home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сура 4

Священная война

Лев и ящер однажды устроили пьянку,

Там напился Джамшид и уснул спозаранку.

Хоть Бахрам и прошел по его голове,

Не проснется Джамшид, чтоб продолжить гулянку.

Омар Хайям

Саладин слегка подвигал коленями, незаметно для людей, стоящих перед ним, — замаскировав это движение тем, что вроде бы потянулся за чашей с шербетом, — и почувствовал, что его ягодицы разместились глубже в подушках. Военный лагерь в пустыне был максимально благоустроен с помощью тентов, опахал и подушек, набитых конским волосом. Но местный грунт оставался твердым и холодным и никак не напоминал гладкие полы в Каире, выложенные белым камнем с берегов вечной реки.

И теперь эти шейхи Сабастии и Рас эль-Айна с их женской болтовней…

Саладин пришел в эту страну со своими египетскими войсками, чтобы изгнать франкских захватчиков во имя Мухаммеда — и чтобы добыть себе славу. Он пришел не для того, чтобы принимать близко к сердцу глупое тщеславие богатых купцов и старейшин племен, которые хотели преломить хлеб с неверными, а потом обиделись на их манеры.

— А что этот норманн сказал потом? — со вздохом спросил Саладин.

— Он сравнил Пророка с распутником!

— Он запятнал святое имя Хадиджи!

— И это нечестивое оскорбление не могло быть придумано вами из-за вашего незнания французского языка?

— Оскорбление было сделано умышленно, господин.

— И что же он сказал?

— Он предложил возглавить поход на Медину и разорить могилу Пророка.

— Он выпил слишком много вина, — предположил Саладин.

— Он был трезв, господин.

— Он смеялся над нами, господин.

— Другие тоже смеялись вместе с ним, господин. Саладин схватил свою бороду двумя пальцами и сделал им знак помолчать. Действительно ли франки имеют достаточно сил, чтобы выполнить эту нелепую затею? Ограбить караван, осадить город — да, для этого у них достаточно людей, если считать и их полукровок. С другой стороны, франки сидят в своих окруженных стенами городах и каменных замках. Они передвигаются между ними в полном вооружении, с авангардом, защищенными флангами и арьергардом, — и все же принимают причастие и молятся Богу, перед тем как покинуть замок. Армия Саладина многого достигла в этой стране.

Рейнальд де Шатильон расхвастался, разогретый вином. Такой поход невозможен. Эти шейхи по своей глупости всерьез восприняли слова Рейнальда. Мудрый человек пропустит это мимо ушей.

С другой стороны, оскорбление было нанесено на публичной церемонии, на коронации их короля в этой стране. Это обстоятельство придает всему дипломатическую основу. Он может даже потребовать, чтобы весь ислам принял в этом участие. Никакой другой защитник веры в этой заброшенной стране, поделенной между аббасидами из Багдада, сельджуками из Турции и айюбитами из Египта, не имел такого положения, как он. Если Саладин примет оскорбление всерьез, весь ислам должен будет ответить.

Со всем исламом за спиной, объединенным в священной войне против христиан, он может достичь той победы, о которой так долго мечтал. И христиане, в лице Рейнальда де Шатильона, дали ему повод. То, что не могли сделать девяносто лет вооруженного конфликта и резни, сделали необдуманные слова пьяного человека.

— Ваша честность убеждает меня, — наконец сказал Саладин. — Это оскорбление Пророка и его благоверной жены зашло слишком далеко. Оно должно быть наказано огнем и мечом.

— Да, господин, — хором ответили они.

— Весной, во время их праздника смерти и воскресения Пророка Иисуса ибн Иосифа, весь ислам поднимется на священную войну против Рейнальда де Шатильона, а значит, и против всех христиан. Мы должны изгнать их из этой страны за то, что они участвовали в оскорблении.

— Благодарим тебя, господин.

Он повернулся к визирю, который ожидал у входа:

— Мустафа, поищи законников. Пусть выслушают объяснения этих двоих и напишут декрет о джихаде против Рейнальда де Шатильона, который сам провозгласил себя принцем Антиохии. Это должен быть приказ всем правоверным об изгнании его из этой страны. Те христиане, которые замешаны в этом, также преследуются, несмотря на прежние обещания и права гостей.

