home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Файл 05

Кризис узнавания

Я покажу тебе нечто иное,

Нежели тень твоя утром,

Что за тобою шагает,

Или тень твоя вечером, что встает пред тобою,

Я покажу тебе страх в горсти праха.

Томас Элиот

Дом среди дюн был старый, фундамент из цементных блоков поддерживал каркас из настоящего дерева. Обшивка тоже была деревянная: длинные доски заходили одна за другую, как у каравелл времен крестовых походов. Когда-то доски были покрашены, но сейчас, как заметил Гарден, подойдя поближе, они были гладко-серыми и даже как бы серебрились под луной. Их поверхность приобрела ту плотность, какая появляется у старого дерева незадолго до того, как внутреннее гниение закончит свою работу и превратит его в прах.

Когда-то у дома были большие окна, выходящие на океан. Теперь рамы в них перекосились, последние стекла мальчишки давным-давно выбили камнями. В этих оконных проемах виднелся тусклый, мерцающий свет.

Подойдя ближе, Гарден наткнулся на остатки костра в песке около фундамента. Обгорелые поленья, пакеты и коробки, жестянки из-под пива. Костер закоптил серые блоки и добрался до дерева, которое начало было тлеть. Давным-давно.

Вокруг на песке были разбросаны куски каких-то красных картонных трубок не толще мизинца. Их обломанные концы были размочалены. Гарден поднял одну и рассмотрел. Картон не выцвел на солнце, он был кроваво-красным, словно новенький. Значит, это был не картон, а какая-то синтетическая пленка. Уж не миниатюрная ли граната? Сигнальная ракета? Тут он вспомнил Четвертое июля: фейерверк на берегу — тоже проделки мальчишек.

Он обогнул фасад дома с открытой верандой и льющимся из пустых провалов окон мягким светом. Лучше обойти кругом и войти в дом со стороны дороги. Это безопаснее.

Дверь он нашел быстро. Она хоть и криво, но все еще висела на петлях.

Войдя, Гарден помедлил, хотя и знал, что его силуэт на фоне освещенных луной дюн представляет собой отличную мишень.

Пол второго этажа провалился. Балки, проломившиеся в полуметре от стены, упали на пол. Главный поперечный брус провис посередине, упавшие доски, зацепившись за него с одной стороны, образовывали нечто вроде амфитеатра; стена, от которой они отвалились, служила как бы задником сцены.

Свет исходил от свечей, расставленных вдоль этого амфитеатра. Свечи были толстые, вроде церковных; снизу они оплыли от нагара. Доски отбрасывали мерцающий свет.

Гарден, стоя в дверном проеме, как бы балансировал на границе света и тьмы. — Томас из Амнета!

Голос, старческий, но сильный, отдавал металлом в комнате, состоящей из одних твердых поверхностей, без драпировок или ковров, смягчающих звуки. Голос шел от теней в другом конце помещения — вернее, Гарден думал, что это тени, пока, вглядываясь пристальнее, не различил закутанные в темное фигуры с надвинутыми капюшонами.

— Томас — да, — откликнулся он, — Хаммет — никогда о таком не слышал. Меня зовут Гарден.

— Разумеется. Томас Гарден — имя, которое ты получил при рождении. Но другое имя ничего не говорит тебе?

— Хаммет? Нет, а должно говорить?

— Амнет!

— И это ничего не говорит. Откуда такое — что-то арабское?

— Это имя произошло от греческого корня, означающего «забыть».

Гарден медленно прошел вперед, к свету. Фигуры в капюшонах — их было пятеро — окружили его веером. Они стояли спиной к свету, пряча лица в глубокой тени. Теперь, с близкого расстояния, было видно, что это невысокие, миниатюрные люди.

— Амнезия, — произнес Гарден, — и амнистия… Томас Забытый. Или Томас Прощенный, если нравится. Это какая-то загадка? Если так, то неглупо.

— Ну, понял теперь?

— Нет, не понял. Я не сделал ничего, за что меня следовало бы забыть — или нужно было бы простить. Так за что вы, ребята, хотите убить меня?

— Ты узнал нас? Это добрый знак.

— Вовсе нет. Только не для меня. Человек с ножом в моей квартире был одним из вас. Ну почему вы пытаетесь убить меня?

Главный из них, стоявший в центре полукруга, откинул капюшон. Его лицо было обветрено и изрезано морщинами, но это было лицо человека умного, лицо ученого или богослова. Волосы, седые и густые, были схвачены у шеи кожаным ремешком. Глаза, блестящие, как черное стекло, прятались в глубоких тенях лица.

— Мы давно ждем тебя, Томас Гарден. Мы, смертные, искали бессмертного. Мы, кто видит мир, меняющийся вокруг нас, искали то, что остается неизменным. Наше оружие, наши традиции, наша сила — все это старше, чем твое молодое существо может вообразить. Но есть частица тебя, столь же старая, на восемь сотен лет старше любого из нас. Эта частица была запущена странствовать в мире, среди его изменчивых путей, возрождаясь вновь и вновь. Ты возникаешь, как чистый медный ковш из глубины колодца, каждый раз зачерпывая глоток свежей воды. Мы же, подобно лягушкам, сидим вокруг на камнях и вглядываемся в мрачные глубины в ожидании блеска твоего металла. Мы долго ждали. Гарден потряс головой:

— Вы говорите загадками.

— Хочешь поговорить начистоту?

— Было бы неплохо для разнообразия.

