home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



НАТАЛИЯ НИКИТАЙСКАЯ

ПАРАПЫ ПЕТРОВА

Рассказ

Он ушел не оглядываясь. Прямая спина. Руки в карманах. Вскинутая гордо голова. Таким она его видит.

И по его виду она должна решить, что он спокоен и уверен в своей правоте. И наверняка его спокойствие вызовет у нее слезы. Ну что ж, пусть поплачет. Женщинам это на пользу. Хотя настоящих причин у Полины нет.

A если бы она умела видеть не только этот его решительный уход, не только упрямое выражение лица и замкнутость, происходящую, как ей кажется, от недостатка чувств, а разглядела бы подлинное его состояние не стала бы мучиться.

Ему сейчас ничуть не лучше, чем ей. Только он не плачет — не умеет и не считает нужным.

Наверное, им обоим было бы легче, если бы он что-нибудь сказал. Нет, не те необязательные, заполняющие свободное пространство, но не человеческую душу слова, которые он произносит, а те слова, которых она ждет. И главное, они есть в нем, бродят, возникают, но — увы! — никак не обращаются в звуки. Для него высказанное слово — уже дело. А к этому делу он пока не готов, если вообще на него способен.

Так уже было — он уже уходил, оставляя ее плакать и посыпать солью раны. Было десятки, а может, и сотни раз. Но, несмотря на изнуряющий опыт, она еще не теряла надежды. Не такой у нее характер, чтобы отчаиваться. Он может еще не один раз позволить себе уйти, и это не повлечет за собой разрыва, или тем более скандала, или, спаси бог, потери равновесия, могущей повлечь за собой необдуманный поступок.

Петров посмотрел на браслет, подаренный ему Полиной. Красивая серебряная вещь. Смешно и трогательно, как она помнит всякие даты и события, эта Полина. Конечно, он был когда-то, их «первый поцелуй», но был давно. Для Петрова важнее сейчас, чтобы и нынешние их поцелуи были не хуже — лучше того, первого.

С годами тяга Полины и Петрова друг к другу не потеряла ни остроты, ни новизны. И Петров не без основания думает, что заслуга тут принадлежит ему. Пс его инициативе политика далекого расстояния — основная в их жизни. Послушайся Петров Полину — и они давно уже были бы женаты. И кто знает, приелись бы, надоели бы друг другу. Возможно, уже разошлись бы.

А этого нельзя допустить, потому что тогда рассыпался бы не только интимный, но и научный их союз.

Как он отбивался сегодня от браслета. Конечно, браслет мужской. Но Петров признает украшения исключительно на женщинах. И если согласился нацепить на руку это серебро, то лишь из желания угодить Полипе, не расстраивать ее в самом начале вечера. Дома Петров его снимет. Правда, Полина говорила, что эта штуковина не простое украшение, а ее изобретение и со временем Петров поймет его назначение, но Петров не обратил внимания на эти слова. Мало ли чего изобретала Полина! Он не взял бы ее к себе в лабораторию, если бы она не была талантливым психологом-прибористом.

Лаборатория с приходом Полины сразу приняла завершенный вид. Десятки людей, занятых одним делом, и среди них первые — Полина и Петров, Петров и Полина.

Они объединены любовью и делом — что может быть прекраснее?

Надо признаться, что сегодняшний вечер вообще-то доставил Петрову удовольствие. Он расслабился. Полина была нежна, не касалась в разговоре болезненных тем.

И если бы не его уход, уже автоматически портивший настроение Полине, все было бы великолепно.

Конечно, было бы еще прекраснее, если бы Петров остался или взял Полину с собой — впереди еще целое воскресенье. Но Петров не мог сделать ни того, ни другого. Ему нужно было поработать одному. А Полина — помощница на людях — наедине только сбивала его с рабочего лада. Он любил Полину, его тянуло к ней. И если вместе — не считая, разумеется, рабочих часов — они бывали не так часто, как того хотелось бы Полине, то только потому, что у Петрова были дела. Дела, стоявшие над ним, над его отношениями с Полиной. Работа, которой он отдал себя целиком. И если уж быть объективным, то сама Полина тоже была предана делу. Она делает успехи, а для серьезной работы ей тоже необходимо время. Успехи Полипы Петров принимал близко к сердцу, и его огорчало, что Полина порой относилась к ним легкомысленно. А ее жалобы на одиночество!.. Как может быть одинок человек, если он увлечен работой?…

Нет в Полине той самоотверженности, которая вообще, по-видимому, присуща только мужчинам, — самоотверженности служения идее. Иначе Полина радовалась бы, что жизнь свела ее с Петровым, человеком неординарным, подарила ей не банальные семейные узы, которыми могут похвастаться сотни тысяч, миллионы людей, а истинную любовь, любовь духа, которая не нуждается в бесконечных сиюминутных подкреплениях.