— Да, господин.


— Весь базар гудит новостями, господин.

Томас Амнет удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Его руки были заняты приготовлением смеси.

Одной рукой он растирал пестиком содержимое чаши, другой поворачивал ступку на четверть оборота с каждым оборотом пестика. И при каждом сороковом обороте добавлял по порядку: щепотку селитры, на ногте большого пальца толченой коры хинного дерева и простой перец.

— Говорят, это будет война до смерти. Саладин созывает силы всех правоверных. Не только своих собственных египетских мамелюков, но и королевскую кавалерию Аравии, которая сражается так же, как вы, франки.

— Ты сам наполовину франк, Лео.

— Как мы, франки. И он призывает турок-сельджуков и аббасидов прислать свои войска.

— Да. Это серьезная угроза.

— Он собирается изгнать всех франков — всех нас — из Святой Земли за оскорбления, которое нанес Рейнальд де Шатильон костям Пророка.

— А как насчет ассасинов? Они тоже в этом участвуют?

Лео скорчил презрительную рожу:

— Ну что вы, господин Томас! Они же не воины. Нет. Они просто секта.

— И поэтому не столь благородны, чтобы участвовать в сражениях?

— Вы не сможете с ними сражаться, господин. Вот и все. Они дерутся не по правилам, ножами и удавками.

— Крадучись, в темноте, так?

— Да, господин.

— Они не подходят для прямой кавалерийской атаки. — Амнет снова принялся за свое дело.

Мальчик посмотрел на него с подозрением:

— Вы надо мной смеетесь?

— Даже и не думал об этом, Лео. Что еще говорят на базаре?

— Что всех франков выгонят с этой стороны моря к середине лета.

— Я думаю, чтобы выгнать нас, понадобится больше всадников, чем есть у Саладина. Неважно, кто будет помогать ему.

— Говорят, у него сто тысяч человек. И по крайней мере двенадцать тысяч вооруженных рыцарей. — Широкий конец пестика чиркнул по верхнему краю чаши, и ритм сбился. Амнету понадобилось два раза стукнуть им, чтобы войти в ритм снова.

Он знал, каковы силы Ордена тамплиеров, и он мог предполагать, чем располагает Орден госпитальеров. Христианские бароны по всей стране тоже могут кое-что выставить. Но в общей массе это не составит и одной пятой сил Саладина.

— Ты наслушался страшных сказок на базаре, Лео.

— Я знаю, господин Томас. А что вы смешиваете?

— Зелье для тебя, чтобы излечить твое любопытство. Юноша понюхал смесь:

— Фу!


Король Ги радовался, видя пот Рейнальда де Шатильона.

Тот вбежал в палату для аудиенций, и его башмаки почти выскользнули из-под него на полированном полу, когда он попытался остановиться. Колени его дрожали, туника перекосилась на теле, всегдашняя улыбка исчезла с губ. Рейнальд был в панике.

Как замечательно было видеть, что человек, который считал себя лучше всех — даже лучше короля! — находится в состоянии неуверенности и страха.

— Мой господин Ги! — голос Рейнальда даже дрожал. — Сарацины ополчились против меня.

Ги де Лузиньян выждал подобающую паузу.

— Они борются против всех нас, Рейнальд. Каждый день каждый из них, кто может дышать и держать меч, ищет смертельных столкновений с франками. Почему ты думаешь, что чем-то отличаешься от них?

— Сам Саладин издал декрет, в котором он обвиняет меня в преднамеренном богохульстве. Они жаждут священной войны против меня.

— А ты богохульствовал, Рейнальд? — Ги наслаждался ситуацией.

— Никогда по отношению к нашему Господу и Спасителю.

— Примерный христианин, не так ли?

— Я защищал веру словами так же, как и оружием. Я не мог предположить, что случайные слова Саладин сочтет столь оскорбительными. — Рейнальд пожал плечами — жест, который никак не сочетался с его предыдущей истерикой. — Иногда я насмехался над неверными. Я не могу припомнить всего, — голос его внезапно стал вкрадчивым. — Однако удар, направленный на меня в Антиохии, направлен против всех христиан, находящихся здесь. Даже против короля…

— Я читал этот декрет. — Ги смог продемонстрировать зевок, скрывая растущее ликование. — Там специально говорится, что христиане, которые будут укрывать или поддерживать тебя, становятся такими же, как ты. Если мы отдадим тебя Саладину…

— Мой господин, конечно, понимает, что, если какой-либо король отдаст сарацинам своего лучшего поделанного и защитника, он будет ославлен по всей Франции как негодяй и подлец, попадет под папское отлучение и, возможно, даже восстановит против себя своих подданных.

