home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Иисус у синоптиков: основные черты

О некоторых главных чертах портрета Иисуса, созданного синоптиками, я хотел бы поговорить подробнее. Некоторые из них для нас уже очевидны из рассмотренного выше, другие не столь заметны. Все вместе они помогут нам увидеть «целое».

Ничего «небесного»

Я начну с того, чего в Иисусе не было. Его миссия и учение не ставили во главу угла «небеса», то есть вопрос, как обрести блаженство после смерти. Хотя Иисус, как и большинство его современников, верил в жизнь после смерти, это не было для него главной заботой. Многие христиане, а также нехристиане сегодня склонны думать об Иисусе и христианстве в связи с загробной жизнью, а потому с самого начала нам нужно ясно понять, что его миссия была направлена не на это. Она не касалась вопроса, во что ты должен верить и как должен себя вести, чтобы попасть на небо. Скорее его миссия отражала характер Бога, жизнь, в центре которой стоит Бог, и царство Божье — обо всех этих темах мы еще поговорим подробнее в следующих главах.

Нам кажется, что Иисус пришел показать дорогу в небо, потому что веками христиане подчеркивали тему загробной жизни — и как наказание за дурное поведение, и как надежду перед лицом смерти. Кроме того, на это повлияло неверное понимание двух часто встречающихся выражений: словосочетания «Царство небесное» у Матфея и «вечная жизнь» у Иоанна. Но выражение «Царство небесное» у Матфея не означает «царство на небесах», в ином мире за порогом смерти. На самом деле, Матфей просто заменил этим выражение «Царство Божве», взятое у Марка или из источника Q. Матфей сделал такую замену не потому, что хотел связать это понятие с загробной жизнью, но из благочестивого обычая иудеев, которые стремятся употреблять слово «Бог» или «Божий» как можно реже. Царство Божье, оно же Царство небесное, предназначено для земли, о чем прямо говорит молитва Отче наш у Матфея. Это преображение жизни в нашем мире.

Подобным образом, и слова Иоанна о «вечной жизни» не указывают на то, что мы обычно понимаем под «небесами». Греческое выражение, которое переводят как «вечная жизнь», означает «жизнь грядущего века». Причем Иоанн считает, что жизнь грядущего века — жизнь вечная — доступна уже сейчас. Как сказано у Иоанна: «жизнь вечная в том, чтобы знали Бога» (17:3). Речь здесь идет о настоящем времени. Жизнь грядущего века — вечная жизнь — заключается в том, чтобы знать Бога уже сейчас. Мистики часто подчеркивают значение нынешнего момента, так что это вписывается в образ Иисуса как иудейского мистика. Это не отрицает идеи о продолжении такой жизни после смерти, но Иисус не ставил акцент на том, как достичь блаженства за пределами нынешней жизни.

Подвижная миссия для иудейского крестьянства

Миссия Иисуса преимущественно была направлена на класс крестьянства. В синоптических евангелиях ни разу не говорится о том, чтобы Иисус посещал какой-либо большой город, кроме Иерусалима. Ничего не говорится о его служении в Сепфорисе или Тивериаде, двух крупнейших городах Галилеи, находившихся очень близко от тех мест, где он действовал. Вместо этого он посещает селения и городишки Галилеи, где живут преимущественно крестьяне. Сам Иисус принадлежал к этому классу, его миссия была направлена на крестьян, и большинство его учеников также принадлежали к крестьянству.

Евангелия упоминают некоторых богатых и облеченных властью людей, которые почитали Иисуса. Все евангелисты рассказывают об Иосифе из Аримафеи, представителе иерусалимской элиты, который с симпатией относился к Иисусу. Лука упоминает женщин, которые оказывали материальную поддержку Иисусу и его последователям: это «Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим» (8:3). Кроме того, Лука рассказывает о богатом сборщике налогов по имени Закхей, ставшем последователем Иисуса (19:1-10). Евангелие от Иоанна повествует о представителе правящего класса Никодиме, которого заинтересовал Иисус. Тем не менее очевидно, что миссия Иисуса в первую очередь касалась крестьян, которые больше всего страдали под гнетом имперской системы господства и местных коллаборантов.

Это была подвижная миссия — в том простом смысле, что Иисус переходил от одного селения в другое. Он мог бы выбрать определенное место пребывания, чтобы туда приходили люди, но этого не сделал. Некоторые современные ученые говорят, что такой образ жизни означал добровольную «бездомность», к которой Иисус призывал других и которую воплощал в себе. Но Иисус не похож на бездомного человека, которому некуда пойти. Иногда евангелия пишут, что он находится «у себя» в Капернауме, рыбачьем городке на море Галилейском. Более вероятно, бродячий образ жизни связан не с отказом Иисуса от своего дома, но с его миссией. Иисус стремился встретиться с возможно большим числом галилейских крестьян.

