home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Метод: поиск воспоминания

В двух главах мы говорили о природе евангелий и их языка, а теперь настало время обратиться к важнейшему методологическому вопросу для изучения исторического Иисуса. Как историк может отличить элементы воспоминания от элементов послепасхального свидетельства веры, память о прошлом — от метафорического повествования?

Иногда это несложно. Ведущие ученые в целом полагают, что Евангелие от Иоанна — это прежде всего метафора и свидетельство, откуда трудно выделить достаточно «надежное» воспоминание. Синоптические евангелия содержат больше воспоминаний об исторических событиях. Но решить вопрос, какой текст — результат воспоминаний, а какой нет, порой достаточно трудно. Поэтому в оставшейся части данной главы мы рассмотрим два самых важных критерия, которые позволяют решить, что определенный элемент восходит к Иисусу до Пасхи, кроме того, я приведу дополнительные соображения об использовании этих критериев.

Два критерия

Первый критерий самый объективный, это — перекрестное подтверждение (multiple attestation). Если развернуть данное понятие, можно сказать так: если какой-либо элемент евангельской традиции — событие, поучение, тема — находится в двух и более независимых источниках, причем как минимум один из источников ранний, можно с большой вероятностью отнести его к категории воспоминаний. Важно обратить внимание на слово «независимых». Например, многие эпизоды описаны во всех трех синоптических евангелиях, но это не значит, что они восходят к трем источникам, поскольку Матфей и Лука зависят от Марка, то есть Марк был источником того материала, который встречается у всех синоптиков.

Суть этого критерия достаточно очевидна. Если элемент традиции встречается только в одном источнике, тогда более вероятно, что он исходит из источника. Но если он встречается в двух независимых источниках, маловероятно, что он принадлежит одному из источников. Скорее, оба источника свидетельствуют о присутствии этого элемента в развивающейся традиции. Вероятность того, что данный элемент имеет раннее происхождение, повышается в том случае, когда один из источников — ранний (напомню, что наши ранние источники — это Марк и Q).[38] Когда эти условия сочетаются, мы получаем убедительное свидетельство того, что данный элемент восходит к Иисусу. В таких случаях бремя доказывания лежит на тех, кто утверждает обратное — что это послепасхальное развитие традиции. Но если элемент встречается лишь в одном источнике, бремя доказывания лежит на тех, кто приписывает его Иисусу до Пасхи.

Второй критерий — соответствие (coherence). Он построен на основе первого. А именно: если элемент традиции соответствует образу Иисуса, который мы получаем, используя первый критерий, его можно отнести к категории воспоминаний, даже когда он встречается только в одном источнике. Классический пример такого случая — притчи, которые приводят только Матфей или только Лука. Историки в целом согласны в том, что эти притчи восходят к Иисусу, потому что по форме и содержанию они соответствуют тому, что мы уже знаем (или полагаем, что знаем) об Иисусе. Можно сказать так: первый критерий дает нам «отпечаток голоса» Иисуса; второй позволяет утверждать, что материал евангелий, согласующийся с этим «отпечатком», восходит к историческому Иисусу.

Дополнительные соображения

Можно выделить по меньшей мере три дополнительных соображения, которые надо принимать во внимание, используя указанные критерии. Во-первых, если текст отражает явную тенденцию к развитию традиции, велика вероятность, что это — послепасхальное творчество, а не воспоминание. Для установления этого надо распознавать такую тенденцию. Если мы доказали существование такой тенденции в данном тексте, это становится важным фактором при ответе на вопрос, содержит ли данный текст воспоминание.

Приведу два примера. В предыдущей главе мы говорили об одной особенности развития традиции: о том, что авторы дополняют христологическими выражениями тексты, которые их не содержали. Поэтому осторожное отношение к историческим фактам вынуждает нас рассматривать эти выражения как продукт богословского творчества общины или, по меньшей мере, оставить их в «подвешенном» состоянии, то есть причислять к той категории, о которой мы еще не вынесли суждения. Но такие элементы нельзя с полной уверенностью приписать историческому Иисусу, даже если мы находим их в раннем источнике.

