home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Часть V Катамнез (Состояние после выписки): Псевдоновь

27.03.12

Я на больничном по поводу ОРВИ. С температурой 38 еду в Бутырку забрать санитарную книжку для новой работы. На входе встречаю Неприличную и мисс Вятку (Яркову). Обе ничего не знают про мое увольнение. До 16-ти (окончания рабочего дня) далеко, а они уже сваливают.

В ПБ Гордеева отбирает у меня ключи от трех кабинетов – установлены на мои деньги, слышу первые новости: за 15 дней три трупа (инфо: инспектор Алексей, позже подтвердил воспитатель, шмонавший на бутырском входе. Врачи молчат). Фабрика смерти бессердечных халтурщиков продолжает черную работу!

Знакомлюсь с новым психиатром (протеже родственника в управлении?). Внешне он похож и на меня, и на Грымова: солидный тяжеловес в седине. Его имя-отчество моментально вылетает у меня из головы. Более в Кошкином доме мне это не нужно. Этот человек заменит меня. Штат Кошкиного дома снова укомплектован полностью.

Иду в отдел кадров. Там подтверждают, что рапорт об увольнении через почту получен – единственный способ уволиться из тюрьмы «по-хорошему». Для подстраховки по почте мною отправлены два рапорта.

Во дворе встречаю нашего главного зэка-санитара Шишкина. Он пытается неловко лодочкой протянуть мне руку. В очередной раз повествует о статье «мошенничество», по которой «отбывает за сына». Будто бы скоро освободится. В лице Шишкина прощаюсь со всеми зэками Бутырки. Грустно. На душе кошки Кошкиного дома скребут.

Выхожу на плац перед административным корпусом. Сразу вижу Теликова в синей полковничьей форме с рацией в одной руке и коричневой сигаретой в другой. Рядом с ним неизвестный мне капитан, тоже в синей форме, тоже – с рацией, но без сигареты. Выглядывают белые парадные сорочки. Догадываюсь: это связано с открытием после ремонта терапевтического корпуса. Туда праздновать ушел не встретившийся мне в ПБ шеф, там же зачах Магницкий.

Здороваюсь с Теликовым. С большим расположением он мне отвечает. Ничего не могу поделать, но мне нравится этот человек – прошедший «горячие точки» верный служака, остается определить – служака чему.

– Не передумали?

– Нет. Рапорт уже и по почте пришел, – напоминаю, пытаясь избавиться от задержки.

Теликов осторожно, вежливо уговаривает меня остаться. Рассказывает, как много сотрудники УФСИНа начнут получать с 2013 года: «Нас сравняют по зарплате с полицейскими». А вы не видели китайскую делегацию? Китайцы приезжали смотреть. В 2015 году Бутырку продадут китайцам.

Они будут сохранять архитектурный памятник тюрьмы, органично вплетя его в строения чайна-тауна. Китайцы обещали! Вот тут, где вы, за этим столом сидели. Как ни крути, уходить мне не время.

Пытаюсь задать главный вопрос, зачем вообще служить, работать в Системе? Ну не из-за мизера же денег? Знаю, у него самого зарплата чуть больше тридцатника (одна тысяча долларов). Или служат оттого, что более никуда не берут? Что в школе плохо учились? Что не сложилась судьба? Ответа на этот вопрос я не дождался от инспекторов. Понятно, молодым врачихам и Алексину нужен плацдарм для зацепа в столице. Большинство дома в провинции говорит, что работает в больнице, стыдливо скрывая свою тайну, не уточняя, что в тюремной.

Провинциалы: «О! В Москве работаешь!» Брошенным одиноким, да пусть и не одиноким, медсестрам и инспекторам надо тянуть семьи, растить детей. В их населенных пунктах за сто и более километров от Москвы с работой каюк. У службы режима те же причины? Конечно. Вот почему подавляют приезжие. А идея? Есть ли идея? Теликов глубоко задумывается, закуривая вторую сигарету от скуренной первой. Какая идея, если у государства ее нет? Мы как корабли в темную ночь вне маяков и ориентиров. Живем, потому что, не спросив, родились. Плывем, потому что плывется. В детстве мечтали стать космонавтами, артистами, врачами, но не тюремщиками?