Кроме того, Иисус обращался к иудеям из крестьян. Матфей дважды прямо указывает на то, о чем косвенно говорят Марк и Лука: миссия Иисуса до Пасхи была направлена на иудеев. Иисус у Матфея, отправляя учеников проповедовать в самый разгар своей миссии, говорит им такие слова: «На путь к язычникам не идите и в город самарянский не входите; идите лучше к овцам погибшим дома Израилева» (10:5–6). Матфей также сообщает, что Иисус поставил такие же рамки для своей миссии: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (15:24).[85] Хотя во всех синоптических евангелиях описаны отдельные контакты с язычниками, а Лука и Иоанн рассказывают также о встречах с самарянами, очевидно, что миссия исторического Иисуса была в первую очередь направлена на иудейское крестьянство, жившее в рамках своей религиозной традиции. Иисус не имел намерения основать новую религию, но хотел создать нечто новое в рамках иудаизма. Это Не означает, что христианство сделало ошибку, открыв двери язычникам. Ведь миссия, обращенная к язычникам, появилась лишь после Пасхи, о чем ясно свидетельствует Новый Завет.

Великие дела: исцеления и экзорцизм

Значительное место в рассказе синоптиков о галилейской миссии Иисуса занимают так называемые чудеса, хотя это не слишком удачное выражение. Сегодня под «чудом» понимают сверхъестественное вмешательство некоей силы в события мира, управляемого естественными законами.[86] Чаще Евангелия называют их «великими делами» или «силами». Как правило, это исцеления и изгнание бесов, представленные в конкретных историях и обобщениях. Евангелия четко отличают одно от другого: не все исцеления сопровождаются изгнанием бесов, не все болезни объясняются действием злых духов. Поэтому рассмотрим эти явления по порядку.

Исцеления

Синоптики приводят тринадцать конкретных историй, связанных с исцелениями. Они совершаются над людьми, страдающими от разных недугов, таких как лихорадка, проказа, паралич, «иссохшая» рука, согнутая спина, кровотечение, глухота с немотой, слепота, водянка, отсеченное ухо, состояние, близкое к смерти или параличу.[87] Учитывая природу евангельских повествований, я не буду обсуждать вопрос достоверности каждого отдельного рассказа, но поговорю о том общем впечатлении, которое производят эти истории. Хотя это не «репортаж для выпуска новостей», тем не менее мы можем понять, как воспринимали Иисуса первые поколения христиан, которые все еще придерживались устной традиции.

В евангелиях мы видим харизматического целителя за своей работой. Иногда Иисус исцеляет словом. Он говорит человеку с иссохшей рукой: «Протяни руку твою», — и рука становится здоровой (Мк 3:5). Гораздо чаще он прикасается к человеку. Когда к нему приближается прокаженный, Иисуса переполняет сострадание, он трогает больного, и тотчас проказа сходит с него (Мк 1:40–42). Порой кроме прикосновения он использует еще какие-то физические средства. Так, в случае с глухим, как рассказывает Марк, Иисус «вложил пальцы Свои в уши его и, плюнув, коснулся языка его; и подняв глаза к небу, тяжело вздохнул и говорит ему: эффафа, то есть откройся. И открылись его уши, и тотчас разрешились узы языка его, и он стал говорить правильно» (Мк 7:32–35).[88] Особенно любопытно тут арамейское слово ephphatha, «откройся». Очевидно, что там оно прямо связано с возвращением слуха, но одновременно и с раскрытием небес: «подняв глаза к небу, тяжело вздохнул и говорит ему: эффафа, то есть откройся». Как будто разверзаются небеса и оттуда изливается сила исцеления.

Иногда Иисус исцеляет на расстоянии, как это делал иудейский харизматик Ханина бен Доса.[89] Римский сотник просит Иисуса исцелить его слугу, который лежит в параличе в доме сотника на каком-то расстоянии. Увидев веру римского офицера, Иисус говорит ему: «Иди; как ты поверил, да будет тебе». И затем евангелист сообщает: «И исцелен был отрок в час тот» (Мф 8:5-13; Лк 7:1-10).

Иногда Иисус в евангелиях говорит об исцелениях обобщенно. Так, он отвечает посланцам Иоанна Крестителя: «Пойдите, возвестите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают, и хромые ходят; прокаженные очищаются, и глухие слышат; мертвые восстают, и нищим благовествуется» (Мф 11:4–5; Лк 7:22, то есть Q). Этот перечень исцелений разного рода (слепые видят, глухие слышат, хромые ходят и так далее) в целом взят из Ис 35:5–6, где эти события указывают на грядущий век Божьего избавления. Это речение из источника Q завершается указанием на Ис 61:1, где говорится о Духе. Трудно понять, отражает ли данный перечень разные категории исцеленных Иисусом либо же он просто говорит о том, что грядущий век и излияние Духа уже начались.

Каким образом происходили эти исцеления? Этот вопрос не слишком важен для наших целей, и, вероятно, на него невозможно дать ответа. Иногда тут видят «исцеление верой», Которое становится возможным, потому что больной верит, что может стать здоровым. И тогда можно было бы думать о психосоматических механизмах, которые расширяют границы нашего мировоззрения, но за них не выходят. Но этим нельзя объяснить все случаи исцелений. Одни рассказы говорят о вере больных, а другие — нет. Так что по меньшей мере в некоторых случаях вера больного не играла в исцелении никакой роли.