— Хорошо сказано, принц Рейнальд.

— Но король, принявший вызов, защитивший и поддержавший человека, который связал свою жизнь с жизнью этого короля, — такой король заслуживает звания «Защитника Креста» и будет славен во всем христианском мире, от степей к востоку от Венгрии до морей к западу от Ирландии. Такой король навсегда останется в памяти людей.

Ги некоторое время пребывал в мечтах о всеобщем признании и уважении. Но потом появилась другая мысль.

— Слышал ли ты, какое войско собрал Саладин? Более десяти тысяч рыцарей. И сотня тысяч обученных йоменов.

— Слухи приписывают ему тысячи там, где он, как обычно, имеет десятки, — усмехнулся Рейнальд.

Ги почувствовал себя несколько хуже при таком повороте разговора.

— Он хорошо знает свои силы.

— Сарацинские рыцари? Мы бились с сотней таких. Легкие доспехи и изящные мечи. Кольчуга, что режется, как сеть. Шлемы и нагрудники, которые можно проткнуть кинжалом — тонкая работа, эмаль и золоченые пластинки, — но ничего такого, что не рассек бы добрый норманнский воин или даже лангедокский рыцарь. Большинство из них сражаются в льняных одеждах, с волосами, обернутыми тюрбанами. Погрози им мечом — и они побегут.

— У меня нет достаточного количества войск, чтобы противостоять этой армии.

— Тамплиеры? Госпитальеры? Они под вашей командой. Конечно, мои землевладельцы в Антиохии будут биться за меня. Каждый француз и большинство англичан, которые пришли в эту страну, держали в руках меч или, по крайней мере, знают, как это делается. Мы сами можем выставить несколько десятков тысяч. Этого будет достаточно.

— Только если я сниму со стен Иерусалима всех воинов и сделаю то же самое во всех городах и крепостях от Газы до Алеппо, мы можем собрать двадцать тысяч вооруженных рыцарей и еще тысяч тридцать йоменов.

— Вот видите, государь! Мы имеем преимущество перед ними!

— Но это означает оставить наши крепости незащищенными! Если мы не одержим победы, у нас может не оказаться места, куда мы сможем вернуться и залечить раны.

— Если Саладин соберет такое войско, кто же будет нападать на наши крепости? Мы будем преследовать их, не так ли? Не оставляя времени для остановок и осады высоких башен и толстых стен. Не стоит беспокоиться, мой господин. У нас будет преимущество, как только вы издадите декрет, созывающий Ордены.

— Ты так думаешь?

— Конечно.

— Ты отправишься в Антиохию и соберешь свои силы. Ты возьмешь всех людей со стен, если ты настолько уверен, что страна будет в безопасности.

— Государь…

— Между прочим, это приказ.

Былая жестокая улыбка вернулась к Рейнальду.

— Я должен подчиниться, — он низко поклонился и попятился к двери.

Интересно, сделает ли Рейнальд так, как сказал.

А сможет ли сам Ги собрать всех людей со стен, чтобы защитить Рейнальда… Но «Защитник Креста»… Это звучало заманчиво.


— Еще раз, Томас!

В сороковой раз за последний час Томас Амнет поднял свой меч над головой и принял оборонительное положение. Меч был варварским, на добрых шесть дюймов длиннее и намного тяжелее, чем меч из хорошей стали, которым можно фехтовать без напряжения. Вес и неправильный баланс оружия привели к тому, что все его мускулы протестовали, когда он поднимал острие на уровень глаз. Причина была ясна — Амнет совершал еженедельные тренировочные упражнения.

