home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



«МНЕ ИНОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО Я САМ ВОЕВАЛ...»

Из интервью:

—   А каким циклом вы бы открыли свой сборник?

—   Стихами о Великой Отечественной. Меня иногда спрашива­ют: «Почему ты так много пишешь на эту тему? Можно подумать, что всю войну прошел, а сам в это время еще пешком под стол хо­дил». Это хорошо, что так можно подумать... Вообще мне кажет­ся, человек должен ощущать себя современником любой справедли­вой борьбы, когда бы и где бы она ни происходила.

Трагический случай, чуть не приведший к смерти, и накопив­шаяся общая усталость требовали если не отдыха, то хотя бы сме­ны обстановки. Вместе с Мариной он едет в Белоруссию, куда еще в начале года Виктор Туров приглашал его продолжить работу над кинодилогией по романам Алеся Адамовича. Второй фильм назы­вался «Сыновья уходят в бой». Фильм снимали в районе Новогрудка на берегу озера Свитязь в бывшей партизанской деревне, случайно уцелевшей в войне. Для Высоцкого это было совмещение очень не­обходимого отдыха с творчеством. Первую ночь ночевали в кресть­янской избе. Спали на сеновале, под крышей крестьянского хлева, внизу всю ночь вздыхала корова... Душистое сено — вместо посте­ли! Утром хозяйка поила их еще теплым козьим молоком. Марина была в восторге от всего увиденного и услышанного. Через неделю она упрашивала Турова и Адамовича: «Ну, уговорите Володю, что­бы он не торопился отсюда!»

A.  Адамович:         «Время от времени они приезжали, приходили к нам в «партизанский лагерь» — молодые, счастливые друг другом и каждый талантом другого.

Сохранились и кадры узкопленочного любительского фильма. Да только немые. А в это время «партизанский лес» гремел песня­ми Высоцкого. Их не только слышишь, а как бы видишь: с набух­шими — вот-вот порвутся — венами на шее, покрасневшими от на­пряжения глазами... А сам Высоцкий стоит тут же, разговаривает, усмехается — по-юношески светлый, дружелюбный. Голос неожи­данно тихий. Больше слушает, чем говорит».

Дни проходили в прогулках по окрестностям, и Туров показы­вал им места, где четверть века назад шли жестокие сражения. Они видели бывшие партизанские стоянки, поросшие травой, проходи­ли через обугленные развалины деревень — их не стали восстанав­ливать после войны и оставили как памятники.

Все песни для фильма были написаны Высоцким тут же на съемках: «Кто сказал: "Все сгорело дотла..."», «Темнота впереди — подожди!», «Почему все не так? Вроде — все как всегда...», «Сегодня не слышно биенье сердец.......

B. Высоцкий:          «Я очень хорошо знаю Белоруссию: я много снимал­ся у режиссера Виктора Турова, который показал мне ее, как, я ду­маю, никто никогда, наверно бы, не смог. Я с ним был во многих-многих местах. Вы не поверите, что несколько вещей из фильма «Сыновья уходят в бой» были написаны за одну ночь. Просто от впечатлений. Мы жили в партизанском лагере — такая была де­ревня в лесу, — и несколько песен появилось буквально за одну ночь. Как выплеснулось. Бывает — как будто перекипело и начало выплескиватъся. Так у меня было со многими вещами, написанными для его картин.

Я вообще многим обязан Белорусской киностудии и особенно Виктору Турову, который во времена, когда к авторской песне было отношение, скажем, совсем плевое, впервые рискнул вставить в свою картину много-много моих вещей».

В октябре этого года в минском Доме радио с инструменталь­ным ансамблем «Тоника» под управлением Бориса Федорова Вы­соцкий запишет композиции для кинодилогии Турова и Адамови­ча. Из этих записей через несколько лет будут сформированы два миньона, в которые войдут только военные песни.

«Военные песни» — так принято называть этот цикл в литера­туре о творчестве Высоцкого. Но если провести анализ, то эти пес­ни, скорее, можно назвать антивоенными. Война в них — тяжелая кровавая работа, которую делают вовсе не те, кто рвется в герои. Это было как бы свидетельство тех, кто вынес эту войну на своих плечах, знал всю правду о ней, но не мог ее открыто и прямо выска­зать. Это были песни о другой войне — о войне, выигранной не ге­нералами и маршалами, не комиссарами и особистами, а теми, кто утопил врага в собственной крови.