Для самих же евангелистов исцеления были действием «силы». Часто евангелия называют великие дела Иисуса dunamis, «силой», обыкновенно во множественном числе. Иногда слово dunamis в единственном числе указывает на одно из важнейших свойств Бога, как, скажем, в выражениях «сила Божья» или «сила Всевышнего». Это слово даже употребляется как наименование Бога: «Вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы» (Мк 14:62). Таким образом, евангелисты видят в великих делах Иисуса проявление силы, исходящей от Силы.

Книга Деяний, написанная Лукой и потому отражающая синоптическую традицию, прямо связывает эту силу с Духом Божьим: «Но вы примете силу, когда найдет Святой Дух на вас» (Деян 1:8). Эта же взаимосвязь отражена и в Евангелии от Луки: «И возвратился Иисус в силе Духа в Галилею» (4:14). Великие дела Иисуса воспринимались как проявление силы, передававшейся через наполненного Духом мистика.

Экзорцизм

Иисус изгонял бесов также силой Духа: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, значит, достигло до вас Царство Божие» (Мф 12:28; Лк 11:20). Синоптики рассказывают о многочисленных актах экзорцизма, которые Иисус совершал над одержимыми. Четыре таких истории приводит Марк, иные из них описаны чрезвычайно яркими красками.

• Человек «с нечистым духом» в Капернауме (1:21–28).

• Бесноватый, живший среди гробниц, в котором жил «легион» демонов (5:1-20).

• Дочь язычницы (7:24–30).

• Мальчик, страдавший судорогами под действием нечистого духа, из-за чего он падал на землю, пускал пену изо рта и не мог двигаться (9:14–29).

Кроме того, есть общие упоминания о многочисленных актах экзорцизма: «и многих бесов изгнал» (Мк 1:34); Иисус «проповедовал в синагогах их по всей Галилее и изгонял бесов» (Мк 1:39); «мучимые духами нечистыми исцелялись» (Лк 6:18).

Одержимость и экзорцизм для современного человека кажутся чем-то еще более странным, чем чудесные исцеления. Мы могли слышать рассказы о таких явлениях в других местах или культурах, но сами с ними не сталкивались. Да и сама идея «одержимости» духами, обитающими в иной реальности, не вписывается в современное мировоззрение. Тем не менее мы имеем много свидетельств об одержимости и экзорцизме. Евангелия упоминают, что этим занимался не только Иисус, но и фарисеи, и безымянный экзорцист, который использовал имя Иисуса, хотя и не был его последователем, и ученики Иисуса.[90]

Мы знаем, что подобные феномены существовали и во многих других культурах. Их исследование позволяет выявить некоторые типичные черты. При «одержимости» человек попадает под власть злого духа или духов. В нем присутствует некто чужой, как это воспринимает и сам одержимый, и окружающие. Другими словами, в нем две (или более) разные личности. Кроме того, он ведет себя причудливо, и иногда деструктивно, по отношению к себе и другим. Часто при этом наблюдаются судороги, потливость и припадки.[91]

Современное мировоззрение вынуждает нас думать, что так До появления науки называли состояния, которые мы объяснили бы иначе: скажем, как нарушения психики с бредовой идеей одержимости демоном. Может быть, научное объяснение отчасти справедливо, хотя этот вопрос остается неясным.[92] Тут могут участвовать и социальные факторы: по некоторым данным антропологии и социальной психологии, политическое угнетение, социальные бедствия и резкие социальные изменения (все это мы встречаем в иудейском социальном мире первого века) увеличивают частоту одержимости.[93]

Но как бы это сегодня ни объясняли и какие бы психологические или социальные факторы тут ни участвовали, для нас важно помнить, что Иисус и его современники (как и люди древности в целом) верили в то, что одержимость духом или духами, принадлежавшими к иному уровню реальности, возможна. Они твердо верили в существование таких духов.[94] Возможно, отчасти такие всеобщие представления объясняют существование данных феноменов. Как бы там ни было, все участники — одержимый, экзорцист и зрители — не просто думали, что это одержимость, но и переживали эти события соответствующим образом.

Исцеления и изгнание бесов привлекали к Иисусу толпы народа. Люди постоянно собирались вокруг него. «Приносили к Нему всех недужных и бесноватых. И собрался весь город у дверей» (Мк 1:32–33). Слух о целителе Иисусе распространился повсюду, «и последовало за Ним много народа» (Мф 4:24–25). «И приходили к Нему отовсюду» (Мк 1:45). «И сказал ученикам Своим, чтобы лодка была для Него наготове из-за толпы, чтобы не теснили Его. Ибо многих Он исцелил, так что все, кто имел недуги, кидались к Нему, чтобы дотронуться до Него» (Мк 3:9-10). Именно репутация целителя и экзорциста собирала ту аудиторию, которую он мог учить.

