на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава 21

Начало ежовщины

Согласие руководства страны рассмотреть «лимиты», представленные секретарями обкомов и ЦК республик, резко изменило характер подготовки к выборам. Жуков писал, что на первых же партийных активах, проведенных в Москве и Ленинграде 4–5 июля, «не говорили ни о сути и особенностях новой избирательной системы, ни о подготовке агитаторов и пропагандистов к выборам. Внимание было сосредоточено на другом, не имевшем отношения к пленуму, но готовившем членов партии к тому, что должно было неизбежно вскоре произойти».

В резолюциях этих активов содержались призывы к борьбе против врагов, которые могут воспользоваться выборами. Резолюция, принятая по докладу секретаря МКиМГК Хрущева, гласила: «Каждый партийный и непартийный большевик должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов — японо-германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески пытаться использовать выборы для своих вражеских контрреволюционных целей… Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа являются важнейшим условием успешного проведения выборов в советы, осуществления сталинской конституции и дальнейшего победоносного продвижения нашей страны к коммунизму».

Позже, выступая на собрании 14 августа 1937 года, Хрущев говорил: «Нужно уничтожить этих негодяев. Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врагов во благо народа!»

Резолюция, принятая ленинградским партийным активом, гласила: «Боевая задача ленинградской партийной организации заключается в том, чтобы выкорчевать до кошщиз партийных, советских, профсоюзных и комсомольских организаций вредителей, шпионов, контрреволюционных троцкистско-зиновьевско-бухаринских выродков и поставить на все участки работы преданных делу социализма воинствующих партийных и беспартийных большевиков, верных сынов партии и родины».

Как подчеркивал Жуков, «после столь откровенного призыва превратить предвыборную кампанию в „охоту на ведьм“ не стал удивительным ход четвертой сессии ЦИК СССР седьмого созыва, открывшейся… 7 июля».

В своем докладе о проекте «Положения о выборах в Верховный Совет СССР» Яковлев фактически повторил то, что он говорил на июньском пленуме ЦК. «Однако, — как замечал Жуков, — доклад Яковлева оказался гласом вопиющего в пустыне». Почти все ораторы говорили о необходимости бороться против врагов народа. Руководитель BЛKCM А. В. Косарев не стал говорить о выдвижении кандидатов от комсомола, но зато призвал поддержать на выборах тех, «кто борется с изменниками делу Ленина — Сталина, кто борется с предателями родины, врагами народа — троцкистами, бухаринцами и иными двурушниками, кто умеет обнаруживать этих врагов и обезвреживать».

В этих условиях даже Вышинский, который до этого всецело поддерживал курс на реформы, занял, по словам Жукова, «промежуточную позицию». По мнению Жукова, это свидетельствовало о том, что «внутри сталинской группы, до той поры монолитной, наметились первые серьезные расхождения. Начали обозначаться различные позиции, порожденные неуверенностью в собственных силах, в способности не только выдержать, но и отразить натиск» противников реформ.

В то же время после демарша секретарей обкомов и ЦК национальных республик роль Ежова в стране существенно изменилась. Теперь он мог, как и Ягода в недавнем прошлом, рассчитывать на возрастание роли НКВД по мере того, как страна возвращалась к атмосфере «красного террора». Как обратил внимание Юрий Жуков, массовые репрессии оказывались «выгодными… для НКВД, карательной в основе организации, существование которой после фактического завершения „разоблачений“ и арестов подлинных или мнимых сторонников Троцкого, Зиновьева, Бухарина теряло смысл. И потому вполне возможно, что Ежов, сам выходец из партократии, в недавнем прошлом секретарь Марийского обкома, Семипалатинского губкома, Казахского крайкома, не утратив чувства корпоративности, легко нашел общий язык с Эйхе, со многими первыми секретарями и согласился с необходимостью как можно скорее устранить тех, кто непременно проголосовал бы против них, а может быть, и провел бы собственных депутатов».

В своем исследовании, посвященном репрессиям 1937–1938 годов, историк Леонид Наумов утверждает, что с момента вступления на пост наркома Н. И. Ежов был настроен на осуществление массовых репрессий. Наумов пишет: «Подводя итог кадровой политике Ежова осенью 1936–1937 г., следует заметить, что в ней ясно просматривается политическая логика: формирование группы чекистов, которые готовы поддержать массовые репрессии. Для этого использовалась политика кнута и пряника. Те, кто активно включился в реализацию нового курса, получали ордена и повышения по службе. Многие из тех, кто не проявлял необходимой решимости и высказывал сомнения, были арестованы и расстреляны, несмотря на свой часто огромный чекистский стаж и политический вес». Такая позиция Ежова привела к тому, что представители НКВД в «тройках» не только не сдерживали ретивых руководителей обкомов и крайкомов, но усердно помогали им громить недовольных их деятельностью и создавать обстановку политического запугивания народных масс. По сути, Ежов стал проводником курса, разрушавшим ту политическую атмосферу, которая должна была возобладать в стране после введения в действие сталинской Конституции.