Уходя, он думал о ней. Думал он о ней и пока добирался до дому — сначала пешком, потом, большую часть пути на оставленном вне поля зрения Полины «зонтике».

Сколько раз, бывало, он оставлял «зонтик» у Полининого порога — свидетельство того, что он долго у нее не задержится. Сколько раз прочитал Петров на лице Полины огорчение, прежде чем додумался оградить ее от этого бессмысленного переживания.

И все-таки — вопреки своей правоте — Петров испытывал нечто похожее на угрызения совести, когда вспоминал свою маленькую, нахмуренную, беззащитную Полину, уже не пытавшуюся его остановить, удержать.

Бедная Полина!..

Но едва «зонтик» приземлился у ворог загородного дома Петрова, усилиями сотрудников превращенного в дублирующую Центральную приемную, и Петров заметил свечение в одном из окон, как мысли об оставленной в слезах женщине отошли на задний план. А потом и вовсе испарились.

Свечение не прекращалось. Оно напоминало свечение звезды в небе. Петрову даже показалось на мгновение, что так и есть, что это не звезда поселилась в его кабинете, а он сам из кабинета смотрит в небо и видит ее там. Впечатление было ошеломительным, никогда еще не испытанным, и Петров, наполненный острым переживанием, не сразу догадался, что свершилось наконец то, чего он ждал уже десять лет, к чему так готовился, что продумал до таких мелочей.

Секунду, только одну секунду, если вообще можно было бы измерить этот микроскопический отрезок времени, жила мысль не отсылать машину, взмыть вверх, уйти от неизбежного, уклониться от встречи. Но он прикрыл в себе это желание, как прикрывают лицо мертвого. Слишком много сделано уже, чтобы встреча состоялась, — это раз. Во-вторых, встреча состоится, в конце концов, и без Петрова, самое позднее через час в Центре, но состоится. И в-третьих, Петрову уже доводилось испытывать страх предвкушения, страх, в котором сливаются воедино и желание непременно получить долгожданное, и опасения — вдруг полученное окажется не таким, как он себе его представлял, или попросту ненужным, или — еще хуже — неприятным и необратимым.

Бояться было чего. Несмотря на то что все возможные варианты нежелательного воздействия на земную среду в результате контакта с парапами были взвешены; несмотря на то что десятки лучших умов Земли — тут Петров не без гордости отмечал, что и сам был среди них, — разработали меры предосторожности на случай проявления агрессивности со стороны гостей, — несмотря на все это, в запасе у парапоз всегда мог оказаться еще один, непредусмотренный ход — этакий троянский конь, — и тогда могла полететь вверх тормашками вся выстроенная система защиты, а вместе с ней и Земля и человечество. Ответственность была огромная. По существу, земляне знали о парапах лишь то, что те сообщили им о себе. Но, впрочем, это тоже уже обдумывалось…

Теперь, глядя на свечение в своем кабинете, Петров отчетливо понимал: отступать поздно. Парапы уже там.

Петров задержался в прихожей у зеркала. Осмотрел себя с ног до головы инспектирующим взглядом. Привычка к подтянутости срабатывала безотказно. Ни малейшей небрежности в костюме, ни малейшей неряшливости в мыслях. По внешнему виду Петрова сразу можно было понять, что он человек серьезный и прекрасно сознает ответственность и важность момента. Должно быть, это понимали и те, что ждут его там, за дверью.

Интересно, как они выглядят, его парапы, парапы Петрова. Петров улыбнулся, подмигнул своему отражению и решительно направился к кабинету.

Чувство было такое, как будто Петров шагнул в светящуюся внутренность лампы дневного света. Определить, откуда идет свет, Петров не мог. Чужое присутствие было очевидным, но Петров никого не видел. Стараясь не терять достоинства, он пустился в неспешное путешествие по кабинету, напряженно всматриваясь в привычные предметы на привычных местах, заглянул даже за шторы. В конце концов, может же человека заинтересовать, что там, за окнами? Но в комнате, кроме света, не было ничего, хоть отдаленно напоминающего жизнь. Игра в прятки раздражала Петрова, но он тут же убедил себя, что волноваться не из-за чего. Во-первых, если парапы уже здесь, то такая игра носит, разумеется, преднамеренный характер. А во-вторых, почему не допустить мысли, что свечение — уже непредусмотренный факт — просто предшествует появлению гостей?

Тут Петров сделал то, что, по-видимому, требовалось сделать с самого начала. Он подошел к пульту приема.

