home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Сура 5

Преследование в пустыне

Круг небес ослепляет нас блеском своим,

Ни конца, ни начала его мы не зрим.

Этот круг недоступен для логики нашей,

Меркой разума нашего неизмерим.

Омар Хайям

Старики в блаженной расслабленности возлежали на душистых подушках, рубахи на груди распахнулись, обнажая курчавые волосы, сливающиеся с жидкими седыми бородками.

Погрузившись в густой наркотический дым, одноглазый Масуд хихикал над чем-то. Спазмы смеха продолжались, пока не кончились неглубоким кашлем.

Хасан, который был одновременно и самым молодым, и самым старым в этой комнате, наблюдал за ними из-под прикрытых век. В дни молодости, когда он призвал ассасинов из песков, курение конопли сыграло свою роль. Это был самый быстрый способ отлучить юношей от семей, согреть их, когда скалистые убежища начинали казаться слишком холодными, утолить их вожделение, когда они внезапно понимали, что звание мужа и отца для них закрыто как для изгнанников.

Хасан переиначил миф о Тайном Саде. Обещания рая было недостаточно для тех, кто принадлежал к гашишиинам. Эти необузданные и отчаянные люди жаждали земного рая, воплощающего их дымные видения. И Хасан дал им рай.

Он тщательно избирал идеологию. Новый суфийский мистицизм и путь дервишей, приобщавшихся к божеству через танец и изнурение, — все это прекрасно сочеталось с курением. Сам Тайный Сад, придаток рая, куда никто, кроме самых преданных, не допускался, стал высшей наградой для тех, кто безжалостно убивал по приказу вождя. Отречение и подчинение, преданность и долг — вот те узы, которые скрепляли их маленькую группу, во всяком случае на протяжении его жизни.

А теперь посмотрите, что стало с гашишиинами! Старый Синан, некогда коварнейший воин, впал в детство. Он вдыхал дым, как горный воздух. Он и его приятели жили как калифы: спали и жрали, трахались и пускали ветры, и беспрерывно курили. Уже много месяцев прошло с тех пор, как Синан в последний раз осуществил или хотя бы задумал стратегическое убийство.

Синан приподнялся на локте и слегка махнул в сторону Хасана согнутой рукой: «Вина!»

Хасан наполнил чашу густой красной жидкостью из кувшина, стоявшего около вождя, и поднес ее к губам старика.

Синан сделал глоток, облизнулся и вялым движением оттолкнул руку Хасана.

— Видели, что затеял этот выскочка Саладин? — спросил старый шейх, глядя в пространство.

— Парад доспехов и конской сбруи, — откликнулся кто-то сонно.

— И все это для расправы с франкским хвастуном, тогда как одного остро отточенного клинка достаточно, чтобы навеки отучить его выхваляться.

— Это предложение, господин? — спросил Хасан.

— Нет, — кашель прокатился по легким Синана, и он сел прямо, кутаясь в плащ. — Никто из гашишиинов не даст похоронить себя на этом глупом джихаде. Это мой приказ… Пусть в течение ближайшего года головы франков будут неприкосновенны. Да не упадет с них ни один волос.

Не вдумавшись в смысл сказанного, ассасины одобрительно забормотали.

— Шуточка над айюбитами!

— Покажем Саладину, что значит вступать в бой, который он не может выиграть.

— Пусть убирается обратно в Египет.

— Остудит задницу в Ниле.

— Но… — прорезался голос Хасана в этом хвастливом хоре, — не упускаем ли мы хорошую возможность?

Синан обернулся к молодому человеку, его мохнатые брови сошлись вместе, как две спаривающиеся гусеницы.

— Выйдя с оружием на поле брани, — продолжал Хасан, возвышая голос, — Саладин и впрямь мог бы изгнать франков из этого уголка исламского мира. Рейнальд Хвастливый — наихудший из них, но он здесь властелин. Свинья в зловонном загоне, кровь на руках его, навоз на его сапогах. Слеп и глух он к делам Пророка и Его заповедям, — глаза молодого человека устремились на чашу с вином, которую он наполнил собственной рукой. — Рейнальд — завоеватель, ничего не смыслящий в искусстве власти, он способен только к насилиям и грабежам.