На основе решения ЦК от 2 июля Ежов издал приказы № 00446 и № 00447, в которых предписывалось «раз и навсегда покончить с подлой подрывной деятельностью против основ Советского государства». В своем приказе от 30 июля 1937 года Ежов писал: «С 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Жуков подчеркивал, что «завершить акцию органам НКВД следовало через четыре месяца, к 5—15 декабря. Именно тогда, когда предполагались выборы в Верховный Совет СССР. Таким образом, массовые репрессии обязательно должны были сопровождать, создавая угрожающий фон, всю избирательную кампанию — и выдвижение кандидатов, и агитацию в их поддержку, и сами выборы… Не может возникнуть ни малейшего сомнения в том, что карательная операция и задумывалась как предельно жестокое средство, позволявшее воздействовать на выборы и добиться в ходе их вполне определенных, заведомо необходимых ее организаторам результатов».

Цитируя приказ Н. И. Ежова по НКВД от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», Жуков попутно комментировал его: «Материалами следствия по делам антисоветских формирований, — беззастенчиво фантазировал Ежов, в первом абзаце приказа ссылаясь на нечто не существующее в природе, — устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов».

Жуков замечал: «Под всеми ими нарком, так же как и первые секретари, имел прежде всего в виду крестьян, уже отбывших наказание по указу от 7 августа 1932 года, либо досрочно освобожденных по решению Политбюро, а также тех, кого в свое время раскулачили и выслали в отдаленные районы Сибири. Тех крестьян, кому новая конституция, новый избирательный закон возвратили гражданские права, в том числе право выдвигать собственных кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, открыто агитировать за них и, главное, голосовать за них… У весьма значительной массы крестьянства, которой буквально только что возвратили избирательные права, вновь их отобрали. Мало того, многие крестьяне были подвергнуты репрессиям».

Подчеркивая, что после принятия сталинской конституции, которая отменяла все политические ограничения по отношению к бывшим кулакам репрессии исключались, Наумов писал: «И вдруг власть начинает вести себя так, как будто кулаки подняли вооруженное восстание, перебили охрану и начали разбегаться из лагерей и поселков для спец-поселенцев. Как будто по всей стране действуют тысячи партизанских отрядов. Взрывают мосты, нападают на коммунистов и милиционеров, жгут сельские советы. Требуются чрезвычайные меры для противодействия возникшей угрозе. Самых активных (у кого кровь на руках) расстрелять без суда („по законам военного времени“), остальных посадить с таким сроком, чтобы не вернулись».

В дальнейшем руководство НКВД настаивало на продолжении проведения операций против кулаков после проведения выборов в Верховный Совет СССР. О том, что главными объектами репрессий являлись люди, не только никогда не состоявшие в партии, но зачастую являвшимися ее врагами, свидетельствовал раздел приказа Ежова «Контингенты, подлежащие репрессии». Он открывался так:

«1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывающиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность».

То обстоятельство, что «кулаки» были упомянуты в первых трех разделах приказа, свидетельствовало о том, что они занимали ведущее место среди репрессированных. Как справедливо отмечал Леонид Наумов, который привел эти положения указа Ежова в своей книге, его направленность перекликалась с теми мерами, которые предпринимались в 1930 году в ходе «ликвидации кулачества как класса». Фактически приказ возобновлял ту гражданскую войну, которая была развязана в ходе коллективизации и которую проводили те же областные и республиканские партийные руководители, что и в 1930 году. При этом если тогда кулаки могли найти опору среди части крестьян и нередко оказывали значительное сопротивление властям, то теперь «война» велась при полном преобладании сил у наступавших на них карательных органов и стала, по сути, избиением беспомощных людей.

Однако кулаками дело не ограничивалось. В приказе были перечислены также категории лиц, которые вели вооруженную борьбу против советской власти в годы Гражданской войны:

«4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, мусаватисты, итгихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели…» Здесь же были названы: «бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность».

В пятый пункт были включены «изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены».

По сути, приказ объявлял о возобновлении Гражданской войны, вооруженных действий против басмачества, а также операций ВЧК-ОГПУ первых советских лет. Это лишь свидетельствовало о том, что, вопреки усилиям Сталина и его сторонников добиться консолидации общества, НКВД в союзе с местными партийными руководителями возрождали Гражданскую войну и ее методы. Но теперь бывшие воины антисоветских формирований не имели никакой возможности защититься, а органы НКВД без труда их «брали в плен».

В шестом пункте этого раздела упоминались те, кто находился в заключении: «Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу». Разумеется, «взять в плен» этих лиц было нетрудно.

В этом разделе впервые упоминались священнослужители различных конфессий. Наумов обратил внимание, что из священников репрессиям должны были подвергнуться «только те, кто уже находился в местах лишения свободы». Однако уже в сентябре круг репрессированных священников расширился. В своем спецсообщении в Политбюро № 59750 Ежов писал, что, по показаниям арестованных на 1 сентября 1937 года, вскрыто и ликвидируется «церковно-сектантских повстанческих и фашистских групп и организаций 43 с числом участников 710 человек». Ежов уверял, будто «большое количество церковносектантских контрреволюционных формирований вскрывается в Западной, Горьковской, Московской, Свердловской и других областях». Нарком делал вывод: «Заслуживает серьезного внимания наличие, выявляемого сейчас, широкого церковно-сектантского повстанческого подполья».