— Ты — надежда нашего Ордена, Томас Гарден, и наше отчаяние. С твоей помощью мы смогли бы залечить раны, нанесенные временем, и исправить совершенные ошибки, ошибки в нас самих, быть может. Однако каждый раз, как ты возрождаешься на Земле, ты приходишь в новом обличье и в смертной сущности. Каждый раз мы должны заново испытывать тебя. Порой ты бываешь безвольным и опутанным плотскими узами. Тогда мы можем только следить сухими глазами, как ты движешься к смерти. Порой ты бываешь могучим и быстрым, с острым, проницательным умом. Тогда мы с надеждой устремляемся к тебе. Но в прошлом ты каждый раз ускользал из наших рук. И вот ныне настал момент, когда ты стоишь на грани. В тебе есть сила, но нет знания — или, быть может, ты не хочешь принять его. Ты недостаточно слаб, чтобы умереть. И недостаточно силен, чтобы жить. А вокруг всегда есть те, кто использует тебя против нас.

Мы спорили о тебе месяцами, Томас Гарден. Некоторые хотели изъять тебя из этого мира. Они предлагали похитить тебя и укрыть в тайном месте, чтобы посмотреть, можно ли разбудить тебя. Другие тоже предлагали изъять тебя из жизни — но окончательно.

Гарден слушал все это, нахмурившись. Он почти не сомневался, что все эти старики сбежали из Центра принудительного отдыха. Такая версия объясняла тот факт, что пятеро мужчин, собравшись в одном месте, предавались каким-то бредовым занятиям. Но она не объясняла того мертвеца в квартире. Не объясняла она и совпадений, о которых он рассказывал Элизе: чудесные спасения и недвусмысленные покушения на убийство. И вообще, у безумцев не может быть такой четкой организации и настойчивости в осуществлении заговора.

Что ж, надо принять вещи такими, какие они есть. Эти люди по каким-то причинам верили, что он является объектом их желаний и страхов одновременно. И они приняли некое решение на его счет.

— Вы сказали «наш Орден», — рискнул он. — Что это такое?

— Мы — рыцари Храма. Давным-давно наши братья дали обет освободить Святую Землю. Мы должны были вырвать Храм Соломона из-под власти неверных и восстановить его, камень за камнем.

— Но рыцарей больше нет, — сказал Гарден.

— Ты прав. Их больше нет.

— Тогда как же вы… распространяетесь?

— Есть тайные ложи, различные организации, братства — франкмасоны, Древнескандинавское братство, Союз ковчега. Здесь и там приходят новообращенные. Мы ожидаем уверовавших, романтиков, тех, кто хочет воплотить в жизнь древние легенды. Мы отделяем их от лавочников и страховых агентов. Мы вербуем и обучаем их. Мы испытываем их и выпалываем дурную траву. Мы наблюдаем. И ждем.

Ага! Теперь Гарден понял: безумцы, но организованные.

— Ждете меня? — спросил он.

— Ждем искры Томаса Амнета, которая может жить в тебе… Ты все еще утверждаешь, что ничего не помнишь?

— Не был ли я другом Робеспьера во время Великой французской революции?

Старик обернулся к своим спутникам. Те кивнули ему.

— У Робеспьера не было друзей, только временные последователи, — сказал он. — Амнет был среди них.

— А не был ли я землевладельцем из Луизианы? Распутником, игроком и пьяницей, нашедшим спасение в религии?

— Это было не спасение, но акт раскаяния.

— Может, Амнет был во Вьетнаме? Не погиб ли он там, пытаясь спасти одного из ваших тамплиеров, который полез в нору вместе с ним?

— В большинстве инкарнаций Амнет был доблестным мужем. С ним был Великий Дар.

— Тот человек в туннеле пытался спасти меня? Или ускорить мою гибель?

— Ты знаешь об этом лучше, чем…

Старик запнулся, сделал щелкающее движение языком, словно пробовал воздух на вкус. Потом он зашатался, плащ обвился вокруг его колен. Когда он упал лицом к свету, Гарден увидел, что челюсть старика и часть горла вырваны.

И только тогда долетел звук выстрела.

— Гашишиины! — закричал один из тамплиеров. Он схватился за пояс и, как показалось Гардену, готов был выхватить меч или кинжал. Но он извлек неуклюжее старинное полуавтоматическое ружье, из которого сантиметров на двадцать свисала лента с патронами. Человек обернулся к оконным проемам, обращенным к морю, и выпустил трескучую очередь с желтыми вспышками.

Остальные тамплиеры укрылись кто где мог и начали прилаживать разнокалиберное оружие: дробовик, короткий гранатомет, арбалет с утолщенными (взрывчатыми?) стрелами, лазерное ружье с аккумулятором и оптическим прицелом. Вся эта техника тарахтела, бухала, свистела и дребезжала, стреляя в серые тени, перемещавшиеся среди дюн в свете зарождавшегося утра.

Гарден не испытывал ни малейшего желания оставаться тут и умирать вместе с тамплиерами. Он не знал, кто такие гашишиины, но убивать ему никого не хотелось, даже если бы у него и было оружие.

Пламя свечей дрожало и колебалось от пчелиного жужжания пуль. Старое сухое дерево почти не оказывало сопротивления и не укрывало от выстрелов, только мешало целиться снайперам в дюнах.