Незачем было больше пускаться в догадки. Приборы неопровержимо свидетельствовали: парапы прибыли. Наверное, еще ни разу в жизни Петров не рассматривал с таким вниманием свой кабинет — стены, пол, потолок, вещи. Неужели они невидимки? Нет, не может быть.

Ведь Петров с Клинчем, его коллегой и постоянным собеседником от парапов, разрабатывали, и довольно долго, не столько прохождение гостей по каналу, сколько их материализацию по окончании пути.

А вдруг они с Клинчем ошиблись в расчетах и прибывшие парапы не смогли обрести свой телесный вид?…

Сорванный контакт?… Черт бы с ним. Но что делать, если и по возвращении к себе парапы не смогут вернуться к нормальной жизни?…

И тут над ухом Петрова раздалось хихиканье и мальчишеский голос произнес:

— Ну, что я говорил? Он нас нипочем не заметит!..

Петров вздрогнул. Дети?… Дети, помимо парапов?…

Или парапы — дети?… Или скажем так: детские голоса парапов?…

Петров был слегка взвинчен. Как-то все пока складывается не так, как виделось. «Нипочем не заметит…» Ничего себе оборотец! Ни-по-чем!..

— Да ладно, Петров, садитесь на диван, — произнес вполне солидный мужской голос, сопровождаемый, правда, все тем же хихиканьем, — не оглядывайтесь по сторонам. Мы тут — перед вами.

По-видимому, им всем доставляла удовольствие растерянность Петрова и затеянная ими игра. Все-таки игра.

И именно в прятки! Петров намеренно небрежно развалился на диване и уставился на чайный столик. Не мудрено, что он их не заметил. На блестящей поверхности столика тускло поблескивала система. Вот блеск исчез почти полностью, и паутинообразное переплетение мерцающих сочленений, до этого образовывавшее на круглом столике Петрова нечто вроде кружевной салфетки, совершенно потерялось на полированной столешнице.

Но вот система вновь засверкала, и комната наполнилась смехом на разные голоса — дружелюбно и беззлобно смеялись мужчины, женщины, дети.

В определенном смысле Петрова постигло разочарование. Пока велся технически сложный обмен информацией, пока готовился визит парапов на Землю, у Петрова складывалось впечатление чуть ли не полной идентичности парапов и землян. Петров вспомнил свое стояние у зеркала и иронически улыбнулся: судя по всему, парапам все равно, какая у него прическа и насколько мужественным выглядит он сам. Петрову ведь совершенно безразлично, какого цвета блики играют на поверхности системы. А ведь цвет в данном случае, наверное, что-то обозначает. И потом — габариты!.. Петров не думал, что парапы столь малы, хотя и знал, что они меньше людей.

Вот так… Выходит, можно сто лет готовиться к контакту, многое знать о нем, прочитать тысячу лекций я написать миллион статей и все-таки не быть гарантированным от неожиданностей.

Впрочем, пора бы уж и признаться себе, что прибывшие на Землю для осуществления первого межгалактического контакта парапы поспешили прежде всего сыграть шутку с одним из земных представителей, а именно с Петровым. Петров был человеком, не лишенным чувства юмора. Так он считал, во всяком случае. Но тем не менее он не раз замечал за собой, что с особенным пристрастием принимает экзамены у тех студентов, которым удалось удачно над ним подшутить.

Поневоле и на простершихся перед ним парапов Петров посмотрел сейчас профессорским взглядом — чуть свысока, чуть пренебрежительно. Смотрел и молчал.

Торжественность минуты так и не проявлялась. Спасать положение Петров решил предоставить самим парапам. Пусть они отхихикивают свое, он помолчит. Если парапы были, способны понять его растерянность, должны понять и его намеренное молчание. Жаль, в системе нет ничего, хоть отдаленно напоминающего человеческий глаз, — Петров все пытался отыскать его: плохо, когда не понимаешь, как воспринимают твой взгляд.

Система отсмеялась, отмигали последние блики, и наступила тишина. Неловкая тишина. Наконец какая-то женщина заговорила быстро, и тон ее голоса был извиняющимся:

— Мы так рады, Петров! Простите нас. Мы, наверное, ведем себя как дети, хотя детей среди нас и немного. Нам, знаете, все земное в диковинку. Вы, например… Мы ведь думали, что люди как парапы, только больше…

Петров поморщился. Да, он думал о том же самом — о полном несоответствии представлений и реальности.