Теликов выпрямляется. Слышу, как хрустит его остов. «Ну вот вы работали в Системе и в восьмидесятых годах прошлого века, и сейчас. Связи в Думе у вас есть. Почему вам не стать депутатом?» – «Мне, депутатом? От какой партии?» – «Партию подскажем… Нам нужен свой человек в Думе, в комитете по законодательству, который бы отстаивал Систему, ФСИН. Вы – идеальный человек. В возрасте, член Союза писателей, еще какой-то член… Три года ради написания книги, сбора материала проработали психиатром на Кошкином доме. Все три года дневники, вместо больных, своим коллегам писали… Можно сказать, подвиг разведчика… (Меня колет его язвительность.) Мы люди скромные, всю жизнь по тюрьмам и лагерям работаем. И не афишируем. Книжек ни хвалебных, ни ругательных не пишем. Изо дня в день, со смены в смену за маленькие деньги честно выполняем свой долг, если вам это понятно… А идея? Идея простая на все времена: или мы , или они… На том Россия стоит – вы уж извините за громкие слова… Рапорт на увольнение я вам подпишу. А о моих словах подумайте: имею в виду – продвижение в депутаты от Системы».

Что ж, начальник Бутырки Теликов заставляет себя уважать. Иду, чувствую за спиной его умный изучающий взгляд.

Вспоминаю первого своего тюремного руководителя, не изящного светского Теликова, а лягушачеподобного майора Давидова, возглавлявшего Дворянскую спецпсихбольницу с 1984 по 1985 год, возможно, и далее (я уехал). В кабинете Давидова тома сочинений Ленина стояли не по порядку, некоторые корешками внутрь, другие – «вниз головой». Как-то в году 1985-м на планерке Давидов очень удивился, что в стране перестройка, и не понимал, что она означает. Он был убежден: все это хитрый ход партии, дабы выявить злодеев и засадить к нам в дурдом. Лягушка – жена Давидова, парторг и библиотекарь отсутствовавшей библиотеки, если не считать небрежно брошенных томов Ленина в кабинете мужа, физически и духовно была ему под стать. Огород им сажали зэки. Когда правящая пара шла летом на пляж, все офицеры и их семьи немедленно принимали почтительнейшее решение тоже немедленно омыться в местном Иордане. Когда на территорию психбольницы выскочил душевнобольной с топором (в 1-м отделении ремонтировали полы, и ему удалось подсуетиться), майор Давидов, замполит и старший опер пошли навстречу с оружием. «Брось топор, и тебе ничего не будет! Даю слово коммуниста!» – громогласно предложил Давидов сумасшедшему, призывавшему прильнувших к окнам больных к массовому хипежу. Больной топор не бросил. Давидов разрядил в него ПМ. Вскоре, несмотря на отсутствие высшего образования, майор Давидов стал полковником, а на спеце некоторое время царила тишина. Пока (смотри выше про Краморову, часть первая) все равно не разразились массовые беспорядки с убийствами и калеченьем врачей и медсестер. Теликов – руководитель нового типа. Он с самого начала нашего рассказа полковник. Его тип реагирования на экстремальные ситуации – гляди про «бунт» в Бутырке, спровоцированный посадкой в карцер молодого кавказца-«апельсина».

30.03.12

Я на больничном по поводу ОРВИ, переходящем в обострение не первый год мучающего меня хронического бронхита. Обхожу специалистов 3-й поликлиники МВД: диспансеризируюсь в связи с предстоящим увольнением. Врач-дерматолог советует мне мазать герпес поочередно зеленкой и подсолнечным маслом. Каковы зарплаты – таковы советы!