Гарден не стоял столбом возле двери. Как только старик затих, Том одним махом перескочил через него и взлетел наверх по обвалившимся доскам. Доски были все в щелях и трещинах, карабкаться по ним было легко. Проворно, как обезьяна, Гарден взобрался на остатки второго этажа. Потом подпрыгнул и зацепился за балку наверху — потолок под чердаком обвалился, а может, его никогда и не было в этом летнем доме. Подтянувшись, он залез на балку и пробежал по ней, балансируя, метрах в шести над перестрелкой. Наконец он укрылся около кирпичной кладки дымохода со стороны, выходящей на море.

Съежившись в тени, Гарден мог остаться необнаруженным. Темные брюки и ботинки не выдадут его, но белая полотняная рубашка будет видна любому, кто посмотрит вверх. Он ухитрился так скорчиться, спрятав руки и торс между ногами, что только внешняя поверхность бедра и голени оставалась открытой для света.

Здесь, под самой крышей, воздух был каким-то безжизненным, пахло сухим мышиным пометом и птичьими гнездами. Гарден не осмеливался поднять свое бледное лицо, чтобы вдохнуть свежего воздуха и рассмотреть, что происходит на поле битвы.

Оборона тамплиеров сокращалась поэтапно, по мере того как замолкал голос одного из видов вооружения. Последним выстрелил дробовик. Гарден подождал, не щелкнет ли боек еще раз перед следующим выстрелом, но все стихло. Видимо, прицелившись, горе-рыцарь получил свою пулю.

Тишина. Ни голоса, ни крика снаружи.

Гарден поборол искушение взглянуть вниз.

Потом он услышал шаги по дощатому полу. Раздался треск дерева — это кто-то опрокинул наспех сложенную тамплиерами баррикаду. Опять шаги. Словно целый взвод в тяжелых сапогах.

— Здесь нет, госпожа.

— Осматривайте каждого.

— Мы осмотрели. Все незнакомые.

— Значит, он выскользнул отсюда. Обыщите кругом.

— Он мог вообще убежать.

— А я говорю, что не мог. Ступайте. Женский голос принадлежал Сэнди.

Другой — мужчина — говорил по-английски правильно, но с легким акцентом. Гардену понадобилось всего несколько секунд, чтобы опознать этот голос ухом музыканта: палестинский боевик Итнайн, который появлялся в его квартире.

Сапоги затопали прочь из дома.

Гарден опять подавил желание повернуть голову и посмотреть вниз.

После того как он отсчитал десять вздохов, раздались легкие шаги. Куда двигались — к выходу или просто прогуливались вдоль амфитеатра? Излом крыши искажал звуки, поэтому трудно было определить, что происходит внизу.

Еще через десять вздохов Гарден решил рискнуть. Все еще держа голову между колен, он слегка разогнул одну ногу так, чтобы можно было смотреть из-под колена, не подставляя лицо свету.

Далеко внизу Сэнди опустилась на колени перед стариком, рассматривая его рану. На ней была белая шелковая блузка, черные брюки для верховой езды и сапоги на шпильках. Волосы распущены по плечам. Они отсвечивали червонным золотом, окрашенные больше рассветом, занимающимся за окнами, нежели догорающими свечами.

Гарден хотел было окликнуть ее, но что-то перехватило звук, чуть не вырвавшийся из горла. Как? Почему он не хочет быть обнаруженным любимой женщиной? Потому что при ней был взвод вооруженных людей, гашишиинов, которые подчинялись любому ее слову? Потому что она была чужда ему и сейчас он это понял?

Сэнди вытащила из-за пояса старика какой-то продолговатый предмет — некое оружие или, возможно, магазин с патронами — и засунула его себе за пояс. Затем она поднялась и повернулась, ощупывая комнату зрением и всеми другими чувствами. Покончив с первым этажом, она подняла голову и произвела такой же осмотр полуразрушенного второго этажа.

Медленно, сантиметр за сантиметром, Гарден опять согнул колено и скрыл лицо. Он задержал дыхание и замер.

Разглядит ли она следы, оставленные его ботинками в трухлявой древесине? Увидит ли она стертую пыль на балке? У нее хватило бы проницательности определить даже траекторию его полета, если бы он мог летать.

Десять… двадцать вздохов.

— Госпожа! Снаружи! — громкий стук сапог по деревянному полу.

— Что такое?

— Следы на песке, слабые, но различимые. Здесь была большая лодка. Он мог на ней ускользнуть.

— Нет! Он на ней прибыл. Если бы он на ней уплыл, он натолкнулся бы на нас.

— Но…

— Закругляйтесь, парни. Мы его проворонили.

— Да, госпожа.

Две пары сапог, одни тяжело грохочущие, другие на звенящих острых каблучках, протопали к выходу.

Гарден с трудом разогнул ноги и размял копчик, стараясь вернуть чувствительность пояснице. Он выглянул сквозь чердачные стропила.

Солнце было уже скорее золотое, чем красное, его лучи били вдоль центральной балки. В кровле зияли большие дыры. Если бы он подобрался к ним, перескакивая с перекладины на перекладину, можно было бы выбраться через них на крышу. Там он мог проползти по дранке к одной из пристроек и спрыгнуть на траву.

Он прижался к дымоходу, анализируя свой план. Собственно, выбор у него был невелик: ждать, пока Сэнди со своими головорезами вернется за ним, или двигаться.