Но эта женщина отнесла Петрова к разряду «диковинок». Почему же он, Петров, не поторопился причислить к «диковинкам» систему?… Потому что он не способен на легкомыслие, продемонстрированное парапами. Не способен и рад этому. Кстати о лексике. С лексикой следует еще разобраться. Уж не Полинины ли это штучки с дешифратором?… Есть у нее склонность к простецким выражениям, а в речи парапов эти выражения нередки — неспроста.

— Ну что ж, друзья! Я рад, как и вы, — ответил Петров и не удержался, добавил: — Мне, знаете, тоже любопытно на вас поглядеть.

Система издала многоголосый вздох облегчения. Легкой иронии, заключенной в последних словах, парапы не заметили. Петров их явно переоценил — не так уж они и чувствительны. Не так уж способны проникать в человеческие настроения, оттенки эмоций. Впрочем, оттенки частенько представляют сложность и для людей, а парапы — приходилось в этом сознаться — все-таки не люди.

— Я хотел бы поговорить с Клинчем, своим коллегой, — увереннее продолжал Петров, намереваясь исправить положение собственными силами. Не хотелось, чтобы первый контакт вошел в историю только как шутка.

Еще один женский голос произнес сожалеюще:

— А Клинч заболел. Так неожиданно, уже перед стартом. Расстроился, конечно, ужасно. Чуть не плакал. Но ничего не поделаешь, не судьба!..

«Клинч… Чуть не плакал… Галиматья какая-то!.. Вот уж поистине — святая простота!.. Расстроился, видите ли, он ужасно…»

— Надеюсь, ничего серьезного? — Петров был предельно светским, а значит, и ядовитым.

Но и яд его, как прежде ирония, пропал даром. Ему тут же простодушно ответили:

— Разумеется! Он, скорее всего, уже здоров. Мы ведь так долго до вас добирались.

В разговор встрял какой-то мальчишка:

— Да уж! Трюхали, трюхали, а за окнами — ничего особенного. Пыль одна.

Петров пропустил замечание мимо ушей.

— Кто же заменил Клинча в поездке?

— Я, — тут же отозвалась женщина.

Петров вздохнул с облегчением: кто-то все-таки заменяет Клинча, значит, с кем-то можно будет поговорить серьезно. Но Петров рано радовался, потому что женщина тут же добавила:

— Не могло же место пустовать. А я была первой в очереди…

— Какой очереди? — ничего не понял Петров.

— У нас, знаете, целую лотерею организовали. Ехать-то все семьи хотели, а мест-то всего пятьдесят. Ну и разыгрывали путевки. Только Клинчу и его семье было предоставлено право участвовать в поездке вне зависимости от результатов лотереи. Но он заболел. Они остались. А поехали мы с мужем и с сыном… Потому что в лотерею выиграли первое добавочное место…

Петров окунул лицо в ладони и приглушенно рассмеялся. Он смеялся над собой. Агрессия!.. Бог ты мой?!.

Какая агрессия, когда предстоит веселая, заманчивая туристская поездка… Экскурсия… Значительно более интересная, чем осмотр местных достопримечательностей…

Парапы отправлялись в туристский вояж, а Петров, Полина, бесчисленные сотрудники института, ответственное объединенное руководство Земли ждут контакта — первого контакта во Вселенной разума с разумом!

А может быть, именно в этом придании контакту вида обыкновенной экскурсии — может быть, именно в этом и подвох?… Но в подвох как-то слабо верилось.

— Ну, и много вас тут?…

Все загомонили;

— А вы угадайте, угадайте…

Петров смеялся, уже не скрываясь:

— Да чего же угадывать-то?… Вы же сами мне сказали: пятьдесят мест…

— А чего же вы спрашиваете? — разочарованно протянул мальчуган.

— А так, пошутить захотелось.

Честное слово, по миганию системы Петров угадал смущение парапов. Он не мог бы с точностью объяснить, как это ему удалось, но мог побиться об заклад, что угадал правильно.

Мужской голос недовольно произнес:

— Вы что же, нас совсем за идиотов принимаете, да?

— Да нет. Почему… — смутился и Петров.

Он подумал вдруг, что за три года почти бесперебойной связи парапы ни разу не показались ему отсталыми или наивными. Тут было какое-то противоречие. Живые парапы вели себя странно, в то время как технические средства, примененные ими для связи с Землей, свидетельствовали о достаточно высоком уровне развития.

Как бы то ни было, у Петрова появилось желание как-то загладить неловкую шутку.

— Вот вы, говоря о лотерее, все время упоминали семьи. У вас что же, врозь не принято ездить?

— Как это врозь?… — сначала не поняла женщина.

