены обретается, вроде как приемный сын. А с лекаркой шутки плохи: попадешься ей не с тем вопросом под горячую руку, не приведи господи, заворожит, с нее станется. С другой стороны, лекарское ремесло в Ратном бо-ольшим уважением пользовалось, такой зять в любой семье к месту. Лекарю же в бой не ходить, значит, при обозе ему обретаться; вот жены обозников и зашевелились. До сих пор им такие сладкие куски не обламывались, а тут мало ли… Им своих дочерей тоже как-то пристраивать надобно.

К Настене подкатывались не только из-за Матвея. Наиболее предприимчивые обозницы здраво прикинули свои возможности и решили, что к лисовиновской родне лучше и не моститься – не по чину, но, когда прошел слух, что в крепости появилось еще множество совершенно чужих парней, вот тут бабоньки всерьез задумались. Уж как там они между собой договорились, доподлинно неизвестно, но только как-то раз застала Настена у одного из колодцев собравшихся тесным кружком обозниц. Или это они ее там подкараулили? Ну да не суть.

Страшен воин, готовый на все, умелый, опытный, беспощадный, но многократно страшнее мать, нацелившаяся на поиски жениха для своей кровиночки. Смертельно опасно для сколь угодно сильного воина, если противник уворачивается и удар приходится в пустоту, но неописуемо и невообразимо чувство матери, когда вдруг сотня… Сотня!!! Даже чуть больше сотни отроков! Крещеных! Будущих ратников!! Выученных так, что выживут в первых боях – если не все, то большинство!

Но как узнать, который лучше? Ведь ничегошеньки ни про родню, ни про характер, ни про то, что нравится, что не нравится, ни про остальное, такое важное – да что там, наиважнейшее! – неизвестно. Господи, за что муки такие?!

С опасливыми заходами, издалека, чтобы, не приведи господи, не разгневать лекарку неосторожным словом, бабоньки принялись выпытывать, а не сможет ли она предупредить их, нет ли у кого из тех чужих отроков какой тайной хвори? Лекарка успокоила их по-своему:

– Больного отличу, а вот наверняка сказать, что во всем здоров, никто не сможет. Тут надобно про родню все знать.

Пришлось озадаченным матерям утешаться самостоятельно:

– Уж совсем-то негодящих Великая Волхва не прислала бы, бабоньки. Она-то наверняка знает.

– Да и женить их не завтра… наставники-то присмотрятся, кто на что горазд.

– А что нам наставники? Ты, что ли, пойдешь Филимона допытывать? Или вон Прокопа? Он тебе попытает… крюком своим.

– Макара разве что.

– Ох, нет, бабы, только не Макара!

– А чем он тебе не угодил? Мне мой сказывал – с понятием он, хоть и бывший ратник. Нос никогда не драл.

– Да я ничего про него самого и не говорю. Ты лучше про его бабу вспомни!

– Ойййй… Язык, что шило, глаз, аки наконечник бронебойный, а норов… убить, оживить и еще раз убить…

– И все равно мало, Говоруху так просто не укатаешь! Снохи ее до сих пор своему счастью не верят, что она в крепость эту перебралась.

– Да толку-то, что перебралась, – все равно их в покое не оставляет. Как приедет, так и норовит пыль в глаза пустить да уколоть побольнее. И не спроси ее ни о чем – такого наговорит!

И в самом деле, переселившись в крепость, Верка в самый краткий срок прониклась ревностным отношением ко всему, что происходило в Академии и вокруг нее, словно жила там с рождения. Приезжая в воскресенье на службу в церковь, просто не могла не улучить время дойти до колодца, хоть и без дела, да пошуметь там с бабами в свое удовольствие. Всякое отличие крепостного порядка от привычного быта Ратного преподносилось ею в сопровождении неизменного полупрезрительного комментария: «У нас-то в крепости все с самого начала продумано, не то что тут у вас… как придется!»