Не имело значения, какое положение занимал рыцарь-тамплиер — дипломат на службе короля или папы, один из многочисленных участников в банковских схемах Ордена, лекарь или, как Амнет, прорицатель — он принадлежал к воинствующему Ордену и должен был поддерживать воинское искусство на высоте. Сэр Брор, с которым они фехтовали во дворе обители, был человеком недалеким. Он не умел произносить изысканные речи, не обладал утонченным интеллектом, но слыл удачливым воякой, который, если верить его рассказам, однажды обратил в бегство пятьдесят сарацинских всадников. Он снес головы первым трем одним ударом меча и еще трем — при обратном движении, а остальные, завидев такое, бежали.

На этот раз Брор атаковал, делая выпад всем телом вперед. Его легкий стальной меч оказался в дюйме от горла Амнета, прежде чем тот смог поднять свое оружие и парировать удар. Острие меча Амнета продолжило свой путь и зарылось в утрамбованную землю. В тот же самый момент Брор полностью развернулся и нанес новый удар.

У Томаса не хватило сил снова поднять свой меч, и Брор зафиксировал туше с левой стороны груди.

— Уже устал? — скороговоркой спросил Брор.

— Ты же видишь.

Сэр Брор нажал сильнее, уколов кожу под простеганной защитной рубахой.

— Эй! — воскликнул Томас, отмахиваясь.

— Это чтобы ты запомнил меня. И запомнил, куда должно двигаться твое запястье. — Он опустил меч вниз, как Амнет, затем развел руки и легко коснулся острия. — Вот так!

Амнет медленно развел руки и более удобно перехватил меч.

— Спасибо. Так лучше.

— Томас! — Зов донесся с другой стороны двора, от подножия башни. — Томас!

Там стоял Жерар де Ридерфорт с делегацией тамплиеров из разных обителей, разбросанных по всей стране. Амнет заметил, что все они прибыли со сменными лошадьми, одной или двумя. Он отсалютовал сэру Брору своим слишком тяжелым мечом и пошел на зов Великого магистра.

— Томас Амнет может дать нам совет в этом деле, — услышал он, подходя.

— Дать совет в чем, господин? — Он отер пыль и пот с лица рукавом рубахи. Важные тамплиеры, свежие, одетые в лен и шелк, поморщились. Амнет улыбнулся.

— Мы получили призыв, — сказал магистр.

— От короля Ги, — окончил Амнет. — Присоединиться к нему в связи с джихадом, который объявил Саладин.

— Да, а ты откуда знаешь? — возбужденно сказал Жерар. Остальные вокруг него невнятно заговорили и казались возбужденными.

Это был трюк, которому Томас выучился давно: используя свою сообразительность и интуицию, чтобы выделить главное в любом деле, он обычно мог предугадать в общих чертах, а иногда и в подробностях, смысл того сообщения, которое герольд еще не донес до ворот. Сейчас Амнет угадал все, поскольку знал слабости короля Ги и проблемы, которые были у Рейнальда де Шатильона.

— Король приказывает нам собрать семь тысяч рыцарей, — сказал Жерар, — и примерно столько же йоменов и слуг. Мы должны двинуться на север, к…

— К Кераку, — продолжил Амнет. Жерар умолк и улыбнулся:

— Откуда ты это знаешь?

— Керак — это владение Рейнальда де Шатильона. Саладин мог бы атаковать Антиохию, резиденцию принца, которая в действительности более удобна для осады. У Саладина много единоверцев — и тем самым потенциальных союзников — за ее стенами. Вместо этого он направляется прямо к Кераку, который полностью наш. И, следовательно, он что-то замышляет, потому что мы не могли ожидать от него такого шага. Такая смелость решает исход битв.

— Ты знаешь все это из сплетен на базаре?

— Нет.

— Ты слышал это от кого-либо из приближенных Рейнальда?

— Вовсе нет. Почему вы так решили?

— Потому что я только сегодня узнал, из личного сообщения короля, что Рейнальд направился в Керак руководить сбором сил.

— И король Ги ожидает, что мы соберемся под началом Рейнальда в этих высоких и тесных стенах?

— Сейчас он предлагает другое. — Слабая улыбка Жерара сделалась шире от того, что Томас дал неверный ответ. — Мы должны собрать наши войска здесь и перехватить сарацинскую армию.

— А!

— А для тебя у меня есть специальное задание.

— Что же это, господин? — Амнет старался показаться скромным.

— Госпитальеры отвергли призыв короля Ги. Они заявили, что их глава — Его Святейшество, и поэтому они не могут подчиняться никому другому.