Второй пример доказуемой тенденции к развитию традиции — это ситуация, когда в конце притчи Иисуса содержится «урок», краткое утверждение с объяснением ее смысла. Рассмотрим притчу о работниках в винограднике (Мф 20:1-16). Хозяин виноградника нанимает работников в разные часы, а затем в конце дня выплачивает каждому одинаковую сумму. В конце притчи у Матфея стоит краткое утверждение: «Так будут последние первыми и первые последними». Но эти слова не имеют никакого отношения к смыслу притчи. Они связаны с притчей лишь тем, что нанятые в последнюю очередь первыми получили деньги, а нанятые первыми получили плату последними. Но сама притча не об этом, ее суть раскрывает реакция работников на то, что все они получили равную плату. Поэтому ложно думать, что последний стих к притче добавил Матфей. Возможно, Иисус произносил эти слова, а еще более вероятно, что нет, — в любом случае эти слова как комментарий к притче представляют собой продукт традиции.

Вот еще один подобный пример — притча о нечестном домоправителе (Лк 16:1-10). Хозяин большого имения собирается уволить своего управляющего, и тогда последний созывает должников своего господина и списывает часть их долгов. За притчей следуют три стиха, каждый из которых содержит «урок» притчи: «В обращении с людьми рода своего сыны века сего умнее сынов света»; «Сотворите себе друзей богатством неправедным, чтобы, когда его не станет, они приняли вас в вечные обители»; и «Верный в малом — и во многом верен, и неправедный в малом — неправеден и во многом». Очевидно, тут что-то добавил Лука. И потому, когда мы находим краткий «урок» в конце притчи, у нас есть основания сомневаться в том, что этот текст входил в состав оригинальной притчи.

Второе соображение касается окружения Иисуса. Элемент традиции, который представляет собой воспоминание, должен соответствовать окружению — месту и времени жизни Иисуса, а не какому-либо другому месту либо позднейшему времени. Вот пример, касающийся места: и Матфей, и Лука приводят слова Иисуса о разумном и безрассудном строителях домов, но эти две версии имеют небольшие отличия. В тексте Матфея (7:24–27) противопоставлены два строителя: разумный, построивший дом на скале, и безрассудный, построивший дом на песке. Когда пошел дождь и разлились реки, первый дом устоял, а второй рухнул. Версия Матфея соответствует тому, что мы знаем об Иудее: безрассудный строитель строит дом на песке пересохшего русла реки, которое называют «вади», а в сезон дождей это место заполняет бурный поток.

У Луки (6:47–49) иное противопоставление: это не строительство на «вади» и на скале, но дом с глубоким фундаментом и дом без фундамента. И угрозой тут становится не дождь, а река. Версия Луки отражает реалии всего мира Средиземноморья. Эти отличия мало влияют на смысл, поскольку обе версии говорят об одном и том же и противопоставление позволяет сделать одинаковые выводы. Но слова, приведенные Матфеем, более древние, а Лука видоизменил их, приспособив к иному окружению.

А теперь пример, касающийся времени: Марк (7:19) утверждает, что Иисус «объявляет чистой всякую пищу». Это означало бы отмену разделения пищи на кошерную и запрещенную, то есть отмену главного установления Ветхого Завета относительно пищи. Но маловероятно, что Иисус мог такое заявить. Мы знаем, что вопрос, должен ли христианин соблюдать иудейские пищевые запреты, оставался предметом великого спора на протяжении нескольких десятилетий после смерти Иисуса. Если Иисус это говорил, трудно объяснить, почему данный спор длился так долго или, по крайней мере, почему слова Иисуса не приводили как довод в этом споре. Вероятно, слова Марка восходят к позднейшим временам, когда этот спор еще длился или когда было достигнуто согласие. Итак, повторю суть второго соображения: если описываемое событие или высказывание — воспоминание, оно должно соответствовать окружению Иисуса, то есть по времени отвечать реалиям первой трети I века, по месту — реалиям Палестины.

Третье соображение касается эпизодов, в которых описаны яркие и эффектные события, такие как насыщение толпы пятью хлебами и двумя рыбами, хождение по воде или укрощение бури. Эти истории есть и у синоптиков, и у Иоанна. Другими словами, поскольку мы считаем Евангелие от Иоанна независимым источником, они имеют двойное подтверждение (первый критерий). Значит ли это, что мы должны признать их историческую достоверность? Должны ли мы их отнести к образу исторического Иисуса? Как в данном случае отделить воспоминание от метафоры?