31.03.12

В жопу пьяный ебу раком инспекторшу Лесю (познакомились на юбилее Цветиковой). Леся, наравне со мной принявшая на грудь – вторая грудь удалена по поводу рака – бутылку водки, кричит благим матом: «Трахни меня, как суку! Выеби! Я – блять, меня все ебут!» Сорокадвухлетняя мать-одиночка из Калмыкии наговаривает на себя другие кощунственные слова. Я верю и не верю ей, знаю: после пятнадцати лет жизни в уфсиновском общежитии она – святая… Мои силы иссякают, а удовлетворить Лесю непросто: по тому же поводу у нее удалена шейка матки, поэтому пенис ей нужен особо длинный, не мой и не шефа. «Хуй!!!» – стонет она, кончая.

Я смотрю на Лесину уфсиновскую синюю форму, небрежно брошенную на диван.

Полнолуние, и синяя форма отливает жупелом. Мне кажется: я е… Систему. Жалкая капля способного к оплодотворению семени изливается из моих чресел. Я падаю подле Леси.

Хочу обнять ее грудь, но вспоминаю, что Леся из-за инвалидности этого не позволяет – на ней неснимаемый черный лифчик. Заразит ли она и на этот раз мою крайнюю плоть рецидивом герпеса, от которого лечусь в 3-й поликлинике МВД?

04.04.12

Снова в Кошкином доме. Главврач в голубой куртке и штанах хирурга со значением жмет мне руку и «учит», что завтра говорить следователю по возбужденному уголовному делу в связи со смертью Ласкового.

Иду в отдел кадров. Приказ о моем увольнении Теликовым до сих пор не подписан. Возвращаюсь в психушку. Главврач уговаривает меня остаться хотя бы на полставки. «А со следователем помните: главное – дух корпоративности!»

05.04.12

В 16.00 снова во Втором отделе прокуратуры по особо важным делам. Тот же молодой следователь, еще более притомленный, чем ранее. Повторяю показания. «Отчего же, по-вашему, умер Ласковый? Вопрос провокационный, не находите?» – «От пневмонии и ее осложнений».

Высказываю частное мнение, что Ласкового убила Система: халатность на всех уровнях медицинских учреждений УФСИНа. «А в «резинке» он сидел?» Такой информации у меня нет. Интересуется «резинками». Сообщаю, что «резинки» не выдуманы «злыми» психиатрами Кошкиного дома, они были заложены в архитектурный проект здания. С «резинками» Кошкин дом построили. «А вы в них заходили?» Еще бы! Смрад «резинок» гуляет со мной по миру. Говорю, что помещение больных в «резинки» унижает их человеческое достоинство (помните Элтона Трибасова с его истерикой против помещения душевнобольных даже в «стаканы»?).

Мент остается ментом. Следователь ловит меня на том, что Ласковый не состоял на учете в ПНД. Я этого не знал. Имеет ли это значение?

Неправильно записывает номер моей улицы: вместо 3-я – 13-я, вроде как я готов подписать неправильную информацию о себе, дабы скрыться от «правосудия». Я его неохотно поправляю. Неправильно записывает мой телефонный номер – не поправляю: он все равно знает правильный.

Далее следователь ксерит страницы моего паспорта, чтобы я не сбежал. Для него имеет большое значение, что я увольняюсь из Системы. Полагает, что Система отторгает меня, как виновного. Ему важно, что я разведен – нет смягчающих обстоятельств.

Притворно жмет мне руку: я знаю, тучи надо мной сгустились, и все будет зависеть от заключения «независимой» комиссии врачей.

Выйдя на весенний воздух, испытываю жгучее желание отнести дневник прямо сейчас на «Эхо Москвы» (весь допрос флешка с дневником лежала в моем драном портфеле).

09.04.12

Прихожу в Бутырку, чтобы дооформить увольнение. Получаю соответствующую запись в отделе кадров, после двухчасового ожидания Кати, которая всегда «у начальника». Мне правят ошибку, я больше не психиатор , а психиатр. В Кошкином доме по документам (трудовым книжкам, пропускам и т. д.) психиаторы и тирапевты.