— Тогда он будет сметен с этой земли ветром, — насмешливо проронил Синан.

— Если бы не тамплиеры и другие искусные воины, ветер так и сделал бы. Но сейчас, здесь, только мы сможем изгнать их. Швырнуть их наземь с переломанными спинами, как скорпионов, раздавленных конскими копытами, чтобы солнце высушило их, а ветер смел прочь с земли Палестины.

— Красиво сказано, дитя мое. Но их тысячи. И у каждого огромный стальной меч, и под каждым — могучий конь.

— Но Саладин может повести за собой десятки тысяч. И он это сделает. — Глаза Хасана наполнились тем чувством уверенности в сказанном, которое другие принимали за пророчество.

— И тогда, — продолжал он, — после изгнания одного завоевателя мы сможем стать свидетелями того, как забитые крестьяне и пастухи обретут стремление к свободе. Долго ли смогут потом аббасиды, сельджуки и даже сами айюбиты противостоять воле людей Палестины решать свои собственные дела на своей земле? Более тысячи лет эта земля истощалась, чтобы давать «молоко и мед» для процветания чужеземных властителей. Должно настать время, когда Палестине позволят вернуть хоть что-то своему народу.

— Решать свои собственные дела! — воскликнул один из стариков.

— Чужеземные властители! Кто — аббасиды?

— Как вам это нравится!

— Ну и шутки у твоего ученика, Синан.

— Что за идеи!

Синан взглянул на Хасана и отмахнулся от него резким движением.

— Довольно исторгать ветер изо рта, — приказал вождь ассасинов. — Мы люди дела, в конце концов, а не люди слов.

Он протянул свою старческую руку, внезапно предательски задрожавшую, и нащупал шарик гашиша. Опытными пальцами он заполнил трубку упругими кусочками и дал знак Хасану. Тот вытащил тлеющий уголь из жаровни и держал его у трубки, пока Синан жадно делал первые затяжки.


Столб пыли поднимался к небу там, где шла армия Саладина.

Султан на белом жеребце в окружении свиты то и дело оглядывался назад, на долину. Он, разумеется, не мог видеть пыльного облака. Пыль вырывалась клубами из-под копыт тяжеловооруженных всадников и сапог пехотинцев.

Вблизи было видно, как пыль оседает хлопьями на коленях и плечах людей, конских крупах. В отдалении пылевая завеса плыла над плюмажами конников и смягчала вид ощетинившейся копьями пехоты. Далеко у горизонта желтый туман скрывал холмы и укутывал собой бесконечные ряды конических шлемов и лошадиных морд.

Саладин вглядывался в стелющееся по земле марево и знал, что оно поднимается вверх на тысячи футов. А это могло безошибочно подсказать любому вооруженному соединению из тех, что христиане должны были послать на защиту Рейнальда, где находится армия Саладина.

Но любой длинный язык на базаре мог сказать им то же самое.

Керак Моавский когда-то был просто укреплением среди предгорий.

Он строился в тихие времена, когда пастухи спали под звездами и отстаивали свои права на пастбища или ягнят с помощью острого посоха.

Теперь, под властью христиан, Керак был защищен стенами из тесаного камня и рвами с хитроумно расположенными откосами.

Рвы эти охранялись английскими лучниками, которые посылали свои оперенные стрелы на пятьсот шагов. Саладину было бы интересно узнать, найдется ли там, за этими стенами, сто тысяч стрел.

Керак поджидал их в дальнем конце долины, где два горных отрога почти сходились вместе.

С тыла крепость была защищена хуже, и Саладин знал об этом: всего один ряд валов, рвов и земляных откосов. Но армия, приближающаяся с этой стороны, вынуждена была бы сузить ряды и протискиваться между укреплениями и скалистыми предгорьями. А отряд христиан, скрытый до времени за холмами, мог внезапно броситься наперерез в любом месте и смять ряды растянувшейся армии.

Как бы там ни было, Саладин предпочел фронтальный подход, возвещая о нем облаком пыли.


— Это что там впереди, грозовая туча?

Король Ги заслонил рукой глаза от высокого июльского солнца. Конь под ним гарцевал, рука прыгала в воздухе, и на лице плясала тень от ладони.