Но тут в разговор включился мужчина:

— Парапы не любят без особой нужды разлучаться с теми, кто им дорог. (При этих словах Петров подумал о том, что сделает Полина, услышав их завтра: подтолкнет его в бок, подмигнет ему, многозначительно улыбнется?…) Да, не любят. Это раз. Во-вторых, каждый парап имеет уникальное развитие, и, следовательно, каждый усвоит то, чего не сможет усвоить другой. В-третьих, детей мы с раннего возраста приучаем к многообразию мира и его сложности. Ребенок, увидевший сегодня человека, услышавший перевод своей речи на человеческий язык, переживет удивление и приобретет познание. Во взрослом состоянии это облегчит ему общение с людьми. Ведь это не так-то просто, не правда ли, Петров? И потом, насколько мы поняли, на Земле так же относятся к детям, мы не ошиблись?

Петров плохо знал, как люди относятся к детям. Своих у него не было, к чужим он был равнодушен, а произведениям литературы и искусства не доверял, как всегда и все преувеличивающим. Петрову хотелось поговорить о том, какие сложности возникали на пути следования, что требует корректировки и улучшения, о том канале связи, который они с Клинчем осваивали. Но о чем поговоришь с пассажирами? Что с них возьмешь? Пассажиров волнует только благополучное прибытие в пункт назначения. А при помощи каких современнейших и к тому же уникальнейших средств был осуществлен перелет, их не интересует. Доставлены, и все тут.

— Дети? — переспросил Петров. — К детям люди относятся хорошо. Настолько хорошо, что в такую рискованную поездку ни один человек не взял бы своего ребенка. Это раз, — невольно передразнив парапа, заключил Петров свое первое соображение. — Во-вторых, земляне, я думаю, в такую экспедицию включили бы максимальное число ученых, а не рядовых людей, так как только ученые могут собрать максимальные сведения о неизвестном предмете и проанализировать их. — Лично Петров не включил бы в такую экспедицию даже Полину, хотя и не сомневался в ее знаниях и способностях, для исследований вне земных условий нужен был трезвый ум мужчины, не обремененный женской эмоциональностью. — В-третьих, на Земле принято, что роль разведчиков и дипломатов берут на себя мужчины. И лишь изредка случаются исключения из правила.

Петрову показалось, что в системе произошло некоторое волнение. Женский голос воскликнул:

— Нам обидно за ваших женщин и детей! Вам не кажется, что вы относитесь к ним как к неполноценным?!

Петров сделал протестующее движение рукой и начал было отвечать:

— Особенности детского и женского организмов…

Его перебил мужчина, голоса которого Петров, кажется, еще не слышал. Впрочем, кто разберет их голоса!

— Скажите, Петров, а во имя чего вы приложили столько сил, чтобы открыть парапам и людям возможность встретиться?

— Ну как… Содружество интеллектов, цивилизаций.

Обмен информацией расширит технические возможности обеих сторон.

— И только? — скептически произнесла какая-то женщина.

— Нет, почему же. Взаимопомощь. Как у нас говорят, ум хорошо, а два лучше. Новое знание всегда обогащает.

— Что именно и кого именно?

— Мозг, разумное существо.

— Люди такие рационалисты? — допытывалась женщина. — И всегда мыслят о взаимовыручке так масштабно? Кстати, Петров, кто ваша жена? Где она сейчас, почему не с вами?

— Я не женат.

Петров нахмурился. Какое им дело до его личной жизни?!. Да, он рационалист и не видит в этом ничего плохого. Кстати уж, не будь он таким рационалистом, не отказывай себе во всем, не имеющем отношения к делу, кто знает, когда бы эти милые создания имели возможность посмотреть на такую «диковинку», как Петров, возможно, что вообще бы возможности не имели и уж определенно — не сегодня.

И в то же время Петрову не понравилась тишина, наступившая сразу же вслед за его категорическим: «Я не женат». Петрову сочувствовали. И Петров обозлился:

— Ну а вы? Вы, парапы, ради чего добивались контакта? Неужели только ради возможности расширить границы своих экскурсионных поездок?!.

Петрову тут же ответили:

— Конечно! Потому что каждая поездка сулит новое общение. А есть ли в жизни что-нибудь дороже его? Техника — это хорошо. Техника освобождает мыслящее существо от множества проблем. Но в принципе любая техника — от рычага до кибера — должна существовать только для того, чтобы облегчать живым дорогу друг к другу, чтобы устранять между ними возможное непонимание, не больше.

Такая постановка вопроса показалась Петрову вовсе не простой, а главное, непривычной и, надо сказать, не понравилась.

— Разве нет в жизни ценностей, помимо общения? — спросил он. — А работа ума? Постижение истины? Движение мысли?

— И одиночество при этом, не так ли? — опять влезла в разговор дотошная женщина.