— Звучит разумно.

— Да, и… Что ты сказал? — челюсть Жерара отвалилась. Другие тамплиеры, до сих пор не участвовавшие в разговоре, зашумели, обсуждая между собой непочтительный ответ Амнета.

— Я смею заметить, господин, что принц Рейнальд пожинает плоды своих трудов, — Амнет говорил спокойно. — Вы можете спасти всех нас от кровопролития: отдайте его Саладину. Если вы хотите сохранить господство христиан в этой стране, отдайте его Саладину.

Великий магистр побагровел:

— Ты говоришь необдуманно, Томас. — Он замолк, так как новая мысль возникла у него в мозгу. — Ты видел это в свете… — Жерар взглянул на собравшихся вокруг них тамплиеров, — …нашего друга?

— Нет, господин… Источник не представляет этого столь определенно. Я опасаюсь, что утерял это умение. Действительно, я говорю опрометчиво, но такая речь может быть произнесена любым из воинов, собравшихся здесь. Силы Саладина уже превышают наши. Его декрет направлен только против Рейнальда, его домочадцев и тех христиан, которые будут сражаться за него. Таким образом, для нас способ выжить состоит…

— Достаточно, Томас. В области политики нам нужно твое подчинение, а не твое мнение.

— Я к вашим услугам, — Амнет низко поклонился, отведя глаза в сторону.

— Ну так-то лучше, подчинение более приличествует рыцарю. Но образ твоих мыслей создает мне трудности — я хотел отправить тебя послом к Роджеру, Великому магистру госпитальеров. Ты мог бы убедить его отказаться от своего решения и присоединиться к королю Ги.

Но ты разделяешь его мнение, и тебе будет трудно выполнить такое поручение. Я даже не знаю, сможешь ли ты. Может быть, кто-нибудь другой…

— Господин! — запротестовал Амнет. — Вы знаете, что мой ум и мой язык в вашем распоряжении. Если вы пошлете меня к Роджеру, я буду представлять ваше мнение со всем моим старанием и умением.

— Ты так думаешь?

— Как рыцарь креста и христианин, я буду просить Роджера помочь принцу Антиохии.

— И королю, Томас, — поправил Великий магистр.

— Тогда — и всем нам.


— И как вы собираетесь сделать это, господин? Лео, сидя на старой кляче, тщетно старался заставить ее двигаться быстрее, вонзая в ее бока шпоры. Кобыла прижимала уши, на несколько шагов пускалась легким галопом, а затем снова переходила на спокойный шаг. Лео трясся в седле и был обречен плестись позади своего хозяина всю дорогу до Яффы.

— Я приведу доводы, которые подскажет мне мой разум и вдохновение от Господа.

— Но госпитальеры могут отказаться.

— Ну, тогда моя миссия провалится, и я поеду назад в Иерусалим.

— Съездив попусту.

— Нет, съездив по приказу моего сеньора.

— Попусту.

— Нет, не… Ну, пусть будет по-твоему, попусту. Но ты должен выучить, Лео, и чем скорее, тем лучше, что, если ты стремишься к военной жизни — приказ твоего начальника важнее, чем твое собственное мнение или твои склонности. Солдат должен подчиняться без вопросов, именно так можно выиграть войну. Если твой военачальник командует «налево», ты не разглядываешь, что же там находится, и лишь потом решаешь, поворачиваться тебе туда или нет. Ты поворачиваешь свою лошадь и имеешь дело с последствиями. Что будет, если каждый рыцарь станет выбирать для себя собственную битву и драться лишь тогда, когда сочтет нужным? Для тамплиера не выполнить приказ своего магистра — то же самое, что сельскому священнику усомниться в приказах папы Римского.

— Говорят, что Роджер больше не Великий магистр госпитальеров, так как бросил ключ Ордена в лицо королю.

— Излагай факты правильно, парень. Он бросил свой ключ в окно. И никто не видел, куда он упал. Поэтому никто не может сказать, что он не подобрал его потом. Он магистр до тех пор, пока рыцари-госпитальеры не откажутся подчиняться ему или пока папа не сместит его. Но на это Его Святейшество никогда не пойдет.

— Почему? Что, Роджер столь хороший магистр?