В период Великой Отечественной войны такие песни не мог­ли быть созданы. Потребовался временной промежуток в 20 — 30 лет, чтобы, осмыслив происшедшее, создать песенную энциклопе­дию о ратном подвиге народа и заглянуть в такие глубины челове­ческой психики, которые могут обнажиться только в период вели­чайшего для народа и страны испытания. Ведь крупнейшие прозаи­ческие произведения о войне были также созданы много лет спус­тя после войны.

«Прежде всего, меня поразила гражданская смелость и чест­ность стихов, их высокий пафос, тематика. Ни у кого доселе, даже у поэтов военного поколения, я не нахожу стихов по силе равных Вашим, так глубоко схватившим человеческий дух войны... Если бы я не знал Вашего возраста и не имел счастья наблюдать Вас в те­атре, то решил бы, что это стихи человека, перенесшего все тяже­сти войны...» — это рецензия слушателя из его письма к Высоцко­му, но не критика. Редкие критики в то время не боялись писать о Высоцком.

Высоцкий не воевал. Откуда же такая органичность его воен­ных песен? Почти все они написаны не из дня сегодняшнего о про­шлом, а словно в момент совершения событий — из войны о войне. Он наполнял свои произведения настолько достоверными деталя­ми и подробностями, что старые солдаты воспринимали эти песни как естественные, написанные их современником — человеком, ко­торый вместе с ними это прошел, пережил, испытал. Его песни были выражением чувства сыновней признательности к подвигу отцов, одолевших фашизм и отвоевавших нам жизнь.

В.Высоцкий: «Как можно писать о войне человеку, которому было три года, когда она началась, и семь лет, когда кончилась? Можно ли нафантазировать себе полнее, яснее и трагичнее, чем это было на самом деле? Можно ли почувствовать, пропустить через себя события, мысли и настроения военных дней? Как понять ожи­дание боя, ярость атак, смерть, подвиг, если это не пережито, не увидено? Стоит ли браться за это, можно ли писать военные песни после того, как отзвучали и продолжают звучать «Война народная» и «Землянка», «Марш артиллеристов» и «Темная ночь»?

И все-таки до сих пор поются песни и военного времени, и на­писанные после — на военную тему. Никогда не устанут поэты сла­вить героев войны, никогда не станет слишком большой дань, от­данная павшим...

Почему у меня столько песен о войне? Наверное, каждой совет­ской семье война принесла невозвратимые утраты: матери, отцы, дети, сестры, братья — жизни многих и многих унесла война. Что может быть трагичнее, чем утрата близких, родных и друзей? И не только это. В боях и атаках раскрывались и выковывались характе­ры. Как ведет себя человек один на один со смертью? На что способен он, на какой подвиг и самопожертвование, чтобы спасти друга?

В письмах, например, меня спрашивают: «Не тот ли вы самый Владимир Высоцкий, с которым мы под Оршей выходили из окруже­ния?» Или «Были ли вы на 3-м Украинском фронте, деревня такая-то и в такое-то время?» И довольно много таких писем. Значит люди предполагают, что эти песни может писать только человек, который прошел через войну. Это мне вдвойне приятно потому, что я так и хочу рассказывать и писать песни от имени тех, которые прошли, как говорят, огонь и воду во время войны!

Мы дети военных лет — для нас это вообще никогда не забу­дется. Один человек метко заметил, что мы «довоевываем» в сво­их песнях. У всех у нас совесть болит из-за того, что мы не приня­ли участия в войне. Я вот отдаю дань тому времени своими песня­ми. Это почетная задача — писать о людях, которые воевали... Но все равно мои военные песни имеют современную подоплеку. Те же самые проблемы, которые были тогда, существуют и сейчас. Про­блемы надежности, чувства локтя, дружбы, преданности».

Таких стихотворений, какие написал Высоцкий, в советской поэзии никогда не было. Он создал новый жанр, вступив в кон­фликт с нормами и схемами официальной поэзии, утверждая чело­веческую жизнь как высшую ценность. Большинство военных песен Высоцкого — это музыкальные эпопеи в миниатюре. Он понимал, что его фронтовые герои были его сверстниками, а может быть, еще моложе. Поэтому он так свободно и уверенно говорил от их имени. Его герои поступают так, как поступил бы он сам в экстремальных обстоятельствах. Это была и е г о война...

Фрагменты ассоциаций в его песнях складываются в эпичес­кое полотно, отразившее и судьбу штрафных батальонов, о кото­рых как-то не принято было вспоминать, и Ленинградскую блокаду, и госпитальные будни, и героизм евпаторийского десанта, и стра­дания летчика, потерявшего друга. Эта эпичность определяется не только широтой охвата военных событий, сопряжением прошлого и настоящего, но и глубиной и зоркостью авторского взгляда. Поч­ти все «военные песни» Высоцкого — редкостной красоты жемчу­жины его поэтического творчества. В них больше правды о войне, чем в огромном количестве бездарных исторических монографий и блеклых мемуаров.