В ПБ застаю Алексина, «трущего» с опером, чья фамилия на «о», о помещении кого-то с общего корпуса в психбольницу не по медицинским, а оперативным соображениям. Скоро таких «больных» в ПБ станет процентов десять.

Шеф, главная медсестра Ашанова, зам – Гордеева и фельдшер Дымов выслушивают мой отчет о посещении следователя. Шеф всех в шутку называет «фигурантами по делу Ласкового». Успокаивает: «Я разговаривал со знакомым патологоанатомом – ничего нельзя доказать».

Ухожу. Новый седовласый доктор Бутсов колет концом неразмотанной проволоки чей-то полутруп в коридоре прямо под образцом жалобы в Европейский суд по правам человека на стене. Не дожидаясь выяснения, жив человек или мертв, предоставляю доктора его работе.

Гербовую печать в трудовую так и не получил: главбух Бутырки вместо положенных 18 часов слиняла с работы в 17.00.

10.04.12

Главбуха нет и в 16.00. В бухгалтерии вообще нет гербовой печати! Ставлю ее в спецчасти. Готов рыдать от неопределенности своего будущего. Руководительнице бутырской расчетной группы тупорылой Афине Палладьевне (Ивановне) с ненавистью признаюсь в любви к тюрьме.

АПОЛОГИЯ. ПОЧЕМУ Я УШЕЛ

Перевод из I-го во II-е хроническое отделение лишил меня возможности вселять в больных пусть ложную надежду на пересмотр дела, получение в институте Сербского диагноза, освобождающего от уголовной ответственности, амнистию. Мой метод «горьковского Луки» спасал больше жизней, облегчал страдания, излечивал сильнее лекарств. Во II-м отделении все больные с диагнозами – обещать нечего. Система семи суточных дежурств в месяц не позволяет хорошо знать больных и как-то значительно влиять на их самочувствие.

В I-м отделении по договоренности с «авторитетами» во всех камерах были установлены почасовые дежурства самих больных, предотвращавших суициды. Во II-м отделении подобная практика стала невозможной, опять же из-за отсутствия рычагов позитивных экспектаций.

Я хотел быть честен перед собой: надоело! Сколько можно терять квалификацию в этом псевдомедицинском отстойнике?!

Мне кажется, что пройдут годы, и вот я, если только не посадят за «убийство» Ласкового, стану депутатом парламента и буду работать в комитете Госдумы по законодательству. И как-то в перерыве заседаний спущусь в буфет. Возьму кофе, отверну глаза во двор расслабить утомленное зрение. Кто-то тронет меня за рукав. Сначала вижу толстую человеческую лапу с наколкой перстня первохода на среднем пальце, далее – беззлобно улыбающееся лицо со сверлящими ледяными глазами:

– Доктор, вы меня не помните? Параноик Васюков, изобретатель уникальной беспилотной подводной лодки…

Мой взгляд панорамирует на его депутатский значок.

15.04.12

Мечты и страхи потом, а пока в светлый праздник Пасхи (так совпало) расщепляю «мойку», выщербливаю бритвенное лезвие. В точности повторяю, как видел не раз – это делают больные перед тем, как «вскрыться». Сижу в квартире на диване. Начинаю резать себе руки. Ужасно больно. Не хочется глубоко, а надо. Не хочу выпачкать ковер и бегу в ванную. Вид окровавленных предплечий пугает меня до омерзения. Плачу и режу, режу. Пилю руку. Мне нужен психопатологический анамнез: парасуицид, и я создаю его. Пусть теперь кто-нибудь докажет, что эту книгу писал вполне душевно здоровый человек. У меня и родной отец страдал маниакально-депрессивным психозом, а приемную мать мы частенько доставали из петли.

«Не мог осознавать фактический характер и общественную опасность своих действий и руководить ими в период, относящийся к инкриминируемому деянию».