Петров отрезал:

— Да, если нужно, и одиночество. А захочется чего-нибудь для души — женись, заводи семью, никто не мешает.

— Для души?!. Разве у вас не соединяются ум и душа? Разве земляне научились отделять их друг от Друга?…

Вопрос поразил Петрова. Вот тебе и сходство. Вот тебе и почти полная идентичность, которую Петров так часто доказывал как дважды два. На память пришли примеры из истории человечества, когда ум и душа вступали в открытую войну, и как-то сразу не находилось случаев, чтобы они не были в противоречии. Да, пожалуй, если копнуть, то именно на этом противоречии и замешана человеческая жизнь. И если у парапов этого противоречия не существует, как же они живут? Странные, в высшей степени непонятные существа — парапы!..

Нет, такой поворот разговора устраивал Петрова.

Разговор становился интересным. Наивные, доверчивые, гармоничные парапы Петрова — что они найдут для себя на Земле?… Скорее всего, для землян их присутствие неопасно. Но для парапов быть рядом с людьми, кажется, не столь уж безопасно. Разве что они защищены от возможности заразиться сомнениями и конфликтностью самим своим — неясным пока Петрову — устройством.

Все ликовало в Петрове. Контакт состоялся, и не такой уж бессмысленный контакт, как казалось вначале. В парапах таилась загадка. Если не сомнения, то что же тогда двигает вперед их мысль? Что? Лично он, Петров, подвергает сомнению всей постоянно. Даже сейчас, например, он, всю жизнь уверенный в превосходстве собственного образа жизни, испытывает необъяснимые колебания, столкнувшись с иным восприятием мира в далеких ему и людям парапах. У Петрова появилось желание как-то оправдаться, утвердить себя. Желание, которое возникало в нем только в тех случаях, когда он переставал верить в свою безукоризненную правоту.

Случайно взгляд Петрова упал на браслет, подаренный ему Полиной. Пожалуй, только перед ней время от времени Петров ощущал подобную же недоказуемую виноватость. Собираясь с мыслями, планируя в голове вопросы парапам, чтобы при минимуме затрат выяснить с наибольшей точностью их мировоззрение, Петров медленно расстегнул браслет и положил его на столик рядом с системой. Система странно, как-то дергано замигала и исчезла.

— Что это?! — изумленно воскликнул Петров. — Вы эти шуточки бросьте!..

Но парапы не появились, и Петров сообразил вдруг, что взаимодействие с серебром могло на них так подействовать, и сбросил браслет на пол.

В тот же момент исчез и столик, на котором лежала система.

А еще через некоторое время Петров услышал рядом с собой голос Полины:

— Рано же ты его снял!..

Петров был сбит с толку, ошарашен. Он оглядывался вокруг себя с недоумением пробудившегося лунатика — такими необычными были перемены. Ведь только что он был в своей лаборатории, а теперь сидел в комнате Полины. Только что Петров вошел во вкус беседы с парапами, а теперь видел Полину за пультом.

Откуда здесь, у нее, этот пульт? Как он похож на тот, что находится у него в кабинете.

Петров не страдал замедленной реакцией, но сейчас не мог понять, что происходит: почему исчезли парапы, как он сам оказался у Полины?…

Петров смотрел на Полину. Она не была ни смущенной, ни удивленной — только неудовольствие на лице.

— Что все это значит?

— Ты не понял?

— Нет, я не понимаю, как тебе удалось… — Петров замялся, потому что не знал, что именно удалось Полине — разрушить контакт с парапами или… Смутная догадка мелькнула у Петрова.

— Вот видишь, ты уже и понимаешь, — улыбнулась Полина и ушла в кухню. Там хлопнула дверца холодильника. Полина готовила питье.

Петров еще раз оглядел комнату Полины. Сколько здесь аппаратуры! Он-то думал раньше, что бесконечные шкафы и буфеты скрывают столовые сервизы, а это, оказывается, приборы. Причем среди них есть такие, о назначении которых Петров может только догадываться.

Петрову все еще жаль было расставаться с мыслью, что контакт — это небывалое по значению событие — все-таки был. Но Петров уже понимал, что контакта не было.

Как не было и его дороги домой, хотя он и пережил все так ярко, так отчетливо. Но если приглядеться, то и стереотипно. От Полины Петров всегда уходил одинаково, с одними и теми же размышлениями.

— Очень ловкая мистификация! — громко сказал Петров. — Как ты назвала свое изобретение? — Петров поднял с пола браслет, покрутил его в руках. — Вариатор контакта?… По-моему, вариатор — неплохое название, а, Полина?