Бабы, само собой, молча это слушать не могли, и из таких рассказов неизменно вырастал громкий и продолжительный скандал. Особенно если при этом присутствовали ненавистные снохи – жены Макаровых братьев. С ними жена «господина наставника» тем паче не церемонилась. Одна из них как-то брякнула в перебранке, что Верка-де губы раскатала жениха своей Любаве хоть так найти: тут никто не возьмет, так, может, там подберут. Верка в ответ, не растерявшись, охотно согласилась:

– А что ж? И возьмут! Мала еще, да пригожа. И в обучении теперь как дочь наставника. Из таких, как моя Любава, жен отрокам в первую очередь приискивать и станут, это не ваши кулемы! Я женихов-то еще перебирать буду, Макарушка-то их всех в деле посмотрит да оценит глазом воинским; кто чего стоит, определит. Нам негодные да трусы в родню не надобны! Девицы-то из десятка, что боярыня Анна Павловна с наставницей Ариной в Академии обучают, замуж в Туров пойдут, а парней надо женить? Надо! Только не на первых попавшихся. И решать это Лисовинам.

Буйное Веркино воображение с каждым приездом подсказывало ей все новые и новые потрясающие подробности:

– А Михайла-то сказывал: кто женится, как велено, ему Академия и дом справит, и хозяйством поможет обзавестись. Место на посаде самим выбирать позволит. И у первенца непременно кто-нибудь из Лисовинов крестным отцом будет, чтобы, значит, породниться. Уж такую семью всяко не оставят! Да и потом, когда выучатся отроки, каждого справой наделят, да конем, да еще чем пожалуют непременно. Корней Агеич прямо так перед строем и пообещал. Он-то давно этим озаботился, как он им отца вместо.

Только упреждал, чтобы с перебором себе жен выискивали и прежде с боярыней Анной Павловной да с ним советовались: не каждую ратнинскую дуру там примут. Уж лучше откуда из похода привезти, не раз еще случаи подвернутся. Али в том же Турове присмотреть себе девок справных, чтоб грамотные были! Вот так! – беззастенчиво врала Верка, нагнетая нешуточные страсти.

И хоть ее вечная соперница Варвара не удержалась, выказалась, дескать, кому они, те приблуды, нужны, но слова ее на этот раз звучали не слишком уверенно – у самой-то старшая дочка Дуняша, считай, на выданье, а сговоренного жениха пока нет.


Заполучить любого из Лисовинов в крестные – это да-а… Да за такое половина баб в Ратном готова если не сама удавиться, то соперниц удавить запросто. Господи-и-и!!! Да как же страсти такие в себе удержать? Разорвет же пополам на двенадцать кусков мимо шва! На ком душу-то отвести? Так вот же он, ирод, кобель блудливый, сидит, ложкой машет, и в мыслях нет, как его жена насмерть бьется! Ну погоди, радость ты моя ненаглядная, сейчас я тебе остатки прически-то…

Тяжкие и грозные времена надвигались на мужскую половину с неотвратимостью морового поветрия, лесного пожара или наводнения. Кто-то из отцов заневестившихся девок только предчувствовал грядущие испытания, а кто-то уже и успел получить первые удары. Недаром так споро и радостно собирались иные ратники и обозники в поход за болото! Да лучше уж на войну, чем так…

Сколько языков бабы оббили, завидуя непутящему обознику Илье – балагуру и выпивохе! Обменялся крестами с раненым пацаном (небось тот не в себе был!), а теперь нате вам – обозный старшина Младшей стражи! И как только Бурей такое стерпел?! Ох, чтой-то будет!.. Вот обозницы и надеялись – а вдруг и им счастье улыбнется?

– Да ладно вам, бабы, Илья хоть и трепло, но не вредный. И раненые у него всегда как у Христа за пазухой. Корней-то небось не зря внука к нему в сани устроил.

– И не похваляется он, не чинится. Всегда на телегу готов подсадить да подвезти, будто и не старшина.

– Во-во! Гурьяна Драного, поди, не допросишься, хоть сам такой же обозник, как и наши! И Лизка его вечно с синяками, а Илья свою Ульяну ни разу пальцем не тронул, даже когда и пил.