— Потому что Рим слишком далеко. Папа Урбан умирает. Его преемник, которым, я полагаю, будет Григорий, не дотянет до конца года. И все последователи будут слишком заняты укреплением папства, чтобы обращать свое внимание на то, что делается за морем. Так что мы будем предоставлены самим себе.

— Папа умирает! И вы знаете, кто будет его преемником… У вас много друзей среди кардиналов?

— Ни одного.

— Так откуда вы знаете, что Григорий будет папой? — Если бы ты так же внимательно вглядывался в будущее, как я за последнее время, то обнаружил бы, что знаешь нечто, о чем раньше не мог и подумать. Я мог бы назвать тебе по порядку имена пап вплоть до года моей смерти. Девять столетий принесут нам много пап.

— Бог мой! Вы провидец, господин.

— Не провидец, Лео, но… Что это? — Вдалеке, где дорога сливалась с горизонтом между двумя холмами, появилась белая точка, поднимавшая широкое облако пыли.

— Всадник, господин.

Точка быстро превратилась во всадника, одетого, как бедуин. Он двигался легкой рысью, направляясь прямо к ним. Амнет и его спутник натянули поводья и остановились.

— Слишком много пыли для одного всадника, — заметил Амнет.

Как только всадник их заметил, он увеличил скорость, перейдя на галоп. Утрамбованная и засохшая грязь дороги была хорошим проводником звуков: они частили и перекрывались, сообщая о том, что лошадь не одна.

Амнет инстинктивно оглянулся назад, но дорога позади них была пуста.

Не доезжая двухсот ярдов, на расстоянии полета стрелы, всадник свернул влево, и из облака пыли вынырнул второй, затем третий, четвертый, пятый. Все они съезжали в сторону и резко осаживали лошадей, так что Амнет и его спутник оказались окруженными.

Резким криком один из них приказал всадникам остановиться.

— Что им нужно, господин Томас?

— Не знаю, но думаю, что нам придется поехать с ними.


Для воина, стратега и человека быстрого действия требования придворной жизни были утомительны. Вереница трезвых лиц, избитые восхваления, беспокойные руки и жадные глаза — все это изматывало душу и удлиняло день. Этим утром он вершил суд, выслушивая жалобы одних бедуинов на других по поводу потерянной овцы или прав на колодец. Угол, под которым падал солнечный луч через отверстие в шатре, говорил, что после полуденной молитвы прошло не менее часа. Саладин испустил такой вздох, что его мог услышать Мустафа, в ожидании стоявший за ним.

Следующими просителями были несколько бедуинов, которые приволокли пару оборванных путешественников. Один из них, по виду полукровка, упал на колени перед подушками, на которых сидел Саладин. Второй был европейцем и, по-видимому, франком. Он остался стоять, глядя на султана сверху вниз, — до тех пор, пока один из бедуинов не пнул его под коленку. Человек повалился на все четыре конечности, но не оторвал взгляд от султана.

Одежда обоих была пыльной и носила следы долгого пути. Туника франка, видимо, когда-то была белой. Менее грязное пятно слева на груди было похоже на крест. И все же это могло ровным счетом ничего не значить.

— Что за жалоба? — спросил Саладин, придав своему голосу строгость.

— О мой господин, эти люди были найдены на дороге в Яффу.

— И?..

— За эту дорогу отвечает Харис эль-Мерма. Все проезжающие по ней должны получить наше разрешение и заплатить пошлину. Они не заплатили.

— Вы не смогли получить с них плату?

— О мой господин, у них ничего не было.

— Совсем ничего?

— Не было денег, а оружие бедное. У одного было вот это… — И мужчина вытащил старый кошелек палевой кожи из-под своей одежды.

— Дай-ка его сюда, — приказал Саладин.

Бедуин передал кошелек. Внутри его был твердый кусок, похожий на камень. Султан развязал кожаные ремешки и достал содержимое. Это был кусок дымчатого кварца, гладкий, как окатанная водой галька. Он был тяжелый и теплый, вероятно, сохранил тепло тела бедуина. Саладин рассматривал его в солнечных лучах, которые проникали через крышу шатра.

Коленопреклоненный франк судорожно вздохнул и задержал воздух. Свет входил в кристалл и таял там, не проходя через него и не преломляясь на гранях. Что-то темное находилось в центре кварца — пятно, которое лишало его той ценности, которую мог иметь такой большой кристалл.