— У грозовых туч черный низ, и они обычно плывут над землей, государь, — мягко сказал Амнет. — Они редко бывают желтыми и никогда не стелются по долине.

Великий магистр Жерар, который ехал по другую руку от короля Ги, сделал Томасу страшные глаза за монаршей спиной.

— Значит, мы видим толпу бродяг? — спросил Ги с назойливым воодушевлением.

— Мы, пожалуй, в дне пути до их арьергарда.

— А может, в двух, — заметил король. — Мы ведь не сможем догнать их сегодня до полудня, правда? — Он взглянул на солнце. — Мы пробираемся по этим холмам с рассвета. Предлагаю разбить лагерь и обдумать стратегию.

— Государь, наши лошади, без сомнения, выдержат еще час или два. Не следует делать привал до вечерней молитвы.

— А я говорю тебе, магистр Жерар, что здесь достаточно травы для лошадей и чистой воды. Кто знает, найдем ли мы все это впереди?

Амнет подался вперед, чтобы королевское брюхо не мешало видеть, как Жерар жует собственную бороду. Нельзя сказать, чтобы вид растерянного магистра доставлял Томасу удовольствие, во всяком случае не чрезмерное. После того как армия Саладина прошла через эту местность, травы здесь осталось не густо. Все источники были вытоптаны и сейчас досыхали на солнце илистыми лужицами. В этой долине не было места для лагеря, не будет его здесь и через год.

Не собирается ли король Ги отложить преследование Саладина на этот срок? Похоже, что он на это способен.

Тамплиеры наняли эту армию для Ги — двадцать тысяч конных рыцарей из Англии и Франции — на остатки тех денег, что король Генрих заплатил рыцарским Орденам за отпущение греха — участие в убийстве Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского. Как Ги и опасался, для того чтобы собрать такую армию, пришлось взять каждого второго воина Иерусалима и других христианских твердынь на Востоке. У Франции уже никогда не хватит сил послать такую мощную армию в эту далеко не святую землю. Чтобы предвидеть это, Амнету даже не нужно было прибегать к своему пророческому дару.

Как самопровозглащенный Защитник Креста, король Ги настоял на том, чтобы его армия несла с собой талисман — обломок Святого Креста. Он хранился в раке из золота и хрусталя и был выставлен на обозрение каждого рыцаря, когда армия, огибая Голгофу, покидала Иерусалим. Сам Амнет не выбрал бы эту дорогу, отправляясь в поход против врага, в пять раз превосходящего их численностью. Теперь рака с Крестом путешествовала на седле самого сильного и храброго рыцаря. А когда этот человек чувствовал, что бремя чести слишком тяжко для его смиренной души — и для затекающих от тяжести груза бедер, — он передавал ее другому, более достойному.

Амнет дважды отвергал эту честь.

Однако в эти дни ожидания ему удалось приблизиться к шкатулке в походной часовне. Вечером, когда никто не видел, он отогнул полог, поднял крышку и прикоснулся к сухой древесине. Амнет готовился испытать трепет, чувство могущества, подобное тому, что приходило к нему из Камня. Но ощущения были не сильнее тех, что возникают от прикосновения к столу в трапезной или столбам забора. Пульсация соков некогда живого дерева — это он испытывал, дотрагиваясь до любой древесины.

Но агония Господа Нашего? Стыд только что срубленного дерева, которое держало Его на себе? Страдания Бога при виде Сына своего, принесенного в жертву? Ничего этого не помнила щепка. Иначе Амнет почувствовал бы.

Пока Томас предавался сомнениям по поводу святости — или подлинности — древней реликвии, спор между королем Ги и Великим магистром продолжался. Амнет знал, что исход дискуссии — продолжать двигаться или встать лагерем — зависит от страхов короля Ги: кого он боится больше, Саладина или Великого магистра Храма.

— Сам граф Триполийский, — говорил Ги, — предостерегал меня, что день моей битвы с Саладином станет днем, когда я потеряю Иерусалим.

— И вы верите этому? — Жерар был вне себя. — Связи графа с врагами убедительно доказаны. Государь, вы доверяете признанному изменнику?

— Когда он говорил со мной, сарацины еще не подкупили его.