Учение: истории и краткие изречения

Рассказ Марка о галилейской миссии состоит из двух примерно равных частей: это «действие силы» и поучения Иисуса. Матфей и Лука добавили множество иных поучений к тексту Марка, а потому эта сторона деятельности Иисуса представлена у них более глубоко. И в самом деле, изо всех титулов чаще всего в евангелиях Иисуса именуют «учителем».[95] В этой части книги мы рассмотрим методы, которыми пользовался Иисус, стиль его учения, как он учил. В последующих главах мы поговорим о том, чему он учил, то есть о содержании его поучений.

Важно представить себе окружение, в котором учил Иисус. Евангелия упоминают разные ситуации: он учил на собрании в синагогах, за трапезой, под открытым небом в сельской местности и на берегу Галилейского моря, на площадях селений и в внутренних двориках домов, а на последней неделе в Иерусалиме — на открытом дворе Храма. За исключением собрания синагоги, все эти встречи не носили официального характера, да и обстановка в сельских синагогах не отличалась формальностью. Тут люди общались друг с другом и разговаривали.

Иисус учил особым образом. Он рассказывал истории (притчи) и приводил краткие запоминающиеся высказывания (его знаменитые речения). Последние специалисты часто называют афоризмами. Такая форма учения Иисуса не была уникальной. Но это его важная отличительная черта, которая проливает свет на него самого и на его учение.

Интересно сравнить такую форму учения с другими формами, которые использовали учителя того времени. Часто они говорили о «законах» и «правилах», обычно основанных на толковании Торы, используя формы: «ты должен» или «ты не должен». У Иисуса крайне мало подобных выражений. Кроме того, хотя он иногда и ссылается на Библию, он не занимается развернутым толкованием Писания. Он также не пользуется обычными вводными словами пророков: «Так говорит Господь» или «Слушайте слово Господне». Он не произносит длинных речей на отвлеченные темы (исключение составляет Евангелие от Иоанна, которое, по мнению большинства исследователей, не передает подлинных слов Иисуса). И когда мы встречаем у синоптиков пространные тексты с поучениями, такие как Нагорная проповедь, мы видим, что они состоят из запоминающихся кратких речений, которые евангелист собрал вместе.

Таким образом, Иисус намеренно использовал притчи и афоризмы, и это каким-то образом его характеризует. И теперь мы рассмотрим вопрос, как такая форма воздействует на слушателя и что она говорит о стиле Иисуса как учителя.

Притчи

Притчи — это придуманные истории, смысл которых не зависит от достоверности фактов, о которых в них говорится. Трудно подсчитать, сколько притчей содержится в евангелиях, потому что исследователи часто спорят о том, представляет ли собой конкретное высказывание притчу или относится к другим жанрам. Однако большинство ученых утверждают, что в евангелиях от тридцати до сорока притчей.[96]

Иногда евангельская притча — это развернутая история с несколькими героями, а иногда очень непродолжительная. Самые короткие укладываются в одно предложение, в одну строку:

Подобно Царство Небесное закваске, которую взяла женщина и положила в три меры муки, доколе не вскисло все (Мф 13:33; Лк 13:20–21).

Подобно Царство Небесное зарытому в поле сокровищу, которое человек, найдя, скрыл, и от радости идет и продает всё, что имеет, и покупает поле то (Мф 13:44).

Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин. Найдя одну многоценную жемчужину, он пошел и продал всё, что имел, и купил ее (Мф 13:45–46).

Но даже столь краткие истории представляют собой повествования, где что-то происходит.

Есть более развернутые истории, к которым относятся многие известные притчи Иисуса: о блудном сыне, добром самарянине, работниках в винограднике, немилосердном слуге, талантах, злых виноградарях.[97]

Притчи — занимательные истории. Слушатели следят за развитием событий. Они должны вызывать интерес не только для того, чтобы не дать слушателю заскучать, но и потому, что неправдоподобные и фантастические детали лишь помешают аудитории следить за ходом событий. Герои притчей могут иногда вести себя странно — часто именно это и происходит, — но их поведение не выходит за рамки правдоподобного.

Притча приглашает слушателя вынести суждение. Косвенно за началом и окончанием любой притчи стоит вопрос: «Что вы думаете?» В начале одной из притчей у Матфея (21:28) Иисус задает этот вопрос прямо.[98] Это относится и к самым кратким притчам: каким образом царство Божье подобно женщине, кладущей закваску в муку, как оно похоже на купца, ищущего жемчужины, чем оно подобно человеку, нашедшему сокровище в поле?