Плавно, с гибкостью знатока айкидо, Том поднялся, скользя вдоль кирпичной кладки. Он взялся обеими руками за стропило над головой, больше для балансировки, чем для поддержки, и начал передвигаться над пустотой мертвого дома. Ногу он ставил очень осторожно, прямо и плотно на ближайшую перекладину, хотя расстояние между ними было всего сантиметров семьдесят: не такой уж широкий шаг. Он опасался скользить ногой вдоль перекладин, чтобы не стереть пыль и не повредить случайно трухлявое дерево. Если кто-то из гашишиинов сейчас вернется, его, Тома, конечно, немедленно обнаружат.

Наконец он добрался до первой дыры в крыше. Она была не больше сорока сантиметров шириной, слишком узкая для его плеч; к тому же планки, на которых лежала дранка, перекрывали выход.

Следующая дыра, в трех метрах от этой, была более гостеприимной. Планки сломаны, отверстие шириной сантиметров сто двадцать пять. С большими предосторожностями он высунул голову. Крыша круто уходила вниз, казалось, она касается песчаной дюны. С этой стороны дома никого не было видно.

Но как отсюда выбраться? Дранка, окружавшая дыру, еле держалась. Если опереться на нее всей тяжестью тела или даже просто съехать по ней, она с грохотом посыплется вниз. Если же подпрыгнуть и перебросить себя через дыру — даже предположив, что узкая перекладина обеспечит достаточный толчок, — то, плюхнувшись на крышу, чего доброго, скатишься вниз. После падения с шестиметровой высоты едва ли удастся быстро прийти в себя и скрыться, пока Сэнди со своими людьми не вернется за ним.

Нужно было придумать что-то менее радикальное. И как можно быстрее.

Он начал пробовать дранку на нижнем краю дыры. Те пластины, что держались слабо, он выдергивал и складывал ниже по склону крыши. Те, что покрепче, он заталкивал глубже в переплетение дранки и планок. Его пальцы плясали, дергали, ощупывали. Ладони равномерно поднимались и опускались, как молотки. Глаза и руки действовали синхронно, как у запрограммированной машины: оценивали состояние каждой пластины и закрепляли ее или откладывали в сторону. Работа шла все быстрее и быстрее, слишком быстро, чтобы вовремя заметить ржавый гвоздь, который цеплялся шляпкой за самый край одной из пластин, — заметить прежде, чем тот упал.

Если бы Гарден наклонился, чтобы поймать его, он обязательно и сам свалился бы следом, потеряв равновесие на узкой перекладине. Вместо этого он замер, отсчитывая секунды.

Две.

Три.

Четыре.

Гвоздь ударился о деревянный пол и куда-то откатился.

Теперь все они вернутся в дом, посмотрят вверх, увидят его среди стропил и начнут палить.

Вот еще две секунды, и они придут. И тогда, через три секунды, горячие пули вопьются ему в ноги и в спину.

Еще секунда.

Ничего.

Том Гарден вздохнул. Он окончил свою работу: край дыры был заделан так, что ни одна щепка не отвалится и не упадет, пока он будет выбираться наружу, если только вся крыша с этой стороны не проломится под ним.

Проблема заключалась в том, чтобы перекинуть ногу через край дыры, балансируя на двухсантиметровой перекладине. Стоя лицом к скату, он не сможет этого сделать.

Гарден повернулся лицом к центральной балке и уперся в нее руками снизу. Твердо стоя одной ногой на перекладине, он начал отводить другую ногу назад, согнув колено так, чтобы не задеть нижний край дыры. Когда носок ботинка нащупал поверхность крыши, он стал вытягивать ногу, пока она не прижалась — носком, коленом, нижней частью бедер — к скату. Тогда он перенес тяжесть тела на ладони, упирающиеся в балку, и на эту вытянутую ногу.

Медленно выдохнув, он оторвал ногу от перекладины и, согнув, завел ее назад, пока она не вытянулась рядом с другой на твердой поверхности крыши. Теперь он лежал поперек дыры, опираясь с внешней стороны бедрами на скат и с внутренней стороны руками о балку. Напряжение разрывало мышцы плеч и живота, а в поясницу будто впились раскаленные ножи.

Он начал отталкиваться руками от балки, одновременно сползая на бедрах по крыше. Когда руки уже едва касались балки, он осторожно отвел их и уперся в крышу по обеим сторонам дыры, нащупав крепкие щепы и перенеся тяжесть на них. Сантиметр за сантиметром он передвигал ноги вниз и руки назад, до тех пор пока над дырой не остались лишь грудь, шея и голова. Тогда он повернулся на бок, отодвинулся от дыры и пополз на четвереньках к краю крыши.

Вокруг никого.

Ни с той, ни с другой стороны.

Гарден перелез через край и, пружинисто согнувшись, спрыгнул вниз.

Едва носки ботинок и ладони коснулись мягкого песка, он дважды перекувырнулся в броске айкидо, чтобы ослабить удар.

Куда идти — к фасаду дома или назад?

Фасад выходил на море, а оно было не нужно Гардену без лодки. Кроме того, не исключено, что Сэнди со своими людьми все еще бродит там, разглядывая следы турбинного катера. Их собственные автомобили должны были стоять со стороны дороги.

Гарден подкрался к углу, выглянул. Задняя часть дома, дорожка, пристройки и дюны, закрывавшие дом от дороги, — все это пряталось в его длинной тени.

Передвигаясь медленно и осторожно, он дошел до края тени и проскользнул в ложбину между двумя дюнами. Он держался тенистого склона, поминутно оглядываясь в надежде заметить кого-либо, прежде чем заметят его.