Полина вошла в комнату, неся поднос с напитками.

Петров положил браслет, взял с подноса высокий стакан с соком, отпил глоток.

— Ну, так что же ты молчишь, почему не хвастаешься, как пришла к мысли создать эту конструкцию? Во всяком случае, должен тебе сознаться, что в реальность происходящего веришь стопроцентно. Да и среди тысячи вариантов контакта мне и в голову не пришел вариант обычного туризма.

— Тебе многое не приходит в голову, Петров.

Петров снисходительно улыбнулся: надо признать, что Полина сегодня продемонстрировала свои способности блестяще. Пусть поторжествует.

— Смоделировать хотя бы одну неучтенную возможность контакта — уже хорошо. Но ведь твои приборы, насколько я понимаю, могут моделировать ситуации до бесконечности?… Значит, и в дальнейшем их можно использовать?

— Наверное, но только вряд ли в этом будет необходимость…

— Разумеется, необходимость есть.

Менторским тоном Петров принялся доказывать Полине все преимущества ее изобретения. С женщинами всегда так: им мало похвалы и одобрения, им нужны бесконечные похвалы и безудержное одобрение. И Петров не скупился.

Но Полина вдруг перебила его, резко и решительно перебила:

— Ты ошибаешься, Петров. Нет такой необходимости!..

— Но почему, Полина?…

— Потому что! Потому что твои парапы, Петров, это я…

Стакан с напитком завис в воздухе.

Немыслимо!.. Чудовищно!..

— Полина, ты говоришь ерунду!..

— Не называй ерундой то, что тебе не нравится, во что ты не хочешь верить, — холодно ответила Полина. — Дни, ночи, недели, месяцы, — годы — десять долгих лет я была без тебя, Петров. Ты был, и тебя не было… Ты без конца твердил о какой-то там самоотверженности. Я же, кроме отверженности, не испытывала ничего. Ты отвергал меня — день за днем, год за годом отвергал…

— Из этого еще ничего не следует.

— Для тебя. А меня изводило одиночество. Я так мучилась им, что единственной моей целью стало — найти путь к тебе, Петров. Путь был один — твоя работа. Она должна была стать и моей тоже. И стала…

Петров вспомнил, как Полина предложила ему свою помощь, как он не вдруг, а тщательно взвесив все «за» и «против», принял. Полину в лабораторию.

— Выходит, тебя не интересовали проблемы нашей лаборатории, тебя интересовал я?…

— Догадлив, — усмехнулась Полина. — Но не волнуйся, скоро меня заинтересовали и проблемы. Помнишь, когда-то давно мы гуляли по берегу реки?

— Да, гуляли.

— И увидели лодку с гребцом, прямо на наших глазах появившуюся из-за поворота?

— Нет, не помню.

— Зато я запомнила. Что мы с тобой знали об этом гребце? Откуда он плыл и куда? Давно ли за веслами или только что взялся за них?… Сначала я даже не поняла, почему эта лодка так застряла во мне, какое она имеет отношение к моим переживаниям. А потом меня озарило: если немного поработать, может быть, удастся войти в один из каналов связи с тобой так, чтобы создалась полная иллюзия внеземного происхождения сигналов. Никогда я не работала так напряженно и весело. Я ведь не планировала ничего серьезного — так, легкий розыгрыш, шутка, в которой я намеревалась тут же сознаться, если мне удастся остаться неразоблаченной…

— Но не могла же ты все это создать одна? — Петров обвел рукой комнату.

— Нет, конечно. Но ты сам ходатайствовал о том, чтобы мне разрешили дополнительную работу на дому. А мое положение в лаборатории позволяло мне обращаться за помощью к любому из наших сотрудников, и мне охотно помогали.

— Значит, о шутке знаешь не только ты?…

— Не пугайся, Петров. О шутке знаю только я, и больше никто. О шутке, которая стала трагедией, потому что уже после первого переданного мной сигнала я поняла, что не смогу остановиться. Мне было интересно наблюдать за тем, как ты расцветаешь, как ты радостно возбуждаешься всякий раз, когда парапы — а точнее, я — проявляют себя. И вот уже три года, как ты живешь одними парапами, Петров. Живешь мной…

Петрова передернуло:

— Ты довольна, не так ли?

— Нет, Петров, я НЕдовольна…

Петров взглянул в лицо Полины. Оно было печальным. Такое знакомое, такое тысячу раз понятое и такое, как оказалось, неизвестное лицо!.. Получается, что Поляна и Клинч, тот самый Клинч, в общении с которым Петров чувствовал чаще равенство, реже — свое превосходство и столь же редко, но все-таки свою слабость, — получается, что этот Клинч — Полина!.. Однако если было возможно проявить слабость перед Клинчем, то перед Полиной…

— Ты понимаешь, что уничтожила все?!. Все, без остатка!..