– Ага. Или вон Оська Ботало… – Бабы дружно хихикали, вспоминая неугомонного болтуна и бабника. Зацепишься с ним языком или, не приведи господь, подвезет на своей телеге – считай, скандал с мужем обеспечен. И свекровь с потрохами сожрет.

– Не-э, бабоньки, точно вам говорю – Ульяну просить надо. Она своя, обозная, не то что эта Говоруха. Макар, как его покалечило, хоть и ходил с обозом, а баба его все равно вечно нос задирала, дескать, из ратников они.

– Это ты верно говоришь. Ульяна баба добросердечная, с понятием насчет материнских тревог. Она и про отроков все что надо приметит и нам расскажет…

Вот так и стали Верка и Ульяна для ратнинских матерей основными источниками необходимых сведений о возможных женихах. К Анне-то с такими вопросами, понятное дело, бабоньки пока опасались соваться: а ну как сразу надежды лишит? Нет уж, лучше для начала разузнать все в подробностях, вызнать, кто там из отроков пока не пристроен, а там уж и сговариваться можно.


Разговор на посиделках тек самым причудливым образом: то без всякой связи перескакивал с одного на другое, то кружился вокруг какого-то события до тех пор, пока его разве что не оближут со всех сторон. Бывало, и молча сидели – оказывается, это так здорово, когда можно посидеть и помолчать всем вместе. Есть о чем. Порой в такие мгновения вспоминалось что-то, ускользавшее от внимания в ежедневной суете и суматохе, всплывало на свет божий и оказывалось важнее всех остальных дел.

– Знаете, бабоньки, а у меня все из ума не идет то, что Филимон давеча говорил… – Анна откинулась на лавке, прислонилась затылком к стене и сидела с закрытыми глазами.

– И чего он? – встрепенулась Верка.

«Ну что за баба! Она хоть когда отдыхает или нет? Глухая ночь на дворе, а ей все неймется…»

– Ну Филимона грех не послушать, – откликнулась Ульяна. – Илья сказывал, он не глупее сотника или старосты нашего, только помягше малость. Ну и не лезет никогда со своими советами, коли не спрашивают. Это он здесь развернулся.

– Жалко только его – больной весь, скрюченный, иной раз и ходит-то еле-еле. А посидит на лавочке, погреет спину о нагретые бревна, и опять глаз горит, – Плава поставила на стол очередной кувшин со взваром и опять устроилась на скамье. – Видно, что человек на свое место попал – как для него создано.

«А что, может, и создано… Корней Агеич сюда и не показывается, почитай староста только один раз приезжал. Неужто без пригляду крепость оставили? Ох непохоже… Как раз для старого воина дело…»

– Ну так чего Филимон-то? – напомнила Ульяна.

– Да разговор у нас с ним зашел… про то, как раненых подбадривать надо. – Анна открыла глаза, оглядела сидящих вокруг нее баб и с серьезным видом продолжила: – Он мне присоветовал чуть позже, когда очухаются они с дороги, девиц к ним подпустить…

– Это чего он, старый хрен, удумал?! – Верка немедленно уткнула кулаки в бока и начала приподниматься, но Анна досадливо оборвала:

– Да сядь ты! Дослушай сначала!

– И правда, Вер, не кипятись! Филимон зря не скажет, – Ульяна ухватила Верку за рукав и потянула вниз. – Дай договорить. Так чего он, Анна Павловна?

– Присоветовал, значит, мне Филимон напускать на раненых наших девок – в новых нарядах, – Анна укоризненно глянула на Верку, – да с наказом глупости всякие говорить. От боли и тяжелых мыслей отвлекать, зубы им заговаривать.

– Ну-у, вообще-то оно и в самом деле… – Выражение озадаченного лица Ульяны, слова, сам голос настолько напоминали Илью, что казалось, вот-вот она потянется бороду чесать. – Чтобы стаю девок в горницу к раненому запускали, я никогда не слыхала, а так… в каждой семье по-своему за ранеными ходят… И веселить приходится, и чушь нести… иного и разозлить полезно… Лучше пусть на кого другого злится, чем себя жалеет не в меру.