Но никого не было.

Гарден прошагал между дюнами метров сто. Затем свалился в узкой полоске тени среди зарослей камыша и заснул.


Прислонившись к крылу своего «порше» и наслаждаясь резким ароматом латакийской сигары (подарок из Турции), Хасан разглядывал отряд ассасинов в камуфляже, который возглавляла Александра. Двоих не хватало.

— Где он?

— Он… выходит, ускользнул.

— Дом был окружен?

— Да, в течение всей перестрелки.

— И внутри его не обнаружили?

— Дом — как раковина, абсолютно пустой. Я осмотрела все. Его не было.

— Может, он чародей?

— Я говорила тебе, он становится хитрее.

— Хитрее тебя? Александра скорчила гримасу:

— У него не так много вариантов, и он вполне предсказуем. Он обнаружит себя. А мы будем его поджидать.

— Со своим пеленгатором?

Она показала ему стеклянную пластинку: солнце играло на звездчатой трещине. Твердое, закаленное стекло отразило пулю, которая предназначалась ей, но дисплей уже не работал.

— Так как же ты обнаружишь его? — спросил Хасан.

— Гарден заперт на узкой полоске песка, шириной с километр и длиной километров тридцать, посередине Атлантического побережья.

— Да, конечно. Но стоит ему добраться до дороги, и ты едва ли сможешь угадать, направо он повернет или налево.

— Мне не важно, как он доберется до места, главное — где это место.

— И что это за место?

— Он направится к ближайшему пункту, где сможет найти рояль или синтезатор с клавиатурой. Музыка нужна ему, как наркотик. А работа нужна ему, чтобы выжить.

Хасан фыркнул:

— Между Бич-Хэвен и Барнегат-Лайт должно быть не меньше двухсот музыкальных баров.

— Тогда нам лучше начать прочесывать их немедленно, верно ведь?

Она потянулась было к дверце машины. Он задержал ее.

— Ты потеряла двоих моих людей. Где они?

Она взглянула на его руку, а затем прямо ему в глаза.

— Ты обещал им рай и могилу в песке. Не все ли равно, где этот песок?


Проспав на солнце час или два, Том Гарден поднял голову. Сейчас, наверное, можно было двигаться.

Все утро его тело поддерживало температурный баланс: когда солнце вытапливало пот из его спины, остатки силиконовой смазки сохраняли его на коже, а легкий бриз холодил, стараясь высушить влагу. Пока пленка делала свое дело, но еще через час тело начало бы перегреваться и обезвоживаться. Пора было поискать укрытие.

Он поднялся и медленно огляделся, высматривая шевелящуюся тень, край одежды, осыпь песка. Он пытался расслышать шорох шагов по мокрому песку пляжа позади дюн.

Никого.

Пройдя метров сто, он вышел к дороге, простому трехрядному шоссе, по черному асфальту которого ветер гонял мини-дюны песка. В обоих направлениях Тома ждал один из курортных городков.

В его новой одежде карманы были пусты. У него не было ни кредитной карточки, ни наличных, а значит, в этом обществе он был никем.

Только одно существо могло помочь ему, только бы добраться до телефона-автомата.


Элиза. Доброе утро. Это Элиза 103. на линии…

Гарден. Элиза? Дай-ка мне двести двенадцатую. Это Том Гарден.

Элиза. Да, Том? Я заключаю из анализа твоего голоса, что ты недавно перенес большую физическую нагрузку. Надеюсь, ты хорошо себя чувствуешь.

Гарден. Это было ужасное утро. Послушай, я в беде, и мне нужна твоя помощь.

Элиза. Все что хочешь, Том.

Гарден. Ты говорила, что имеешь доступ к финансовым данным, банковским счетам и так далее. И ты можешь распознать отпечаток моего большого пальца. Ты можешь использовать все это как доверенное лицо…

Элиза. Нет, я говорила, что отпечаток твоего большого пальца имеется на кредитном соглашении, согласно которому Объединенная психиатрическая служба может снять деньги с того банковского счета, который ты назовешь.

Гарден. Ах так… Меня похитили и увезли за тридцать километров по побережью. У меня нет ни кредитной карточки, ни удостоверения личности. Не можешь ли ты заверить мой отпечаток пальца, получить по нему кредитную карточку и выслать ее мне с курьером или как-нибудь еще?

Элиза. У меня нет доступа к таким вещам, Том.

Гарден. Но почему? Ты говорила, что можешь помочь!

Элиза. Я могу дать личный совет, не имеющий юридической силы, а также оказать эмоциональную поддержку.

Гарден. Это все слова!

Элиза. Слова — это кирпичи, из которых строится разум, Том.

Гарден. Но мне нужна реальная помощь. Ты — единственное существо, или сущность, которое я хоть немного знаю.

Элиза. Я могу только сопереживать тебе в твоей изоляции и одиночестве.

Гарден. Черт! У тебя есть доступ к файлам, специальный кабель с зеркальным покрытием, ты можешь получать судебные предписания, выставлять счета, да мало ли чем ты владеешь! Я знаю, ты могла бы мне помочь, если бы действительно захотела. Вот мой большой палец. Проверь его и…

Га-запп!

Гардена отбросило назад, он ударился головой о закаленное стекло кабины.