— Но сердце его было уже куплено… Государь, тамплиеры приняли обет. Лучше нам распустить Орден, нежели потерять эту единственную возможность сокрушить Саладина.

— Я слышу тебя, Жерар. Но я все же король.

— Да, государь.

— Мы встаем лагерем здесь.


Саладин разглядывал поле, усеянное трупами людей и лошадей. Каждый был пригвожден к земле одной или несколькими длинными стрелами, выпущенными из английских луков.

Тела лежали здесь еще не так долго, чтобы начать разлагаться. Но дни шли, солнце было горячим. Он знал, что скоро тела начнут лопаться под давлением внутренних газов. Сначала лошади, и звуки эти будут подобны пушечным выстрелам. После этого даже храбрейшие, свирепейшие воины не пересекут эту часть долины.

Не рвы, окружающие Керак, остановили Саладина. Он знал, что стоит ему приказать именем Аллаха, и его люди пойдут вперед до тех пор, пока их трупы не образуют мост, по которому он подъедет к стенам крепости.

Как раз эти стены и сразили Саладина. Они были в сотню локтей высотой, как сказали его советники. Построенные из тесаных камней, подогнанных так плотно, что даже тонкие туфли ассасинов не могли найти выемку, не говоря о тяжелых сапогах воинов. А наверху поджидали йомены с пиками, которыми они отбрасывали любые лестницы. Стояли на стенах и английские лучники, чьи стрелы летели сверху на головы сарацин. Были у Рейнальда де Шатильона за этими стенами и другие боеприпасы: тяжелые камни, чаны с кипящим маслом, корзины со смолой — их поджигали и бросали вниз.

Саладин велел разведчикам изучить другие возможности. Можно, сказали они, сделать подкопы под стенами, укрепив ходы стойками и перекладинами. Когда туннели будут готовы, опоры надо поджечь и тем ослабить фундамент стен. Однако выкопать в каменистой почве достаточно длинный туннель, чей вход располагался бы за пределами полета стрелы — на это уйдет не меньше двух месяцев. Да и сами стены, судя по их высоте, имели в основании не меньше восьми — десяти шагов; такая толщина стен потребует увеличить подкоп. Советники поразили даже богатое воображение Саладина размерами укрепленной пещеры, которую нужно соорудить.

Одно время Саладин обдумывал план взятия твердыни хитростью. Можно было вызвать Рейнальда и его военачальников на переговоры, следуя европейскому обычаю, основанному на любви к болтовне. На встрече заранее подготовленный гашишиин накинет шелковый шнурок на шею принца Антиохийского. А там уж пусть шайтан обо всем позаботится.

В этом плане был только один изъян: все гашишиины, как один человек, отвергли призыв Саладина к джихаду. А среди его слуг никто не обладал такой ловкостью рук.

Альтернатив было немного. Саладин со своей армией мог бы сидеть под стенами крепости, пересчитывая пожухлые ростки оставшейся травы, предаваясь мечтам о водах, текущих по земле, и ожидая капитуляции принца. Но Саладин знал, что в крепости у Рейнальда есть источник прекрасной воды, большое стадо овец, запасы зерна и вяленого мяса и — тень над каждой головой. Люди же Саладина, даже воспламененные священным пылом, быстро устанут от этой игры. А там уж, забыв про джихад, они будут по двое — по трое ускользать по ночам до тех пор, пока бескрайнее море людей и лошадей не превратится в жалкое озерцо среди холмов.

Можно было также подождать, пока армия короля Ги — ибо языки на базаре говорили об этом тоже — не подойдет к ним с тыла. Сам по себе этот удар не грозил поражением, но унес бы много жизней храбрых воинов, которых было жалко.

Разумнее было бы откусить голову Ги в таком месте, где Саладин мог широко разинуть пасть.

— Мустафа! — позвал он.

— Слушаю, господин.

— Готовь армию к походу.

— Какое направление будет вам предпочтительнее, господин?

— На север, думаю. К Тиверии. — Очень хорошо, господин.

— По пути будем совершать набеги на христианские крепости. Принц Рейнальд никуда отсюда не денется.

— Да, господин.


— Ушли? Что ты имеешь в виду?

— Ушли из долины, господин!