Часто этот вопрос не кажется слишком важным. Никто не ошибется, если будет понимать эти истории как притчи и как метафорические повествования, отложив в сторону вопрос о воспоминании. Разумеется, иные метафорические интерпретации могут быть просто фантазией или полной неправдой. Метафорическое понимание не означает «понимай как хочешь», и нельзя сказать, что любая метафорическая интерпретация в равной мере справедлива. На наше суждение о характере и смысле метафоры влияет понимание древнего контекста, что мы видели на примере рассказов о рождении Иисуса. Однако если нас интересует исторический Иисус, необходимо постараться понять, содержат ли эти рассказы воспоминания. И в таком случае на наше суждение будут влиять как минимум два фактора.

Во-первых, следует задать себе вопрос: имеет ли язык повествования явный символический смысл? Так, например, рассказ о насыщении толпы в пустынном месте перекликается с хорошо известным рассказом Ветхого Завета о том, как после Исхода из Египта Бог насыщал народ Израиля в пустыне (Мк 6:30–44; Мф 14:13–21; Лк 9:10–17). В версии Иоанна (6:1–5, 25–29) эта связь с Израилем в пустыне очевидна: «Отцы наши ели манну в пустыне» (стих 31). И далее у Иоанна Иисус сам становится «хлебом с небес» и «хлебом жизни». Он говорит: «Приходящий ко Мне не будет алкать» и «Я хлеб живой, с неба сошедший: если кто вкусит от этого хлеба, жив будет вовек, и хлеб, который Я дам, есть плоть Моя, которую Я дам за жизнь мира» (стихи 35, 51). Так, у Иоанна мы видим метафорическое повествование о том, что Иисус есть духовная пища. И поскольку у этого эпизода столь явный метафорический смысл, у нас есть основания думать, что мы имеем дело с метафорой, а не с воспоминанием.

Второй фактор, влияющий на суждение историка о том, видит ли он здесь метафору или воспоминание, тесно связан с нашими представлениями о границах возможного, то есть мы задаем себе вопрос: бывают ли такие события, которые не могут произойти никогда? Наше чувство границ возможного — это «метаисторический» фактор, то есть он сам по себе не относится к науке истории, но влияет на наши суждения об истории. Приведу пример позднейших времен, а не из Библии: святой Дионисий, живший на территории современного Парижа, был обезглавлен римлянами во время гонений в середине III века. После казни Дионисий взял свою голову и пошел в свою церковь, находившуюся в нескольких километрах от места казни, где отслужил мессу. Могут ли какие бы то ни было многочисленные свидетельства убедить нас в том, что это происходило? Вероятно, большинство из нас скажет: «О нет, не думаю, что подобные вещи имеют место быть». Я хотел показать, что у каждого из нас есть некоторое ощущение границ возможного, хотя мы часто не согласны относительно того, где они пролегают.

Если приложить это к евангелиям, можно спросить: бывало ли такое, чтобы кто-то накормил толпу из пяти тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами? Бывает ли, что человек ходил по воде? Чтобы кто-нибудь претворил воду в вино? Если я убежден, что иногда такие вещи происходят, я могу предположить, что Иисус также делал подобное.

Если я так не думаю, то как историк не могу сделать вывод, что Иисус здесь исключение — если только не допускаю, что Иисус обладал сверхъестественной властью, недоступной ни одному другому человеку. Но если я думаю так, значит, я не считаю Иисуса человеком, подобным всем нам. А это противоречит центральному убеждению христиан в том, что Иисус как историческая фигура был целиком и полностью человеком. Кто-нибудь может на это возразить: «Да, но он был также Богом, а потому мог делать эти чудеса». На это можно ответить: «Человек, обладающий властью, которая принадлежит только Богу, это не человек, подобный всем нам». Кроме того, если Иисус действительно мог творить такие чудеса, почему он не делал их больше? Ведь окружающие его люди жили в великой нужде.

Таким образом, я отношу необыкновенные и яркие евангельские чудеса к категории метафорического повествования, а не воспоминания. Я полагаю, что Иисус совершал исцеления и изгонял демонов, но я скептически отношусь к рассказам о хождении по воде, насыщении толпы или претворении воды в вино. Разумеется, я могу ошибаться; исторические суждения всегда основаны на вероятности. Но как бы там ни было, я не пользуюсь этими эпизодами, создавая портрет исторического Иисуса. И поскольку это звучит как чисто негативное утверждение, я снова хочу подчеркнуть: метафорическое повествование может передавать великую истину, даже когда оно фактически недостоверно.


Воспоминание, ставшее метафорой | Бунтарь Иисус: Жизнь и миссия в контексте двух эпох | Историческая задача