Создав новый жанр, Высоцкий не был первооткрывателем. Он продолжил ту самую традицию правды о войне, родоначальником которой в русской литературе стал Лев Толстой, а продолжили уже на другом историческом материале Константин Симонов, Виктор Некрасов, Григорий Бакланов...

«Не помню, в каком точно городе, — рассказывает Иван Борт­ник, — где мы с Володей были на концертах, произошел такой слу­чай. Наше выступление начиналось фрагментом из спектакля «Пав­шие и живые». Высоцкий пел свои военные песни, а я читал стихи «военных поэтов». На сцене мы стояли вместе, рядом.

Обычно Володя пел «Братские могилы», «Тот, который не стрелял», «Всю войну под завязку...», а заканчивал «Случаем в рес­торане»:

А винтовку тебе, а послать тебя в бой?!

А ты водку тут хлещешь со мною!..

Я сидел, как в окопе под Курской дугой —

Там, где был капитан старшиною...

В этом месте у меня всегда мурашки по спине — так он пел.

...Он все больше хмелел, я — за ним по пятам.

Только в самом конце разговора

Я обидел его — я сказал: «Капитан!

Никогда ты не будешь майором!»

Когда он заканчивал это, зал обычно сразу взрывался аплодис­ментами. А тут возникла какая-то странная пауза.

И вдруг из второго или из третьего ряда поднялся человек и по­шел по проходу к сцене. Я успел разглядеть его. Невысокого роста, пожилой, в поношенном темном пиджаке, на лацкане Звезда Героя Советского Союза. Он подошел к сцене, неловко поклонился Воло­де, шепотом сказал «спасибо», хотел еще что-то сказать и вдруг за­рыдал.

Володя растерялся. У него дрогнул подбородок, он сделал шаг вперед, снял с себя гитару, передал ее мне и спрыгнул вниз. У меня тоже перехватило горло.

Володя обнял подошедшего за плечи и, что-то ласково гово­ря, проводил его на место. И все это — под бешеные аплодисмен­ты зала. Потом снова поднялся на сцену. Я отдал гитару и, глотая слезы, быстро ушел за кулисы. А он подошел к микрофону и под­нял руку. И тишина...

«Спасибо, — сказал он и, секунду помолчав, повторил, — спа­сибо. Я сегодня попою вам подольше». Пел он в тот вечер больше двух часов!»

После Белоруссии Высоцкий с Мариной едут в Одессу. Здесь его ждет окончание работы в «Опасных гастролях» и круиз на теп­лоходе «Аджария» по Черному морю. На «Аджарии» — Высоцкий в статусе «гостя капитана» Александра Назаренко, с которым он по­знакомился в прошлом году на съемках в Одессе.

В Одессе режиссер Г.Юнгвальд-Хилькевич предлагает Высоцко­му написать песни к фильму «Внимание, цунами!». В фильме зву­чит песня Высоцкого «Долго же шел ты, в конверте листок...». Не нашлось места для песни «Цунами» («Пословица звучит витиева­то...»). По просьбе Высоцкого на главную роль Хилькевич взял Тать­яну Иваненко. Снимался и друг Высоцкого — Олег Халимонов.

В этом году Щукинское училище заканчивают известные впо­следствии актеры: Иван Дыховичный, Борис Галкин, Леонид Фи­латов, Владимир Матюхин... На показе в Театре на Таганке Люби­мову приглянулся только Филатов. Остальные придут на Таганку позднее.

Отказавшись от приглашений еще двух московских театров, Филатов пришел в театр, который нравился ему своей демократи­ческой эстетикой, необычной хореографией и репертуаром... Дру­зья Филатова, узнав об этом, всерьез отговаривали, говорили, что этот индустриальный театр не для него, что он нужен там, где мог бы создать роли с тонким психологическим рисунком. А на Таган­ке «собрались не психологи, а одни горлопаны». «Там все орут» — пугали Леонида друзья. Но Филатов своего решения не изменил, пришел к Любимову и тут же был зачислен им в основной состав. Как позднее признавался сам Любимов, он видел Филатова в роли Актера в студенческой постановке пьесы «На дне», и его игра Лю­бимову понравилась...

Понравился Филатов и А.Райкину: «Ленечка, я вам предлагаю в моем театре писать, играть, то есть делать все, что вы хотите. По­жалуйста».