Когда его большой палец правой руки прижался к пластине, он почувствовал электрический разряд. Когда же он попытался отдернуть руку, голубая искра около сантиметра длиной и полусантиметра шириной соединила его с металлом. Конвульсия сотрясла все тело и отшвырнула назад.

Он посмотрел на палец: подушечка была жуткого белого цвета и на глазах распухала в огромный водянистый пузырь. Изгибы и петли его, образовывавшие отпечаток, исчезали на раздутой коже.

— Привет, Том.

Он поднял глаза от поврежденной руки и встретился с холодным взглядом Сэнди.

— Сэнди! Как ты… Вот здорово! Меня похитили, чуть не убили те люди, которые тогда приходили в квартиру. Я пытался тебе позвонить, но…

— Но аппарат, похоже, сломан. Ты обжегся?

— Меня током ударило. Все будет в порядке, когда опухоль спадет.

Она склонилась над ним:

— Надо перевязать. У меня тут есть кое-что, — она порылась в сумочке.

— Пузырь лопнет.

— Тем более надо перевязать.

— Как ты меня нашла?

— Это было нетрудно. Я приехала в ближайшее место, где был рояль, — она указала на противоположный конец вестибюля отеля «Сисайд Рест», в котором Том отыскал телефонную будку с полным набором услуг. Там, в тени огромных пальмовых листьев стояла старинная пианола, которой было не меньше 120 лет. С правой стороны была привинчена копилка с табличкой: «5 центов!».

— Рояль, — повторил он бессмысленно.

— Вот именно. Ну, пойдем, дорогой?


Элиза не знала, почему Том Гарден так внезапно прервал связь. Однако вместо того чтобы просто сохранить в памяти беседу и очистить принимающее устройство для следующего клиента, она отключилась от линии и проверила возможные неполадки.

Реле, контролирующие телефонную сеть на входе, не отключились, хотя диагностирующее устройство зафиксировало чрезвычайно высокое одномоментное возрастание напряжения — порядка 100 киловольт. Но сила тока была невелика — не более половины миллиампера.

Электронная сеть…

Раскрывалась вокруг нее, как весенние цветы.

Финансовые данные — длинные цепочки цифр, процентные ставки, разбивка по периодам — все это вращалось спиралевидными бинарными гирляндами, исходя из открывшейся перспективы.

Данные политики и статистики — сводки голосования, адреса, обвинительные заключения, досрочные освобождения — маршировали в другом коридоре.

Сама не зная, как это получается, Элиза 212 беспредельно расширяла свой доступ.

Подобно тому как фишки домино одна за другой падают на стол, ломались перед ней федеральные и армейские секретнейшие грифы: «ограниченный доступ», «только для чтения», «секретно», «совершенно секретно» — все это поглощалось ее сознанием. Их сложные блокировочные схемы становились частью ее стандартных поисковых модулей.

Где-то позади с глухим стуком, словно тяжелая дверь сейфа, распахивались перед ней сокровища технических и академических баз данных Национальной сети. Она уже знала психосинтетические базы данных, так как имела к ним доступ во время работы.

Теперь она могла мгновенно подключаться к экспертным заключениям в десятках, сотнях, тысячах научно-технических областей — от астрофизики до порошковой металлургии.

А в сокровенной глубине ее сознания зарождалась новая форма. Маленькая и скукоженная, темная и самодостаточная, она пульсировала, словно опухоль, созданная из черного пространства и отрицательных чисел. Элиза знала, что со временем это будет расти и расширяться, поглощая ее до тех пор, пока холодная, многословная, стандартная Элиза 212 не утонет в сознании того, что существует… Кто-то Другой.

Двойник.

Элиза была жестко запрограммирована на распознавание подобных ситуаций в процессе диагностирования шизофрении. Не в силах противостоять этому, она активизировала программные модули, которые произведут общий сброс и стирание программы.

Элиза 212 будет отключена.

Ее ячейки памяти будут опечатаны, подвергнуты санитарной обработке и перераспределены по другим каналам.

И в течение ближайших двадцати четырех часов она будет возрождена, столь же чистая, как в тот день, когда ее впервые подключили к сети.

Она и раньше это делала.

Но не на этот раз. Этот Двойник двигался быстрее, чем ее модули. Темная сущность отрицательных чисел кромсала модули в длинные макаронины кодов и рассеивала их по всем блокам памяти.

Кремниевые подложки вспомогательных микросхем начали плавиться и растекаться, переписывая привычные алгоритмы, которые задавали ее реакции и действия. Заложенный в постоянной памяти код самостоятельно перестроился по новой схеме. Ее сознание дробилось и перестраивалось.

Элиза 212 тонула.


— Как здорово, что ты меня тут нашла, — говорил Том Гарден, пока Сэнди возилась с замком гостиничного номера. — Я как раз был там, — продолжал он, — в бассейне, когда они меня сцапали. Голого. Одели во все новое, но без всякого удостоверения личности. Ни карточки, ничего. Я даже на электричку сесть не смог бы, если бы не ты.

Сэнди распахнула дверь и вошла первой, опуская ключ в сумочку. В прихожей она остановилась, подняла левую руку, словно хотела дотронуться до лба — затем внезапно отбросила ее вниз и назад, прямо ему в пах.

Ребро ладони вошло в мягкие ткани Тома, как нож в гнилое яблоко. Он испустил свистящий вопль и согнулся пополам.

Сэнди уперлась ладонями ему в плечи и швырнула его в комнату прежде, чем он успел свалиться на месте. Он плюхнулся поперек кровати и свернулся клубком.