– Ну а ты чего ему на это ответила, а?

«Ух ты… Это ж мне надо продумать, как девкам объяснить, чтоб все ладно вышло. Такое на их разумение не оставишь – суета начнется, бестолковщина, вначале и растеряются запросто и только друг на дружку коситься станут… Научить их, как себя вести, чтобы само собой получалось».

– Сказала, через день-другой, как можно будет, непременно так и поступим. Да не в этом дело, меня другое в его словах зацепило. Он много чего говорил, про разницу между отроками и девицами…

– Тоже мне новости! – буркнула себе под нос Верка. Анна, не обращая на нее внимания, продолжила:

– Дескать, вернулись отроки из-за болота совсем другими, потому как познали что-то, что и словами описать нельзя: страх, кровь, смерть – своих и врагов… А девицы про то и не ведают. Потому и пролегла между ними межа, которую не переступить… Ну и еще, дескать, надо нам растолковать девкам про нашу, бабью грань жизни. Заковыристо говорил, конечно, я не все запомнила, но суть, кажется, ухватила.

– Эк его понесло! – Неугомонная Верка неодобрительно покрутила головой.

– Ну да, любят мужи словеса красивые, – перебила ее Вея. – Нагородят семь верст до небес, а станешь разбираться… Батюшка покойный тоже, бывало, как начнет говорить – ну прям звери лютые в Ратном собрались, а копнешь чуток поглубже… А-а, да что там! – Она махнула рукой и замолкла.

– Никогда я не слышала, чтобы муж так про… – Арина замялась, подыскивая подходящее слово, чтобы высказать то, что еще во время разговора с Филимоном ее поразило. – Ну про бабью сторону жизни, что ли, говорил.

– Неонила, покойная жена его, – пояснила Ульяна для чужих в Ратном Веи, Арины и Плавы, – не раз хвастала, что лучшего мужа и не сыскать: ни разу пальцем не тронул, ни разу на сторону не глянул; и родных, и приемных детей людьми вырастил.

«Да-а… Хоть мужская и женская стороны жизни рука об руку идут, но каждый их со своего бока видит и чувствует. А отроки с девицами тем более друг друга не понимают: в юности даже в голову не приходит, насколько они разнятся… Вон Филимон прошел через испытания в молодости, познал бабью жизнь изнутри, выходит, оттого и баб теперь лучше понимает? А сам при этом ничуть не обабился… Значит ли, что и баба, пройдя через мужское испытание, сумеет мужей лучше понимать, не теряя свою бабью сущность? Может, и я так смогу, после того как сама через смерть и убийство прошла?»

– Правильно ты, Арина, сказала про бабью сторону жизни, – вернулась к разговору Анна. – Вот я и думаю: Филимон-то говорил про то, что сейчас, после боев и ранений, отроки в мужскую жизнь входят, а девки в бабью – после проводов, ожидания… после встречи с ранеными… после плача по погибшим.

– Много мужи про это знают! – фыркнула Верка. – Спроси кого, так небось любой скажет, что бабами они нас делают… А без них ну прям никак!

– Конечно, все мы бабами после свадьбы становимся, – чинно продолжила Анна, но Верка и тут не смогла промолчать:

– Па-адумаешь, свадьба… Сеновалов на всех хватает…

– Ну девичество потерять – дело нехитрое, да не самое важное. Это только один, даже и не первый шажок в женский мир… так, телесное изменение. Главные же перемены вот тут и тут. – Вея постучала согнутым пальцем по лбу и левой стороне груди. Бывает, иная и родит, а матерью не станет… Не дано!

– Только вот даются все изменения не просто, – тихо, как будто про себя проговорила Арина, все еще обдумывая ту мысль, что ей в голову пришла. – И начинаются с боли и крови рождения, а потом боль почти каждый шаг сопровождает… телесная либо душевная – неважно.