Саладин опустил его в кошелек и передал бедуину.

— Отдай ему этот камень. Он не стоит денег.

— Слово моего господина — закон.

— Я заплачу пошлину за этих двоих.

— Благодарю тебя, мой…

Саладин прервал его и повернулся к франку:

— Вы христиане?

— Я — христианин. — Арабский, на котором говорил человек, был таким же нечистым, как камень, но удивительно было слышать родной язык в устах европейца.

— А этот полукровка твой слуга?

— Мой подмастерье, господин. И мой друг. Саладин пожал плечами. Кого заботит, кому предан этот неверный?

— Что за дело у вас в Яффе?

— Меня послал мой хозяин, чтобы выяснить спрос на лошадей… лошадиное мясо.

— Ты не похож на купца. Возможно, ты воин, судя по одежде, однако у тебя не тупой взгляд. Ты был воином?

— Меня учили воинскому искусству, но я не слишком преуспел в нем.

Кого интересует, что думает неверный о своих достоинствах?

— Хорошо, когда человек знает пределы своих возможностей, — сказал Саладин. — Ты можешь ехать. В Яффу. Узнавай цену на конину.

Мужчина в знак признательности коснулся головой пола шатра, как делают мусульмане на молитве.

— Но запомни, христианин. Ты должен уехать из этой страны до конца года. Весь твой род должен уехать. Сейчас между нами война — последняя война. Мой тебе совет: не покупай молодых лошадей — ты никогда не получишь за них настоящую цену… Ты понял, что я сказал?

— Нет, мой господин, — заикался мужчина.

— Я не буду тебе объяснять. Теперь можешь идти. Саладин повернулся и дал знак Мустафе. Пора было совершить молитву.


— Живы ли мы, господин Томас? — Бедуины освободили Лео от его старой кобылы, и теперь он раскачивался на спине верблюда, который постоянно старался куснуть его за колени.

Французский конь Амнета был обменян под угрозой оружия на старого верблюда с разбитыми копытами и застарелыми болячками на ногах.

Животное дышало так тяжело, что у Томаса рука не поднималась ускорить движение, стукнув его хорошенько.

— Похоже, живы, — ответил Амнет.

— Я думал, что Саладин назначил цену за каждого тамплиера.

— Да, это так.

— Но он отпустил вас.

— Я же не представился ему.

— Да, но он мог видеть след от креста, который вы спороли с туники. Я заметил, что он очень внимательно его разглядывал.

— Но я вел себя униженно в его шатре, и он решил, что я украл ее. О человеке судят по его делам и разговору, не по одежде. Даже сарацины это понимают.

— Почему он отпустил вас? Кажется, он принял решение после того, как подержал кристалл.

— Ты заметил это, не так ли?

— Я замечаю все, господин. Как вы и учили меня.

— Я усердно молился, чтобы он отпустил нас. Это дар небес, что он не забрал Камень.

— Этот Камень так важен для вас? Почему?

— Ах, Лео! Хватит вопросов. Ты должен оставить мне что-нибудь, чему я еще могу научить тебя.

— Если так, хорошо. Я могу подождать. Но не долго.


— Для чего мы нужны вам? — взревел Роджер, Великий магистр Ордена госпитальеров. Его голос гремел под сводами трапезной.

Собравшиеся рыцари зашумели. До Амнета донеслось: «Слушайте, слушайте!», «Никогда!», «Не хотим!»

— Только сам папа может приказать госпитальерам сражаться, — продолжал Роджер более спокойным тоном. Было ясно, что он чувствует себя обязанным что-то объяснять или оправдываться перед посланцем.

— Это правда, — согласился Амнет, повышая свой голос, чтобы перекрыть шум. — Ваш Орден подчиняется — так же как и мой — только Его Святейшеству. Однако интересы этой страны и короля Ги близки нам.

— Ги связался с Шатильоном и сам лезет дьяволу в пасть. Пусть сам и расхлебывает все это.

— А если Ги не отдаст Шатильона Саладину, что тогда?

— Э? — казалось, Роджер был поражен какой-то новой мыслью.

— Если король Ги поднимет армию франков на битву с Саладином, а Орден госпитальеров не присоединится к нему, — что тогда?