Мысль моя задерживается: верно ли, что я «вскрылся» сейчас? Что ни говори, а 7 мая – хороший день.

Одно успокаивает: если меня в Кошкин дом привезут для СПЭКа, то посадят в камеру для бывших сотрудников (б/с). Задираю голову вверх – красный замок тюрьмы высоко вздымает круглые стены. Остается дописать, что все фамильные похожести в этой книге случайны. Кошкиного дома совсем нет. Сразу за «Пугачевкой» – серо-желтый пятиэтажный Кошкин дом, оплетен колючей проволокой, увенчан козырьком грязного прогулочного дворика. Уношу в себе, не могу расстаться с тобою! Ой, как же засранной «резинкой» дыхнуло! Уши же забило «Полетом валькирии», мелодией вызова, столь популярной в уфсиновских мобильниках.

20.04.12

День рождения моих племянников. На новой работе. Сижу у первого зама главврача. Скользкий, очкастый дядька, лет под пятьдесят пять. Перед ним моя трудовая книжка. Изучает. Входит главврач, ровесник зама. Лицо с портрета Дориана Грея перед его уничтожением. Смотрит робко, не садится. Зам главврача главному врачу с раздраженным повелением:

– Ну чего вы там мнетесь? Садились бы уж, что ли? – Главный врач садится на край потертого стула, ближнего к двери.

Не удивляюсь. Психушка – она везде психушка.

Вечером того же дня

Я купил водки, а инспектор Алексей, мой старый конфидант, припер из Бутырки двух телок. Одна – Леся, вторая – Оксана. У Оксаны ангиома больше ладони над правым глазом. Она кокетливо прикрывает ее челкой крашеных рыжих волос. Ангиома даже идет ей, подчеркивает индивидуальность. Обе «молодые» матери пьют и курят как лошади. Мы с Алексеем не отстаем. Не рискую взять себе Лесю. Она достается Алексею. Хотя, будучи старшим по возрасту, имею право выбора.

Я ебу Оксану на скрипящей полутороспалке, Алексей прет Лесю на диване. Обе бабы заводятся. Мой разум отлетает: ебу Оксану живую или мертвую? А ебал ли я ее мертвую? Нас с Алексеем и Лесей разделяет стол с недопитой водкой и закуской из пельменей и консервированных огурцов. Вижу взлетающую Лесину жопу. Знаю: она член как бы растирает. Герпес?

Без штанов и трусов, в сорочке, я дик. Оксана требует снять сорочку. Для начала я просто задираю сорочку, чтобы соприкасались мокрые животы – возбуждает. Но Оксана хочет, чтобы я полностью разделся. Расстегивает сорочку. Видит бинты, через которые проступают мои окровавленные движением самопорезы: двадцать пять на левой руке и – двадцать шесть на правой. На правом предплечье шрамы глубже – левой рукой сложнее было рассчитать силу, когда резался.

«Что это?» – без особого потрясения спрашивает Оксана, не переставая работать тазом. С дивана на меня смотрят еще четыре глаза.

«С кем поведешься – от того и наберешься!» – пытаюсь отделаться шуткой, одновременно подразумевая душевнобольных, медперсонал и инспекторов.

Пьем дальше. Инспектора говорят, что в тюрьме ходят слухи, будто бы я был знаком с уволенной за телефон главной медсестрой Сидоренко еще до моего поступления психиатром на Кошкин дом. Будто бы первого ребенка она родила от прежнего начальника тюрьмы, а второго – уже от меня. Чего в тюрьме еще придумают?

Утром следующего дня. Гуляю с дочкой (мне еще ее дают!). Она спрашивает: «Папа, а дети умирают во сне?» – «Нет, – отвечаю, – дети во сне не умирают. А почему это тебе интересно?» – «Мама сказала: «Хорошо бы умереть во сне, без мучений», – ответил мне маленький ребенок. «Мама права», – вздыхаю я.


Часть IV Психстатус | Список Магницкого, или Дети во сне не умирают |