Но Леонид преодолел этот соблазн, так как понимал, что за «Таганкой» стояло время, определенная идея, режиссура. Для него Лю­бимов и актеры «Таганки» были «живыми классиками».

Высоцкий и Филатов — оба разносторонне одаренные — не стали близкими друзьями, но их партнерские отношения были все­гда честными.

Л.Филатов (из воспоминаний через 30 лет): «...Были люди в моей жизни, которые оказали влияние на меня. Ну, конечно, Вла­димир Высоцкий, в первую очередь. Он один, пожалуй, он один. Ну, Давид Боровский... А Володя прямым учителем не был, он никогда ничего не преподавал, не внедрял. Как бы такое наблюдение со сто­роны. По тем временам он мне казался сильно старше меня...»

В 69-м году от мосфильмовского объединения «Киноактер» Г.Полоке поступило предложение снять фильм по «шпионско-детективному» сценарию А.Нагорного и Г.Рябова — «Один из нас».

Еще на «Интервенции» Полока и Высоцкий решили продол­жать сотрудничество, и режиссер поделился с Высоцким своими задумками по картине. Их объединяло ироническое отношение к шпионским фильмам. Это Высоцкий очень точно выразил в своей песне «Опасаясь контрразведки...», пародирующей сюжет обычно­го детективного фильма.

В основе предложенного сценария были подлинные события, но о главном герое известно было только то, что он, в отличие от героев подобных фильмов, не был профессиональным разведчиком. Он оказался в центре крупной операции советской контрразведки в силу сложившихся обстоятельств. Это предполагало возможность многих, порой комедийных поворотов в развитии сюжета будуще­го фильма. А главное, это не ограничивало фантазию Полоки и Вы­соцкого в создании нового для этого жанра героя.

Из воспоминаний Г.Полоки: «Прежде всего мы решили обра­титься к русскому фольклору и обнаружили, что самая привлека­тельная фигура в нем — это Иван-дурак. Эта фигура уникальна и не имеет аналогов в фольклоре других народов. По сравнению, на­пример, с Ходжой Насреддином Иван-дурак — простодушен и даже наивен. Но вместе с тем он обладает поразительной способностью ставить своих могущественных противников в смешное положение. Этот бессмертный образ стал основой в нашей работе над характе­ром главного героя.

Официальное отношение к Высоцкому летом 69-го года было крайне предвзятым, на помощь Г.Козинцева рассчитывать не при­ходится — это не «Ленфильм». Поэтому мы решили снять развер­нутую фундаментальную кинопробу в отличие от скромных, порой проходных сценок, которые используются в этих случаях. Выбра­ли ключевую, да еще технически сложную, требующую длительной подготовительной работы сцену, в которой германские резиденты вербуют подставленного нашей контрразведкой офицера запаса Би­рюкова.

Бирюков в исполнении Высоцкого превратил вербовку в беско­нечную муку для своих вербовщиков. По сюжету они должны были напоить его, сфотографировать в объятиях обольстительной агент­ки, а затем шантажировать. Время шло, а неугомонный БирюковВысоцкий страстно пел жестокие романсы, виртуозно плясал, на­стойчиво ухаживал за растерявшейся соблазнительницей и, в конце концов, напоил их самих до бесчувствия... Это был каскад актерско­го мастерства, парадоксальной выдумки, музыкальной и пластиче­ской выразительности».

Однако 2 октября руководство объединения и худсовет «Мос­фильма» отклонили кандидатуру Высоцкого. Отклонили, несмотря на аргументированные выступления в пользу Высоцкого уже тогда известных и авторитетных режиссеров С.Кулиша и В.Мотыля. Сек­ретарь Союза кинематографистов В.Санаев гневно заявил: «Мы это­го подзаборного певца будем снимать в роли Героя Советского Сою­за?! Да вы что, с ума сошли?! Только через мой труп в этом филь­ме будет играть Высоцкий! Надо будет, мы и до ЦК дойдем!» Но в ЦК идти не пришлось, так как и на «Мосфильме» сторонников Вы­соцкого не нашлось. Особенно против участия в фильме выступали представители КГБ, курирующие и консультирующие фильм: «этот «полушпана-полуартист», выступающий на каких-то подпольных вечерах, не достоин играть советского разведчика...», «...советского разведчика, чекиста будет играть алкоголик, человек, скомпромети­ровавший себя аморальным поведением, бросивший двух детей?! Позвольте! Надо ведь когда-то и отвечать за свои поступки...». За­меститель председателя КГБ СССР Филипп Бобков, курировавший идеологическое направление в своем ведомстве, пообещал страш­ную экзекуцию Романову и Баскакову: «Я головы поотрываю руко­водителям Госкино, если они утвердят кандидатуру Высоцкого».