Греческий корень слова «притча» помогает нам лучше понять этот жанр: буквальный перевод — «положить рядом». Притча — это история, которую «располагают» рядом с жизнью для того, чтобы как-то изменить восприятие слушателя. Она требует от слушателя участия, а потому по самой своей природе диалогична. Как говорил Чарлз Додд, известнейший английский специалист XX века по Новому Завету, притча оставляет «ум в состоянии сомнения относительно ее точного смысла, и это понуждает слушателя думать самостоятельно».[99]

Важно понять, что Иисус рассказывал ту или иную притчу не раз. Невозможно себе представить, что странствующий учитель может воспользоваться такими прекрасными историями, как притча о блудном сыне или добром самарянине, только однажды. А отсюда можно сделать два вывода. Во-первых, евангелия приводят нам «краткий пересказ сюжета» историй, которые рассказывались много раз то кратко, то развернуто, в зависимости от обстоятельств. Самая длинная из них — притча о блудном сыне: ее английский перевод содержит около пятисот слов и ее чтение вслух займет четыре минуты. Но можно представить себе, как этот рассказ можно расширить, например, описав жизнь блудного сына в изгнании, его возвращение домой, и то, как он обрадовал отца и огорчил старшего брата. Это касается и других притчей. Сюжет даже самых кратких из них можно развивать, хотя, вероятно, некоторые из них оставались такими, потому что благодаря краткости подчеркивался их радикальный вызов. Во-вторых, авторы евангелий помещают притчу в конкретный контекст. Нам следует представить, как та же притча прозвучит в иных контекстах, и не сводить весь ее смысл к тому, какой она имеет в одном контексте, куда ее поместили евангелисты.

Притча предполагает взаимодействие между учителем и учениками. Как уже говорилось, она понуждает слушателя мыслить и искать ответ на вопрос «Что вы думаете?» Но вполне вероятно, что слушатель не делал это самостоятельно, а начинал обсуждать с другими слушателями или с Иисусом. Допустим, они услышали притчу о работниках в винограднике и задумались: что можно сказать о хозяине, который заплатил всем поровну, независимо от того, кто сколько проработал? Хорошо он это сделал или плохо? Это щедрость — или несправедливость? Легко представить себе, что могла завязаться оживленная дискуссия.

Или притча о добром самарянине: что вы думаете о священнике и левите, прошедших мимо избитого до полусмерти человека по дороге из Иерусалима в Иерихон? Следует ли ожидать этого от священника и левита, если официальные религиозные функционеры не отличаются добротой? Или же вы понимаете, что они стояли перед дилеммой? Они должны были оказать помощь, но одновременно — избежать контакта с трупом (о человеке намеренно говорится, что его «оставили полумертвым»). Значит здесь дело не в бессердечии, а они просто выполнили свой долг? И что вы думаете о таком долге, который мешает человеку проявлять сострадание?

Или притча о блудном сыне: что вы думаете о сыне, который просит свою долю наследства, пока отец еще жив, а затем уходит в дальнюю страну? Что вы думаете об отце, который со столь безмерной радостью принимает такого сына назад? И что вы думаете о старшем брате, который возмущен происходящим? О чем вообще эта история?

Не следует думать, что слушатели Иисуса сидели в благоговейном молчании после того, как он закончил притчу (если они не прерывали его по ходу рассказа). Я не хочу сказать, что они невоспитанные буяны или спорщики. Просто в неформальной обстановке — за едой, на сельской площади, на открытом дворе, на берегу озера — наверняка должны были возникать разговоры, тем более что манера беседы учителя располагала к взаимодействию и диалогу. Разумеется, не стоит думать, что Иисус рассказывал притчу, а затем говорил: «А теперь на десять минут разделитесь на малые группы и рассядьтесь, а затем мы соберемся и вместе обсудим те мнения, к которым вы пришли». Но можно полагать, что люди обсуждали его вопрос: «Что вы думаете?»

Притчи указывают на две особенности учения Иисуса. Во-первых, они ставят вопросы, ответы на которые не опираются на Писание, хотя, конечно, многие из них отражают умонастроение человека, сформировавшегося под влиянием Ветхого Завета и иудейской традиции. Но это не комментарии к авторитетному тексту, а потому относительно независимы от него. Почему же Иисус рассказывал обыденные истории, а не комментировал Писание? Потому ли, что не ожидал глубокого знания Библии от своей аудитории, состоящей из крестьян? Или он хотел, чтобы слушатели использовали свой здравый смысл, свои суждения, а не толкования богословов и представления о правящем обществе? Или у него был метафорический ум? Или Же это объясняется сочетанием двух или всех трех причин?[100]

Во-вторых, притчи не приказывают, а скорее приглашают. Большая часть из них предлагает слушателю взглянуть на определенные проблемы иными глазами, они не указывают: «делай так-то». Есть несколько притчей с подобными указаниями, но их немного.[101] Большинство же притчей заставляют слушателя задуматься о самых насущных вопросах: о том, как он себе представляет Бога, как живет и как ему следует жить дальше. Притчи обращаются к воображению, точнее — к образам, на которых люди строят свою жизнь (к воображению не в смысле — к фантазиям или мечтам).

Афоризмы

Иисус использовал еще одну форму поучений: краткие легко запоминающиеся выражения, которые обычно называют афоризмами. Это достаточно общий термин, которым обозначаются все краткие речения Иисуса, включая заповеди блаженства («Блаженны нищие», Лк 6:20), указания («Не можете Богу служить и богатству», Мф 6:24), аналогии из жизни природы («Поглядите на лилии в поле», Мф 6:28) и утверждения об истинном положении вещей («Суббота создана для человека, а не человек для субботы», Мк 2:27). В евангелиях таких речений, приписываемых Иисусу, мы найдем более сотни.