— Тогда Ги окажется в дерьме.

— А если он разобьет сарацин?

— Э?

— Если франки победят, а госпитальеры для этого ничего не сделают, для них это плохо кончится. Десятина будет поступать не столь регулярно. Долги будут выплачиваться не столь быстро. Некоторые поместья, полученные в дар от некоторых королей, могут быть потребованы обратно.

— Это нам не впервой. Мы уже почувствовали тяжесть королевского недовольства.

— А Его Святейшество… он будет улыбаться, как Бог, не вмешиваясь во все это. В конце концов, наш Урбан отнюдь не политик. Он не станет менять свои привязанности из-за гнева королей или золота тех, у кого в руках оказалась власть. Вы так думаете?

— Гм-м… — Казалось, Роджер был поражен новой мыслью. Тишина в зале позади Амнета нарушалась лишь шарканьем сапог по каменным плитам.

— Вы потеряете немного, если король Ги и те, кто выступят с ним, будут побеждены. Конечно, вы сможете удержать собственные позиции в этой варварской стране силой своих мечей. Но если король Ги и принц Рейнальд победят, они будут сильнее, чем прежде, — а разве кто-нибудь будет молить Бога о другом? В этом случае ваша позиция невмешательства может привести к тому, что ваши позиции ослабнут.

— Ты в этом уверен?

— Я вижу это, как может видеть любой.

— Но, говорят, ты можешь предвидеть будущее. Видел ли ты, с помощью своей магии, исход этого дела?

Амнет помолчал, прежде чем ответить. Перед его глазами всплыло видение: бледное беспощадное лицо с пышными усами…

— У меня нет такой силы, если я понимаю, о чем ты спрашиваешь.

— Это не ответ, Томас Амнет.

— Это единственный ответ, который я могу дать.

— Ты заморочил нам головы своими загадками и предположениями, тамплиер.

— Я просто указал на все ловушки, вытекающие из вашей линии поведения, — и те выгоды, которые станут доступны в том случае, если вы измените свое решение.

— Какие выгоды?

— Госпитальеры и тамплиеры долго были заодно.

— Не так уж они были близки, как ты думаешь.

— Правильно, магистр Роджер, у нас были различия. Но король будет весьма уважать вас, если вы снова поднимете мечи у него на службе.

— Что ты понимаешь под словом «уважать»? Амнет помолчал. Он был уполномочен делать намеки, но давать прямые обещания — другое дело.

— Если нам удастся отогнать Саладина и его воинов, то появятся новые земли. Поля египетской пшеницы, рудники на Синае, промыслы жемчуга на Красном море…

— И милые сердцу короля Ги тамплиеры получат все самое лучшее, не так ли?

— А разве отец не более старался обрадовать блудного сына, чем того, который остался покорным его воле?

— Еще загадки, Томас! Я могу поклясться, у тебя есть по одной на каждый день недели.

— Мой господин оказывает мне большую честь.

— Достаточно большую, чтобы не спорить с тобой. Мы здесь простые люди. Доблестные воины.


Благочестивые монахи. Честные купцы. Отнюдь не люди легкомысленных обещаний мечей и случайных союзов, как вы, тамплиеры.

— Но, господин…

— Нет, Томас. Мы поссорились с королем Ги открыто по поводу престолонаследия. Мы не можем похоронить это из-за полей пшеницы и горсти жемчуга.

— Я не имел в виду купить ваше решение, магистр.

— Конечно, нет. Оно не продается. Если король Ги будет разбит в этой священной войне, мы не будем ликовать. Мы не благословляем сарацинскую армию. Но мы не протянем руки для того, чтобы вытащить короля Ги из той ямы, которую гордость Рейнальда вырыла для них обоих… Да и для тебя тоже, если ты заодно с ними.

— Я понял ваш ответ.

— Так как ты верный рыцарь и хорошо служил своему Ордену, я не буду наказывать тебя за то, что ты явился сюда. Ты можешь возвращаться в Иерусалим — если сарацины позволят тебе сделать это.

— Благодарю вас, магистр Роджер.

— Поспеши, Томас. Война на пороге.


Файл 03 Стадия куколки | Миры Роджера Желязны. Том 15 | Файл 04 Холодное и гиблое место