Г.Полока решил отказаться от картины, но Высоцкий удержал его:

— У тебя и так «Интервенция» за плечами, после этого от­каза они вообще тебе не дадут работать. Бирюкова будет играть Жора Юматов и сделает это хорошо.

Так и случилось...

Для фильма Высоцкий написал несколько песен: «Бросьте скуку, как корку арбузную...», романс — «Она была чиста, как снег зимой...» и танго — «Как счастье зыбко...». Первая песня в фильм не вошла.

Еще не раз, вопреки здравому смыслу и художественному вку­су, отличной пробе, желанию режиссера снимать Высоцкого, ему будет запрещено сниматься чиновниками от искусства. Его актер­ские пробы превращались в унизительную процедуру, сопровож­давшуюся мелочным надзором, вкусовыми придирками и необъяс­нимыми запретами. Актеры, которые сыграли вместо него, — очень талантливые и в большинстве случаев справлялись с отнятой у Вы­соцкого ролью. Но горечь несправедливости оставалась надолго в его душе...

Нелюбовь официальных властей с лихвой компенсировалась любовью благодарных слушателей, понимающих песни Высоцкого. В этом году ему вновь, как в 67-м, дарят хоккейные клюшки — «Вла­димиру Высоцкому с любовью от чемпионов мира и Европы» — с автографами выдающихся хоккеистов. Сомнительно, чтобы такой сувенир мог оказаться у идеолога от КГБ Филиппа Бобкова.

26 сентября Высоцкий играет Галилея, а в начале ноября но­вый уход «в пике» с попаданием в люблинскую больницу, где глав­ным врачом — Антонина Ивановна Воздвиженская, которая уже не­сколько раз «пользовала» Высоцкого. А ведь только три месяца на­зад, едва не отдав богу душу, он зарекался держать себя в руках. На этот раз Высоцкого из больницы забрал Любимов — приехали нем­цы, желающие видеть на «Таганке» «Галилея» с Высоцким. Любимо­ву наивно грезились гастроли в Германии. Высоцкий сильно отыг­рал, немцы предложили гастроли, но... грезы Любимова реализуют­ся лишь в феврале 1978 года.

Эти годы — 68 и 69-й — были для Высоцкого сложными во всех отношениях. Может быть, самыми драматическими в жизни. На­падки в печати, дважды увольнение из театра, запрет спектаклей и перспектива закрытия театра вообще, неопределенные отношения с Мариной, ограничения со стороны Людмилы на встречи с сы­новьями; несколько больниц, которых он панически боялся... Он жил эти годы в постоянном напряжении, в состоянии загнанности и затравленности того волка, о котором пел в своей «Охоте...». Ему очень нужна была поддержка и помощь. Он рвался к другу в Мага­дан, он пытался как-то уладить отношения с Людмилой, ему нуж­на была Марина... А он был одинок. Очевидно, родные и друзья не могли или не хотели его понять.

В.Высоцкий: «Ведь я всегда был окружен друзьями, казалось... а позвонить даже некому, с кем можно было бы поговорить просто по-человечески, безо всяких».

У Людмилы Абрамовой иной взгляд на это время: «Период 68, 69, 70-го годов — это годы, когда у него было равновесие. Равнове­сие естественного, здорового, высокого честолюбия со своими воз­можностями и с миром. Была большая, необыкновенная любовь, были друзья, было взаимопонимание с Любимовым... В это время ему меньше всего нужна была какая-то поддержка. Когда мы расхо­дились, я Володе, как опора, как поддерживающее начало, была уже не нужна. Он твердейшим образом стоял уже на ногах».

Сердце обманутой женщины было полно обиды... Она не мог­ла объективно оценить состояние мужа в тот период. Разве можно назвать «взаимопониманием» с Любимовым одну из бесед в кон­це 1968 года: «Если ты не будешь нормально работать, я добьюсь у

Романова, что тебе вообще запретят сниматься, и выгоню из теат­ра по статье».

Следующий год будет не менее трудным и для Высоцкого, и для театра. В наказание за «вольнодумство» Театру на Таганке до 71-го года запретят любые гастроли.


«ПЕРВАЯ КЛИНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ» | Владимир Высоцкий без мифов и легенд | ДАЙТЕ МНЕ СЫГРАТЬ ГАМЛЕТА! ДАЙТЕ ГАМЛЕТА! 1970 —1971 гг.