Будет полезно сравнить афоризмы с родственным жанром — пословицами. В чем-то мы видим сходство. В обоих случаях это краткие запоминающиеся высказывания о том, как надо жить. Но они сильно отличаются и по происхождению, и по функции. Пословицы обычно отражают народную мудрость, общепринятую мудрость культуры — то, что все знают или должны знать. Как правило, их автор неизвестен, поскольку они родились как результат опыта и размышлений целых поколений. Это экстракт народной мудрости, которая учит жить, направляет на путь разумной жизни, в отличие от пути глупости и безумия.

Афоризмы же отражают озарения отдельного человека и часто переворачивают с ног на голову или подрывают расхожие представления. Они поражают, приковывают внимание и заставляют думать. В последующих главах мы поговорим об их смысле, а пока я просто приведу к уже упомянутым еще несколько примеров:

Предоставь мертвым хоронить своих мертвых (Мф 8:22; Лк 9:60).

Светильник тела есть глаз (Мф 6:22; Лк 11:34).

Что ты смотришь на соринку в глазу брата твоего, а бревна в твоем глазу не замечаешь? (Мф 7:3; Лк 6:41).

Разве может слепой вести слепого? Не оба ли упадут в яму? (Лк 6:39; Мф 15:14).

Нет дерева доброго, которое производило бы плохой плод, нет и дерева плохого, которое производило бы добрый плод. Ибо всякое дерево познается по его плоду. Ведь с терния не собирают смокв, и с колючего кустарника винограда не снимают (Лк 6:43–44; Мф 7:16–18).

Вожди слепые, оцеживающие комара и проглатывающие верблюда! (Мф 23:24).

И отцом своим не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец — Небесный (Мф 23:9).

Вы соль земли. Если же соль станет пресной, чем сделать ее соленой? (Мф 5:13; Лк 14:34).

И когда зажигают светильник, не ставят его под сосуд, но на подсвечник, и светит всем в доме (Мф 5:15; Лк 11:33).

Как и в случае с притчами, следует предположить, что все или большинство таких речений Иисус повторял много раз. Бродячий учитель не станет использовать удачные афоризмы только однажды. А потому литературный контекст евангелия, — не единственный, где притчи и афоризмы использовались и получали свое толкование.

Кроме того, не стоит думать, что Иисус в одной речи сразу употреблял много афоризмов, скорее — несколько или один. Полезно прочесть высказывания, собранные в Проповеди на ровном месте у Луки (6:20–49) или в Нагорной проповеди у Матфея (5:1–7:27) и спросить себя: можно ли представить, что Иисус все это произнес подряд, в одной проповеди? Хотя некоторые из афоризмов связаны друг с другом и могут органично войти в одну проповедь, в целом невозможно себе представить, чтобы все выражения, приведенные Лукой или Матфеем, прозвучали сразу. Это слишком обременительно для аудитории. Ни один опытный учитель не стал бы этого делать. Так что ни Нагорной проповеди, ни Проповеди на ровном месте Иисус не произносил, хотя большинство собранных там речений основаны на подлинных словах Иисуса. Скорее, эти проповеди представляют собой собрания отдельных изречений, которые он повторял многократно в различных ситуациях.

Как Иисус использовал эти афоризмы? Произносил их без пояснений, чтобы потом слушатель мог их обдумать? Такое можно себе представить, но более вероятно, что он раскрывал свою мысль. Эти речения могли вводить в вопрос, о котором потом начинался разговор. Подобным образом мы используем слово «суть дела». Мы все понимаем, что означает запомнить «суть» какой-то истории или шутки. Краткие речения Иисуса в евангелиях — это «суть», сжатое изложение того, о чем он много раз говорил в развернутой форме.

Во многом афоризмы Иисуса выполняют те же функции, что и притчи. Эти краткие речения вынуждают задуматься и пересмотреть общепринятые представления, они предлагают иной взгляд на вещи. В двух следующих главах мы поговорим об их содержании — о том, какой взгляд на Бога и на жизнь они передавали слушателям.

Еда: совместные трапезы

В центре христианского богослужения много веков находится трапеза, которую христиане называют Евхаристией, Трапезой Господней или Святым причастием.[102] Таинство пресуществления и вкушения хлеба и вина, за которым стоит смерть и воскресение Иисуса, несомненно порождено послепасхальным развитием традиции. Однако оно связано с совместными трапезами, которые Иисус совершал до Пасхи. Еда вместе — не ритуальные трапезы, но просто принятие пищи в компании — была одной из важнейших особенностей его миссии. Во многих текстах евангелий речь идет о еде: иногда это события, происходящие во время принятия пищи, или поучения за общим столом, или — споры по поводу еды.[103]

Прежде всего, стоит обратить внимание на то, что у синоптиков трапезы связаны с исцелениями и учением. На связь трапезы и исцеления указывают самые ранние слои традиции, и ее подтверждают независимые источники.[104] Давайте воспользуемся историческим воображением и попытаемся понять, какова эта связь и как она воспринималась рядовым современником Иисуса. Хотя тут мы опираемся на догадки, это нам поможет. Как же были связаны между собой в миссии Иисуса трапезы и исцеления?