– Да и кровь тоже… частенько, – согласилась с ней Вея. Помолчала, а потом повернулась к задумавшейся Анне. – У нас рассказывали про давний обычай… Раньше считалось, что девка, чтобы бабой стать, должна прежде испытание пройти. Ну как отроков в воины готовили, испытывали где-то на капищах, так и девиц перед замужеством старухи в лес уводили. И пока они те испытания благополучно не проходили, невестами не считалась. И не шить-готовить, а иное что-то, да не простое, не каждая могла осилить, бывало, что отвергали после этого девку, а то и убивали. Но это в совсем давние времена, потом-то помягче стали обходиться, но замуж таких не брали, так пустоцветом и оставалась до старости, а коли случалось, что рожала, так дите родня забирала, ибо считалась не годна к материнству.

Так что правильно Филимон сказал: наши девки на бабью дорожку уже вступили. Только зря он говорит, что первый шаг в женский мир девчонки только-только сделали! Они все уже столько пережили и столько потеряли, что этим, – Вея кивнула в сторону двери, – в их глуши и не снилось. Ты уж прости, Анна, но то, что ваши ратники с Куньим сотворили, и поживших баб ломает.

«Ох ты, ведь и Вея через то же прошла, о чем мне тогда Плава рассказывала! Да уж… весь не пощадили, и самих в полон угнали – такое не забудется. Конечно, сейчас для них оно вроде и неплохо обернулось, а какие раны на сердце остались? Хотя… Ничто даром не дается и не проходит бесследно. Надо думать, и Ратное с тех пор переменилось… К лучшему или худшему – бог весть».

– Каждой женщине своя доля испытаний отмеряна, – примирительно сказала боярыня, будто отвечая на Аринины мысли. – Но если хватит сил не испугаться, вынести то, что нам Господь посылает, то и награда может быть велика.

– А не хватит духа все вынести, так и не жалуйся потом, что жизнь не задалась, – подхватила Арина. – Бабка мне говорила, что боль и девственная кровь сродни той первой крови, когда пуповину обрезают. Это не жертва и не плата, а лишь напоминание нам, что все ценное в жизни даром не дается.

– Вот-вот! – оживилась Верка. – Я давеча так и сказала Акулине с Клавкой: хотите и ежа родить, и в девках остаться? Теперь и нечего мне тут ныть – «Везет тебе…» Тому везет, кто сам едет! Ага! А то разнылись они…

– Выходит, они с тебя начали, – понимающе хмыкнула Ульяна. – То-то они ко мне подкатывались, выспрашивали про наше житье да про то, как мужья тут устроены… – И пояснила для недоумевающих Арины и Плавы с Веей. – Это Тита с Прокопом жены. Все примериваются, как им – перебираться в крепость или погодить… Боязно.

– Боязно им, вишь! – возмутилась Верка. – То-то и оно, что боязно! Ну так я им и сказала: давно собрались бы да приехали. А они губы поджали: «Хорошо тебе – приехали… Вам-то с Макаром дом уже готов!» – скривилась она, передразнивая слезливо-завистливые причитания неведомых Арине баб. – Ага! Мне завсегда лучше всех! Ну я им и выдала! А вам, говорю, кто мешал? Мы с Ульяной небось на телегу погрузили, что поместилось, да и поехали к мужьям без долгих разговоров! Вея вовсе добралась, когда Стерва унесло невесть куда – что, ей не страшно, что ли? Сами же мне в спину шушукались тогда: поди, под телегой ночевать придется либо с отроками в одной землянке!

Мы с Макаром до сих пор без своего угла перебиваемся, он в казарме, я в девичьей! Зато мы здесь вместе! У меня телега со скарбом так и стоит под навесом! Что ж мне теперь, удавиться, что ли? Зато и дом нам в числе первых… А они приехать боятся, вишь ты! Бросили мужей на чужих баб и сидят там, как смолой юбки намазали! И еще завидуют мне, что дом нам первее их, да что в поле не убиваюсь. Мало я здесь с починкой на всю ораву уламываюсь? Что ж им-то тогда в этот мед боязно?