— Быть этого не может! Что с тобой? Ты, должно быть, еще глаза не протер. Спишь на часах, а?

— Нет, господин! Сарацины на самом деле сбежали из долины.

— Не поверю, пока не увижу собственными глазами. Жерар де Ридерфорт поднялся с походного стула и попытался взглянуть на север поверх французских палаток.

— Ничего не вижу. Томас, подставь мне плечо. Великий магистр поставил ногу на сиденье стула и, едва дождавшись Амнета, вскарабкался повыше, пока его голова не поднялась над палатками.

— Трудно сказать, столько пыли в воздухе.

— Видите их стяги? — спросил Амнет.

— Ни одного… Они поднимают их на рассвете, как ты думаешь? Или убирают их?

— Я так понимаю, они закреплены на шестах, как и наши знамена.

— Значит, сарацины ушли. Проклятье!

— Разве это плохо? — осмелился спросить Амнет.

— Ничего хорошего, особенно сейчас, когда я рассчитывал прижать их к Кераку и раздавить с помощью Рейнальда.

— Рейнальд был готов к участию в этом предприятии, господин?

— Не совсем. Мы должны были связаться с ним, как только подойдем достаточно близко, и выработать общую стратегию.

— Ах связаться с ним! С помощью какой-нибудь птички, полагаю?

Жерар нахмурился:

— Что-то в этом роде. — Великий магистр спрыгнул вниз и отряхнул руки. — Надо как-то сообщить королю.

— Да уж, Ги обрадуется! Жерар опять нахмурился:

— Ты разыгрываешь меня, Томас?

— Нет, господин.

— Смотри же.


— Как ушли? — спросил король Ги, поднимая голову от таза. Вода и розовое масло стекали по бороде и капали мелким дождиком.

— Это совершенно точно, государь, — отвечал Жерар.

Он и другие магистры Ордена собрались перед шатром короля Ги. Это сооружение было шедевром палаточного искусства. Круглый центральный павильон был достаточно вместительным, чтобы вся титулованная знать, сопровождавшая короля, могла встать перед ним плечом к плечу, не касаясь локтями. Вся эта ткань поддерживалась хитроумной системой распорок, каждая из которых в сложенном виде была с четверть стрелы длиной. Четыре квадратных портика присоединялись к центральной части с помощью особого рода сводов, которые были задрапированы тканью, имитирующей своды собора. В этих пристройках можно было спать, обедать, устраивать аудиенции, развлекаться.

Чтобы никто не мог ошибиться, полотнища королевского шатра были выкрашены в ослепительно красный цвет, карнизы отделаны алой парчой, расшитой изображениями двенадцати апостолов и гербами тех французских герцогств, которые направили своих людей в Святую Землю. По слухам, и сам шатер, и его богатое убранство были даром Сибиллы, супруги и доброго гения Ги.

— А-хм! — возглас короля отвлек Жерара, рассматривавшего украдкой этот полотняный замок. Король Ги протянул руку, ладонью вверх. Великий магистр торопливо положил на нее кусок чистого полотна. Ги вытер лицо.

— Значит, мы их спугнули, — заявил король.

— Похоже на то, государь.

— Куда они направились?

Жерар, похоже, взвешивал тяжесть вопроса. Амнет, глядя на него, дивился дипломатичности своего начальника.

Такое огромное вооруженное соединение могло уйти только в одном направлении. На север, в обход Моава, по направлению к Тиверии. Саладин вел за собой сто тысяч человек, всего восьмую часть из них составляли конники, их сопровождало раза в полтора больше слуг и рабов, поваров и конюхов, лакеев и шпионов, да еще вьючные животные и телеги со скарбом. Все это двигалось со скоростью пешехода. Попытка перевалить таким составом через горные цепи на западе или на востоке граничила бы с безумием. Со времен Ганнибала это не удавалось никому. Отступить на юг означало пройти прямиком через лагерь самого короля Ги и потерять элемент неожиданности. В этом случае и тамплиеры, и королевские воины, образно говоря, проснулись бы со следами сапог и копыт на спинах и животах. Выходило, что единственно возможным направлением отхода неприятельской армии был север, в обход крепости Рейнальда.