Представим себе, что Иисус пришел в некое селение и кого-то исцелил. Что должны были сделать изумленные и благодарные люди? Скорее всего, пригласить Иисуса (и его спутников) на трапезу. В Древнем мире это было типичным жестом благодарности и гостеприимства. И вероятно, на такую трапезу собирались не только все родственники исцеленного, но и другие жители деревни — исцеление было великим событием. Можно представить себе и несколько иной сценарий: поскольку Иисус пользовался репутацией целителя, когда он приходил в какое-то селение, многие были рады его увидеть и послушать, а это было проще всего сделать, пригласив на трапезу. Таким образом, даже если он здесь никого не исцелял, он садился за стол с местными людьми.

Это позволяет понять связь трапезы с поучением. Во время (а может быть, до или после) таких трапез люди слушали Иисуса. Слава целителя собирала вокруг него аудиторию. Конечно, он учил не только за трапезой, но часто это было именно так.

Совместная трапеза — иногда это называют «сотрапезничеством», или «застольным братством», — имела и еще одно значение в мире, где жил Иисус. Она не только напоминала об исцелениях и открывала возможность учить. И не только давала возможность принять пищу, хотя и это важно. Всем понятно, что еда составляет материальную основу жизни, и важно помнить, что реальная совместная трапеза с реальной едой занимала важнейшее место в миссии Иисуса. В молитву Отче наш входит прошение о насущном хлебе, и это указывает на то, что в представлениях Иисуса о царстве Божьем еда, поддержание материального существования, занимала важнейшее место. Но ее значение этим не ограничивается.

Совместная трапеза имела символический смысл. Это можно объяснить двумя причинами. Во-первых, во всем древнем Средиземноморье, и в частности в Палестине, разделить с кем-то трапезу означало принять человека в свой круг, и наоборот — отказаться есть вместе с кем-либо было равносильно социальному отвержению. Трапезы отражали социальные границы групп. Вот что об этом говорится в одном исследовании последних лет:

Для культур Средиземноморья I века нашей эры застольное братство имело невероятно важное значение. Смысл трапезы там отнюдь не сводился к насыщению участников. Культурная антропология сделала ценный вклад в экзегетику, показав, что трапеза прямо отражает социальные взаимоотношения участников. По словам основоположницы этого нового направления исследований Мэри Дуглас, «трапеза указывает на место в социальной иерархии, на место внутри группы или вне ее, на социальные границы и пересечение этих границ».[105]

Совместная трапеза была «символом дружбы, близости и социального единства». Если в трапезе участвовали люди не из родственников, это обязательно отражало социальные границы и стратификацию общества.[106] Члены элиты ели с другими членами элиты (и это в целом сохранилось в современном западном обществе). Можно думать, что у представителей крестьянского класса правила относительно трапез были не столь жесткими. Но и тут некоторых людей исключали из группы своих. Кроме того, посадить за свой стол незнакомого человека было значимым поступком.

Для иудеев трапеза имела еще один смысл. По меньшей мере две группы иудеев того времени, фарисеи и ессеи, видели в совместных трапезах символическое выражение такого Израиля, каким его хочет видеть Бог. В этих группах было «закрытое застольное братство», что основывалось на толковании Божьего повеления из Книги Левит «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (19:2). Они понимали святость как чистоту. Сесть за стол с ессеями мог только человек, прошедший период «послушничества» и совершивший ритуальное очищение. Фарисеи ели только с теми, кто соблюдал правила ритуальной чистоты, которые были обязательны для священников, готовящихся участвовать в храмовом богослужении. Высокие стандарты чистоты создавали жесткие социальные границы вокруг застольного братства фарисеев.[107] Для обеих групп чин трапезы выражал представление о том, как будет выглядеть Израиль, если станет хранить верность Богу.

Это позволяет понять, почему трапезы, которые практиковал Иисус, вызывали столь бурные споры. Евангелия многократно повторяют примерно одни и те же слова критиков Иисуса: «Почему Он ест с мытарями и грешниками?» (Мк 2:16); «Он остановился у человека грешника» (Лк 19:7); «Он принимает грешников и ест с ними» (Лк 15:2); «Вот человек, любящий есть и пить вино, друг мытарей и грешников» (Мф 11:19; Лк 7:34).[108]

Поскольку христиане привыкли думать, что все люди грешны, им кажется, что упреки за совместную трапезу с «грешниками» отражают лицемерие критиков, которые по гордости не причисляют себя к этой категории. Но тогда слово «грешник» еще не обрело богословского универсального смысла. Скорее, как и слово «мытари», слово «грешники» указывало на определенную группу людей — на тех, кто, с точки зрения обвинителей, не соблюдал Закон в должной мере. Грешников и мытарей объединяет то, что они принадлежат к маргинальной группе, «худшие» представители которой относятся к изгоям и неприкасаемым. Поэтому Иисуса обвиняют в том, что он подрывает свой авторитет, садясь за стол с такими людьми. Мы вернемся к этому вопросу позже. А пока для нас важно понять, что общие трапезы занимали важное место в миссии Иисуса и носили достаточно публичный характер, так что становились источником споров и конфликтов.