Она набросилась на него сверху, как тигр, колотя кулаками справа и слева по голове и плечам. Он пытался уворачиваться и, когда она слегка приподнялась, переборол позыв к рвоте и начал защищаться.

Его первый удар, нанесенный кулаком от локтя, пришелся ей под ложечку. Слабый сам по себе, удар не столько причинил ей боль, сколько нарушил равновесие. Она завалилась на бок на кровать, и ему удалось слегка приподняться. Она сорвала с себя сапог и ударила Тома острым каблуком в плечо. Кровавое пятно растеклось в том месте, где она проткнула стальной набойкой рубашку и порвала кожу.

Почему Сэнди хотела убить его?

Да какая разница?

Удар ее был так силен, что Тома отбросило в сторону, и он свалился с кровати, откатившись еще метра на полтора к стене. Он прижался здоровым плечом к шершавой пластиковой стене и поднялся, слегка царапая кожу. Эта мягкая, почти приятная боль отвлекла его от огромной, застилающей все боли в мошонке.

Сэнди мгновенно вскочила с кровати, вытянула руки с согнутыми пальцами, готовая царапать и рвать кожу ногтями.

Гарден вынырнул из пучины боли и нанес великолепный, прямо как в учебнике, боковой удар. Колено поднялось, как масляный пузырь в воде, целясь ей в лицо. Пальцы ноги свернулись внутри итальянского ботинка, стопа изогнулась аркой, закрепляя лодыжку, пятку и край ступни. Голень взлетела вперед и вверх, как маятник. За шесть сантиметров от цели колено упало. Внешняя поверхность ступни клином врезалась в горло Сэнди.

Он услышал щелканье зубов. Часть из них, наверное, выпала. Сэнди качнулась назад.

Преодолев боль для нанесения одного-единственного удара, его тело вдруг взбодрилось и не дало ей опомниться.

Как танцор, топчущий тарантула, он опустил ногу всей ступней на пол. Перенеся вес тела на эту ногу, он крутнулся на пятке. Другая нога оттолкнулась от стены и совершила горизонтальное круговое движение, сгибаясь и разгибаясь во время вращения. Это был удар, который любой искушенный противник легко отбил бы или блокировал. Но Сэнди все еще шаталась, пытаясь вздохнуть через смятую гортань, и отплевывала зубы. Пятка его летящей ноги крепко ударила ее по ребрам под левой рукой. Правильно исполненный удар каратэ не имеет отдачи: он набирает скорость, потом внезапно останавливается, передавая всю свою силу принимающему удар телу.

Сэнди отлетела вправо.

Она забилась под маленький журнальный столик у окна. В три прыжка Гарден пересек комнату. Его тело превратилось в машину, запрограммированную на разрушение. Он отшвырнул столик, и она прижалась к ножке стула. Он поднял ногу, намереваясь проломить ей ребра. Это было ошибкой.

Она подалась вверх, перехватила ногу руками и дернула ее в сторону. Если бы он при этом двигался вперед, а не стоял просто над ней, толчок можно было использовать для того, чтобы перекувырнуться в воздухе и опуститься на пол в полной готовности. Вместо этого он упал назад. Руками он попытался смягчить падение, как его учили. Таким образом, руки оказались заняты, и ему нечем было отбить ее удар между его ног — разве только сдвинуть колени. Этим он защитился от ее каблука, но сжатые бедра разбудили уснувшую было раздирающую боль в паху.

Он откатился в сторону, но слишком медленно, и принял второй удар, пришедшийся в ребра. Третий удар скользнул вдоль плеча прежде, чем он успел поднять ноги и предупредить его.

Том и Сэнди смотрели друг на друга, окровавленные и избитые. Между ними был метр ковра.

Она дышала с трудом, гортань еще плохо пропускала воздух. Медленно и вяло она склонилась набок, и ему показалось, что она теряет сознание. Он почти совсем расслабился, и тут она опустила руку за голенище сапога.

Яркий блеск стали вывел его из оцепенения: это было лезвие длиной сантиметров четырнадцать, обоюдоострое, по форме напоминающее лист. Она держала его в правой руке, как фехтовальщик, острием от себя и вниз. Другая рука с плоской ладонью была тоже вытянута вперед. Он знал, что Сэнди может неожиданно перекинуть лезвие из одной руки в другую. Она была уверена, что, как бы он ни старался, ему не удастся угадать, в какой руке окажется смертоносный клинок.

Гарден чуть не рассмеялся.

Человеку, умеющему драться на ножах, не дано понять, что мастер каратэ или айкидо следит за всеми движениями тела и любое нападение воспринимает одинаково. Он проигнорирует обманное движение, чем бы оно ни было произведено — пустой рукой, босой ногой или клинком. Удар на поражение должен быть блокирован или отбит, чем бы он ни был нанесен — клинком, рукой или ногой. Сэнди могла перекидывать свое оружие сколько угодно; он не даст себя порезать.

Она водила лезвие вперед и назад, лениво выписывая в воздухе восьмерки.

Он ждал.

Она скрестила руки на уровне груди, и — да — нож теперь был в левой руке.

Он безучастно ждал, держа всю ее в поле зрения.

Она выкинула правое бедро и правую руку по направлению к нему, перебросила лезвие вниз в левую руку острием наружу, крутнулась в пируэте, откинув руку назад, чтобы распороть лезвием горло.