Если король не понял этого с первого взгляда, значит, он даже карты ни разу не видел и вести армию вдогонку за Саладином было совсем не его дело. Это же так просто, понял вдруг Амнет: Ги здесь вообще нечего делать. Интересно, как Жерару удастся высказать это словами?

— Не знаю даже, как сообщить вам об этом, государь. Не покажется ли вам слишком невероятным, что они двинулись на север?

— На север? — кажется, это было для Ги полной неожиданностью.

— На север, государь.

— Север… и обогнули Рейнальда?

— Трудно поверить.

— В самом деле. Я полагал, наш друг Рейнальд и был главной целью их похода.

— Так и было сказано. Но кто может постигнуть мысли араба?

— Воистину, кто? — согласился Ги.

Амнет чуть не вскрикнул. Неужели они не видят, что творит Саладин? Ускользнув от Жерара, неловко попытавшегося запереть его в долине (будто полевая мышь может запереть дикого медведя!), и потеряв интерес к Рейнальду, окопавшемуся в Кераке, Саладин теперь уводил христианскую армию в пустыню. Бесплодную пустыню. Выжженную пустыню. Сарацинскую пустыню, где каждая скала, каждый пастух были его потенциальными союзниками — если только медведь нуждается в союзниках в своем собственном лесу.

— Мы, конечно, будем преследовать их, — провозгласил король Ги.

— Да, государь, — ответил Жерар. — Это мое глубочайшее желание.

— Мы обратили их в бегство, а?


Среди звона упряжи, фырканья и ржания лошадей, постукивания кольчуг о ножны и седла только Томас Амнет сохранял безучастность. Со своим походным набором порошков и эссенций под плащом он шагал прямо на восток, прочь от суматохи сборов.

— Господин! — крикнул ему вдогонку Лео. — Куда вы идете?

Амнет посмотрел на него через плечо и неопределенно махнул рукой.

— Посторожить вашего коня?

Амнет кивнул, не заботясь о том, понял ли его Лео. После чего, уже не оборачиваясь, зашагал в пустыню. Шипы колючих кустарников цеплялись за плащ и обламывались о юбку кольчуги.

Он услышал, как кто-то спросил равнодушно:

— Куда это Томас направился?

К тому времени как человеку ответили, Амнет уже был далеко и ничего не слышал.

После того как он отошел на двести шагов, даже тяжелый грохот копыт королевской армии на марше затерялся в шепоте восточного ветра.

Он спустился в пересохшее русло реки, изгибы и рукава которой теперь были засыпаны песком, но растительность еще сохраняла некоторую пышность. Амнет укрылся под навесом крутого берега и проверил ветер. Воздух здесь был совсем неподвижен.

Он разровнял песок и выложил свой сверток. Неподалеку торчало несколько колючих кустарников, высушенных солнцем, и он с изрядным усилием нарвал охапку жестких веток с сухими листьями. Когда он размельчил эти ветки, его руки были все изрезаны колючками.

Вернувшись на расчищенное место, он сложил ветки для костра. Из свертка достал маленькую реторту из толстого зеленого стекла, сосуд с масляным экстрактом трав, из которого он получал густой дым, и линзу для разжигания огня. Последним он извлек кожаный чехол с Камнем.

Встав на колени в тени берега, Амнет выкопал небольшое углубление в песке рядом с кучей веток и положил туда Камень. Он налил масляный экстракт в реторту, которую укрепил поверх веток. С помощью линзы он разжег беловатый огонек среди скрученных листьев и раздул из него маленькое бездымное пламя.

Пока огонь набирал силу, Амнет скинул свой белый плащ и сделал из него нечто вроде навеса. Таким образом он укрыл огонь и Камень от любого случайного ветерка и солнечного света.

Потом он присел на корточки и стал ждать.

Смесь в реторте со свистом испустила облачко жирного дыма. Аромат тимьяна и мирриса достиг лица Амнета. Жидкость зашипела и выпустила длинную струйку дыма, смешанного с паром.

Амнет изучал изгибы и складки пара, пытаясь отыскать что-то в неясных очертаниях.