Столкновение: споры и казнь

Миссия Иисуса вызывала конфликты. Это одна из ее главных особенностей, отраженных в евангелиях. Если сказать просто, власти его казнили. Но эти конфликты начались задолго до последней иерусалимской недели его жизни. Они сопровождали всю его общественную деятельность и в Галилее, и в Иерусалиме. Марк, рассказав о начале миссии Иисуса, тотчас же во второй и третьей главах описывает реакцию критиков Иисуса. Глава 7, также посвященная миссии в Галилее, повествует о серии столкновений. В Галилее Иисуса критикуют книжники (грамотный класс, обслуживающий элиту) и фарисеи (движение обновления иудаизма, придававшее огромное значение ритуальной чистоте).

Эта критика направлена на обычные действия Иисуса, такие как исцеления в субботу, трапезы с «недостойными» людьми, несоблюдение постов и законов чистоты. Иногда столкновение начинается с откровенно провокативных действий Иисуса, таких как въезд в Иерусалим и нарушение порядка в Храме в последнюю неделю его жизни.

В Иерусалиме этот конфликт превращается в смертельную схватку. Здесь уже Иисусу противостоят не фарисеи, но «первосвященники, старейшины и книжники».[109] В данном контексте книжники — это интеллектуалы, обслуживающие клан первосвященников и старейшин. Верховные священники (включая первосвященника) были главами аристократических священнических семейств, а старейшины — главами других богатых и обладающих властью семейств. Это — местная элита, группировавшаяся вокруг Храма и сотрудничающая со своими римскими повелителями, представителями империи.

Убедительный портрет Иисуса должен показать, почему его миссия вызывала такие конфликты. Его врагами были не просто какие-то злодеи, которые не переносят хороших людей. Среди них были искренние, благочестивые люди, живущие в соответствии со своим пониманием воли Бога относительно Израиля. Даже власти, виновные в аресте и казни Иисуса, возможно, заботились о благе страны, поскольку им выпала нелегкая задача поддерживать порядок, чтобы не вызвать недовольства Рима. Если мы думаем, что враги Иисуса просто дурные или злые люди, мы понимаем их неверно и, что еще хуже, рискуем не понять смысл и драматизм жизни Иисуса.

То, что больше Соломона

Перейдем к последней характеристике Иисуса у синоптиков. Она касается того, как он сам понимал свою деятельность, и чрезвычайна важна. Рассмотрим его высказывания из раннего источника Q, которые — по меньшей мере, некоторые из них, а быть может, и все — восходят к Иисусу.

Первое касается двух традиций Израиля: пророков и Премудрости. Иисус уверяет слушателей, что они сейчас столкнулись с тем, что больше Ионы, самого успешного израильского пророка, и что больше Соломона, славящегося своей мудростью:

Люди Ниневийские… покаялись от проповеди Ионы; и вот, то, что здесь, — больше Ионы. Царица Юга… пришла от пределов земли послушать мудрость Соломонову; и вот, то, что здесь, — больше Соломона (Мф 12:41–42; Лк 11:31–32).

Другое речение из раннего источника также содержит сравнение прошлого с настоящим:

Блаженны очи, видящие то, что вы видите. Ибо говорю вам: многие пророки и цари хотели увидеть то, что видите вы, и не увидели, и услышать то, что вы слышите, и не услышали (Лк 10:23–24; Мф 13:16–17).

И есть еще одно речение, опирающееся на слова Исайи, где пророк говорит о времени избавления Израиля от изгнания и гнета (35:5–6). Иоанн Креститель из темницы посылает своих учеников спросить Иисуса: «Ты ли Грядущий?» Иисус отвечает:

Пойдите, возвестите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают, и хромые ходят; прокаженные очищаются, и глухие слышат; мертвые восстают, и нищим благовествуется (Мф 11:4–5; Лк 7:22).

Слова о том, что Иисус совершает нечто удивительное, стали настолько привычным клише для христиан, что часто мы их пропускаем мимо ушей. Разумеется, для нас важны его деяния, ведь он Спаситель мира, Слово, ставшее плотью, воплощенный единородный сын Отца, жертва за грех, открывшая дорогу прощения, основатель христианства, «единой истинной религии». Но как мы видели, его миссия и речения не указывали ни на него самого, ни на смерть за грехи мира, ни на создание новой религии. Все эти представления появились после Пасхи. Это не значит, что они неверны. Однако это говорит об одном чрезвычайно важном обстоятельстве: приведенные высказывания свидетельствуют не о том, что Иисус — Сын Божий, и не о его спасительной смерти. Они указывают на другое.


Иисус у синоптиков: трехчастная структура | Бунтарь Иисус: Жизнь и миссия в контексте двух эпох | Краткое досье в пяти пунктах и резюме