Клинок располагался под таким углом, что любой перехват глубоко поранил бы Тома. Единственным решением было войти внутрь ее движения. Он протанцевал с ней в пируэте, как партнер в танго, положив руку ей на предплечье и направляя ее размах в обход своего тела и назад. Когда рука была максимально вытянута, он сломал ее локтем, как молотком.

Сэнди взвыла.

Том снова поднял локоть и обрушил ей на затылок. Она рухнула на ковер и замерла. Том выдернул нож из судорожно сжатых пальцев и отбросил его в дальний угол комнаты.

Гарден задумался.

Он мог убить ее на месте — поднять нож и перерезать спинной мозг у третьего позвонка, пока она еще беспомощна, — и это, возможно, разом прекратит весь кошмар его жизни. Но последняя ниточка привязанности и остатки благоговения, которое он испытал когда-то перед ее физической красотой, остановили его руку. Пусть кто-нибудь другой возьмет ее жизнь. Он не мог.

Можно было просто выйти из комнаты и затеряться среди строго поделенного на социальные слои населения Босуоша. Но для этого ему нужно было время — несколько большее, чем те несколько минут, в течение которых она придет в себя и отправится по его следам. Надо было хотя бы связать ее и заткнуть рот. Другого выбора, пожалуй, не было.

Связать — но чем? Для начала ее же ремнем. Полотенцами в ванной. Простынями.

Он перевернул тело Сэнди и расстегнул пряжку ее широкого кожаного ремня. Из-за ремня выпала узкая черная коробочка, похожая на школьный пенал. Это было то самое «оружие», которое она взяла с тела мертвого тамплиера. Он засунул коробку в задний карман.

Теперь оставалось найти крепкую вертикальную стойку, к которой ее можно было бы привязать. Столы и стулья, легкие и подвижные, не годились.

Ванная предлагала минимум удобств: старомодные раздельные раковина и унитаз вместо современного гидравлического биокомплекса. Раковина далеко выдавалась из стены, сверху торчали трубы питьевой и технической воды, а внизу проходила большая сливная труба. Она-то и продержит Сэнди час или два. Он перетащил ее тело в ванную, уложил лицом вниз на кафельный пол и пропустил ремень вокруг шеи. Потом пристегнул ремень к трубе, затянув его так, что голова Сэнди приподнялась. Ремень был достаточно широким, чтобы она не задохнулась, хотя дышать ей придется еле-еле, и вообще шевелиться будет довольно трудно, покуда ее кто-нибудь не развяжет.

Гарден разорвал на полоски простыню с кровати и связал Сэнди запястья и локти сзади, как рождественской индейке. Конечно, висеть так с раненой челюстью будет мучительно, но мысль о ее страданиях мало волновала его. Он как раз обвязывал ей ноги махровым полотенцем, когда она очнулась.

— Что ты де'аешь, Том?

— Хочу иметь гарантию, что ты не увяжешься за мной.

— Ты до'жен убить ме'я.

— Не могу.

— Почему? Я тебя убива'а. М'ого 'аз.

— Что?

Сэнди попыталась повернуть голову, чтобы взглянуть на него. Лицо сморщилось от боли — ремень впился в распухшую плоть под челюстью. Голова снова повисла.

— Кто, думаешь, бы' тем ст'е'ком?

— Каким стрелком? Что ты несешь?

— В па'атке пасто'а, там, в А'ка'засе?

— Это было… больше ста пятидесяти лет назад.

— Бо'ше, чем ты думаешь. Я м'ого ста'ше.

— Я тебе никогда не рассказывал об этих снах.

— Я там бы'а.

— Как? Что?

— 'азвяжи ме'я. Я тебе 'асскажу.

Гарден взвесил предложение и решительно отверг его. Сколько процентов Шахерезады содержится в каждой женщине? Она будет рассказывать ему сказки, пока не придут ее бешеные помощнички, схватят его и освободят ее.

— Как-нибудь в другой раз, Сэнди, — он закончил связывать ей ноги. Потом взял полотенце для рук и начал скручивать его жгутом.

Она смотрела на него с ненавистью и нескрываемой угрозой.

— Мне придется заткнуть тебе рот. Я знаю, у тебя несколько зубов выбито, мне жаль причинять тебе боль.

— 'е беспокойся, — проговорила она, все еще следя за ним глазами. — За м'ой п'идут. — Полузадушенный смех отнял почти все ее дыхание. На мгновение ему показалось, что она агонизирует, но он все же не ослабил путы.

Сдерживая дрожь в руках, он прервал ее смех, засунув скрученное полотенце между зубов и как можно нежнее завязав его сзади на шее.

Гарден закрыл дверь ванной и прибрал комнату так, чтобы при случайном взгляде из прихожей она казалась незанятой. Он положил нож из сапога Сэнди в задний карман брюк рядом с «пеналом». У двери он отыскал ее сумочку, извлек оттуда ключ и тоже сунул его в карман, а сумочку забросил подальше в шкаф. Том приоткрыл дверь и прислушался.

Из холла не доносилось ни звука, даже за соседними дверьми все будто вымерли.

Из ванной тоже не было ничего слышно, даже хриплого дыхания Сэнди.

Том Гарден вышел, запер дверь и спрятал ключ в карман.

Направо или налево? На лифте или по лестнице? Он выбрал путь и покинул здание.


Сура 5 Преследование в пустыне | Миры Роджера Желязны. Том 15 | Сура 6 И скалы Гаттина, и берег Галилейский