Он начал различать очертания щек, изгиб усов, провалы глазниц. В клубах испарений возникало то самое лицо, что стояло перед мысленным взором Томаса все эти месяцы. Сначала ему почудилось, что это лицо Саладина, самого выдающегося из сарацинских полководцев и фактического правителя коренных жителей Палестины. Этот человек фигурировал бы в любом пророчестве Амнета, касающемся тамплиеров, Иерусалимского королевства или земель, лежащих между Иорданом и морем. Такое толкование призрачного видения напрашивалось само собой, если бы не тот факт, что Амнету пришлось уже лицом к лицу встретиться с Саладином из плоти и крови, а не из дыма.

С новой струей пара и масляного дыма левая глазница на лице начала как бы пухнуть и увеличиваться, в ее глубине стало зарождаться некое сферическое тело. Оно разрослось и превратилось в непрозрачный шар из плотного дыма, гладкий и белый, как полная луна. Это уже был не глаз. Первоначально глаза на этом лице отличались очень темными зрачками; они сверкали черными вспышками скрытого смысла и угрозы. Этот же глаз был словно покрыт катарактой белесого дыма. Внезапно белое глазное яблоко начало вращаться в своей глазнице.

Извилистая струя дыма стала рисовать четкий силуэт на поверхности шара. Амнет не мог ничего понять, пока его внимание не привлекло очертание, похожее на сапог. Это было изображение Италийского полуострова на карте Средиземноморья. Справа возникали и двигались на запад висящее вымя Греции и выпирающий огузок Малой Азии. Эти образы были подвижными и текучими, как исторические границы империй и доминионов, сфер влияния и гегемонии.

Продолжая вращаться, шар вынес вперед морщинистую землю под Малой Азией. Глобус продолжал разрастаться, мелкие детали становились отчетливыми. Вот изгиб Синая. Вот впадина Мертвого моря, широкая грудь Галилеи и прямой клинок реки Иордан.

Долина Иордана росла и росла перед глазами Амнета. Река превратилась в трещину в шаре, словно из апельсина извлекли дольку. Глазное яблоко, окутанное темным дымом, замерло. А внизу, под дымом, сверкала отблесками огня поверхность Камня, который, как верил Амнет, и порождал образы. Но такого ему еще не доводилось видеть: Камень стал испускать алые и пурпурные лучи, это было подобно извержению раскаленной лавы и искр из жерла вулкана. Амнет лицом почувствовал сильный жар. В фокусе лучей появилось нечто ярко-золотое, словно ковш с расплавленным металлом. Не двигаясь, он почувствовал, что склоняется вперед, пригибаемый к земле силой, не связанной ни с земным притяжением, ни с пространством, ни с временем. Жар становился невыносимым, свет все более слепящим. Его туловище наклонялось все ниже. Он весь пылал. Он падал, падал…

Амнет встряхнулся.

Камень, все еще лежавший в своем песчаном гнезде, был в дюйме от его лица. Поверхность его была темной и мутной. Пламя в сухих ветках догорело. Дым из реторты больше не шел, на дне виднелась лужица черноватой смолы.

Амнет снова встряхнулся.

Что предвещало это видение конца света?

И что мог простой фантазер сделать с этим?

Руками, еще слегка дрожащими от пережитых видений, он торопливо взял Камень и вложил его в чехол. На ощупь Камень был холодным. Амнет поднялся на ноги и поправил тунику.

Он осмотрел реторту, полузасыпанную пеплом; она была все еще очень горячей. Не меньше часа потребуется, чтобы очистить и упаковать ее на случай, если он захочет вызвать новые видения. Решительным движением он растоптал зеленое стекло своим грубым каблуком и раскидал ногами осколки вместе с пеплом по сухому руслу.

Потом собрал в котомку сосуды с эссенциями и другие нужные вещи, положил Камень в специальное отделение.

Амнет огляделся, словно видел пустыню впервые. Теперь он знал, куда идти. Ему нужен был конь. И меч. И доспехи.

Сберег ли Лео его коня?

Догадался ли кто-то из тамплиеров захватить вооружение Амнета, брошенное в лагере?

Он выбрался из русла и зашагал обратно по направлению к опустевшему лагерю короля Ги. Время подгоняло его. Он побежал.


Файл 04 Холодное и гиблое место | Миры Роджера Желязны. Том 15 | Файл 05 Кризис узнавания