— Да, Петров. Мне больно, но я намеренно пошла из эту боль. В конце концов, я могла бы просто прекратить игру. И вы, пытаясь установить, почему замолчали парапы, рано или поздно, скорее всего, открыли бы обман, но никогда не нашли бы автора — уж об этом я бы позаботилась. Но понимаешь… Я, наверное, разлюбила тебя, Петров. Или нет… просто ты стал мне неприятен. Чем более страстным становилось твое увлечение парапами, чем чаще я оставалась одна, тем противнее мне становилось. Мне было грустно и смешно смотреть на тебя, выслушивать твои многочисленные рассуждения о природе парапов. Ты уходил надутый и важный, преисполненный сознания своей исключительности. А я смеялась, потому что хорошо знала, к чему ты уходишь…

— Довольно! — прокричал Петров, Злость и стыд охватили его.

— Нет! Я долго ждала, Петров, чтобы ты опомнился, чтобы ты понял, что нельзя быть рядом с человеком и не отдавать ему себя. Но ты все бросал — «ради святого дела!..» И цену этому делу никто не знал лучше меня…

Полина замолчала. Петров старался не смотреть на нее: боялся ударить. И ему ясно представлялась картина его разоблачения перед всеми, невольно втянутыми в обман. Лучшие умы Земли обдумывали проблему контакта с несуществующими парапами!.. Целый штат сотрудников занимался дешифровкой сигналов!.. И всему виной — Петров!..

А Полина медленно продолжала:

— Ты, Петров, никогда не задавался вопросом, зачем людям контакты с другими мыслящими существами. Ты просто искал контакта и работал на него, потому что, как тебе кажется, ты можешь это делать. Но зачем, зачем нам внеземные контакты, когда люди — даже близкие, как мы, — друг друга-то понять не могут?! — В голосе Полины звучала горечь, давняя и неизбывная. Зачем нам еще и инопланетяне, если мы — люди одной планеты, одного развития — не можем жить в любви и в мире?!. Зачем нам добывать непонимание в космическом масштабе?!.

— Ты мудро говоришь, Полина. Но не очень-то мудро поступаешь. И любовь между нами была. И отношения были не так уж плохи. Надо было только уметь ценить то, что имеешь. Может быть, ты и оценишь теперь, когда все разрушила.

— Не запугивай меня, Петров. Жаль, конечно, что мой путь к тебе оказался путем от тебя. Но я ни о чем не жалею!.. Слышишь, ни о чем!.. Пусть все рушится!.. Пусть все рухнуло!.. Пусть все сгорело!.. Из пепла еще можно возродиться. Но и без возрождения быть пеплом лучше, чем все время находиться в состоянии медленного угасания…

Вечные женские слезы!.. Но сейчас Петрову хотелось бы видеть их подольше. Однако Полина справилась с собой и с иронической улыбкой заключила:

— Как ты любишь выражаться, у парапов всегда может обнаружиться свой троянский конь… А троянский конь, как видишь, был у меняли.

Полина отошла к пульту, нажала на нем одну из клавиш, и комната наполнилась голосами — смеялись мужчины, женщины, дети…

— Троянский конь, Полина, — это всегда дело вражеских рук.

— А небрежением, Петров, и не выращивают друзей. — Полина проговорила это тихо, как будто сомневаясь. И что-то дрогнуло в ней.

Но Петров сделал вид, что не заметил этого смятения: так ей и надо.

Петров ушел, не оглядываясь. Как всегда, руки в карманах, прямая спина. Полина не увидит его сломленным. Не дождется!..

За деревьями Петров нашел свой «зонтик». Опустился в кресло, направил «зонтик» домой. Упругое отупение владело Петровым — отупение после сильной боли.

Он не видел мест, над которыми пролетал. В голове было пусто. Петровым владели только усталость и ощущение поражения, глубины которого он еще не мог постичь.

Очнулся Петров почти у самого дома. Что-то в его доме привлекло внимание. И очень скоро Петров понял, что именно…

В одном из окон его лаборатории сосредоточилось сияние. Сияние звезды, которая по рассеянности вместо неба попала в ограниченное пространство комнаты.


ОЛЕГ ТАРУТИН МЕНЬШЕ — БОЛЬШЕ Рассказ | В мире фантастики и приключений. Выпуск 10. Меньше - больше. 1988 г. | ГАЛИНА УСОВА ТЕ, КТО БРОДЯТ САМИ ПО СЕБЕ Рассказ