– Ну жизнь менять завсегда боязно, да еще вот так резко, – вздохнула Ульяна. – Я ведь тоже перед переездом три ночи не спала, все переживала – как тут и что…

– Так и мне боязно! – Верка всплеснула руками. – Кто ж говорит, что нет? И посейчас боюсь! Но переехали же, решились. Зато теперь и сливки нам, а уж кто после – объедочки… Вот так оно всегда и во всем. Я им это и объяснила: ничего даром не дается, за все расплатиться чем-то надобно. А не хватает духа… ну ной… толку-то? Ни нытьем, ни карканьем жизни не поправишь. Ты свое дело делай потихоньку – оно и сладится.

– Да они бабы-то неплохие… – Ульяна покачала головой. – Вот увидишь, переедут непременно, и тут к месту придутся. И Акулина, хоть и ныть горазда, а тоже не белоручка – обвыкнется… Страда уже почитай закончилась – куда им деваться?

– Да теперь-то уж непременно переедут! – неожиданно заржала Верка. – Бегом прибегут, вот увидишь! Уж я их так обнадежила, так обнадежила…

– Чего ты еще отчудила? – вскинула брови Анна, а остальные с любопытством воззрились на Верку, не сомневаясь, что неспроста она так заливается.

– Да чего я? – отдышавшись, она состроила невинную физиономию, но не удержалась и снова захохотала. – Говорю им: а вы, бабоньки, можете и не спешить, чего уж теперь? Мужи ваши присмотрены да ухожены, Плава их кормит, Ульяна обстирывает, я – если что зашить, а остальное… В крепости холопок молодых да пригожих мно-о-ого… А вот еще скоро молодухи лисовиновские приедут, Анне Павловне в помощь, те и вовсе пропасть не дадут! Ох они подхватились-то! Не иначе прямо от колодца и рванули добро собирать…

– Ну ловка! – отсмеявшись, восхитилась Анна. – Похоже, и впрямь скоро пожалуют… Вот и ладно, и им дело сыщется. А пока… – Она задумалась, оценивающе глядя на своих ратнинских помощниц. – Значит, так, бабоньки. Есть у меня для вас важное поручение.

Верка с Ульяной переглянулись, недоуменно пожали плечами и уставились на боярыню.

– Посмеялись мы с вами про жениховство-то, а ведь и впрямь пора на будущее присматриваться к ратнинским девкам. Обнадеживать их пока рано, но самим прикинуть уже не мешает: у кого в роду бабы плодовитые, кто в родне чем болел… Ну это я у Настены… Не белоручки ли, какого нрава… В общем, все, что сами знаете и что выспросить сможете.

От нового поручения Верка пришла в такой восторг, что ее еле угомонили: – Да я!.. Да будь в надеже! Всех переберем, самых справных невест сыщем! Не сомневайся даже!

«Ей волю дай – она и сама сутками спать не будет, и нам не даст! Вот только не присочинила бы лишку… Ну да Анна ее лучше меня знает, разберется. А Ульяна-то почему притихла? У нее ведь тоже сыновья, их рано или поздно женить все равно придется…»

Анна, видимо, тоже что-то заподозрила, потянулась к жене обозного старшины, сжала ее руку и сказала ободряюще:

– Ты теперь не обозница, ты – моя помощница, из первых. Если кто перед тобой нос задирать станет, ко мне со своими дочками может и не подкатываться! Где хотят пусть себе женихов ищут, хоть у половцев!

– Так их, Анна Павловна! – громогласно согласилась Верка. – Мы своих в обиду не даем. Ульяниным мальчишкам я самолично наилучших невест подберу!

«Что-то незаметно, чтобы Ульяну это порадовало!»

– Да ты, подруга, не спеши, – остудила Веркин пыл Вея. – Им до жениховства еще дорасти надо.

«Не завидую я ратнинским бабам, ой не завидую… Анна сейчас все равно что хоря в курятник запустила!»


Глава 7 | Бабы строем не воюют | Глава 9