Наумов отмечает, что в августе 1937 года в Горьковской области начались аресты духовенства: «Подчеркнем — не расстрелы арестованных священников, как предполагалось текстом приказа, а аресты и расстрелы тех, кто был на свободе. В августе — 140 человек (15 % арестованных), в сентябре — 107 (18 % арестованных), в октябре — 269 (18 %), в ноябре — 404 (28 %)». В донесении Горьковского отдела НКВД говорилось: «В Горьковской области ликвидируется церковно-монархическая организация бывшего кулака монаха Савина. Организация охватывала несколько районов области и состояла из бывших кулаков, бродячих попов, монахов, „странников“, кликуш и т. п. Связь между членами организации поддерживалась через странствующих монашек».

Как сообщает Наумов, в Смоленской области в июле 1937 года было арестовано «33 человека (8 % арестованных), в августе — 18 (7 %), в сентябре — 40 (6 %), в октябре — 75 (9 %), в ноябре — 64 (7 %)… Самые серьезные репрессии прошли в Загорском (Троице-Сергиевском районе). В 1937–1938 гг. в районе за религиозную деятельность было расстреляно 28 человек».

Наумов привел данные историков Русской православной церкви о том, что в 1937 году «церковников и сектантов» было репрессировано 37 331 человек, а в 1938 году — 13 438. Наумов замечал: «Это без учета мусульманского духовенства, которое шло чаще всего как „националистическая панисламистская контрреволюция“. Если верить этой цифре, то доля духовенства в массовых репрессиях 1937–1938 гг. — более 3 %».

Наконец, два пункта в разделе ежовского приказа касались уголовных преступников: «7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены. 8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность».

Это означало, что целый ряд лиц, ранее осужденных за криминальную деятельность, теперь вновь могли быть подвергнуты уголовным наказаниям и, возможно, более суровым, чем прежде. Одновременно деятельность уголовников приравнивалась к антигосударственным преступлениям. Об этом свидетельствовал также последний, девятый, пункт этого раздела: «Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве». Уголовники объявлялись «базой для различных контрреволюционных формирований».

Сообщая о том, как был воспринят этот приказ в НКВД, Наумов привел рассказ чекиста из Западной Сибири Егорова: «Первое указание о подготовке массовой операции мы получили по НКВД СССР в июле 1937 года. Эта директива обязывала нас составить списки на весь контрреволюционный элемент из социально чуждой среды и весь уголовный элемент, представляющий социальную опасность для общества». Егоров объяснял, что «оперативный состав органов», воспринял эти установки как указание на «прямую физическую ликвидацию всей контрреволюции, в том числе и пассивной, но являющейся базой для различных контрреволюционных формирований».

О том, как распределялись пропорции среди указанных выше категорий репрессированных, свидетельствовали сведения, представленные 8 сентября Ежовым в Политбюро. Он сообщал, что «на 1 сентября было арестовано 146 225 человек. Из них 69 172 бывшие кулаки, 41 603 — уголовники и 35 454 — контрреволюционеры. 31 530 уже приговорены к расстрелу и 13 669 — к заключению». Если судить по этим данным, то на долю кулаков приходилось 47,3 % арестованных, на долю уголовников — 28,5 %, а на долю «контрреволюционеров» — 24,8 %.

Былая враждебность многих из этих лиц советской власти или общественному порядку была несомненной и не требовала доказательств. Однако сохранение всеми этими лицами былой враждебности к советскому общественному строю, многие из которых уже давно интегрировались в общество, а тем более участие в неких тайных контрреволюционных организациях было весьма сомнительным предположением руководителей местных партийных организаций и НКВД. Для того чтобы доказать их контрреволюционную деятельность, следователи прибегали к незаконным методам воздействия на арестованных.

Многие из арестованных были представителями тех социальных слоев и политических сил, которые потерпели поражение в Гражданской войне или в ходе коллективизации, или же в ходе гонений на церковь в 1920-е годы. Даже преступники, которых собирались репрессировать, уже побывали в заключении. Многие из них постарели и вряд ли могли вести активную борьбу против властей или даже оказывать сопротивление при арестах. Например, царские полицейские чиновники и белые офицеры уже постарели на два десятка лет. На виду у всех находились и священники, а также члены религиозных сект. Разыскать их не составляло для НКВД никакого труда. Именно по этой причине аресты множества людей были осуществлены сравнительно быстро.

Подвергнутые репрессиям, как правило, не имели широкой поддержки в обществе. Богатые крестьяне всегда составляли меньшинство в деревне. Многие бывшие кулаки, вернувшиеся в свои села и деревни, лишь настаивали на возвращении им хотя бы части своей собственности, которая уже давно стала колхозной или предметом личного владения колхозников. На это обстоятельство ссылался Ежов в своем спецсообщении от 9 сентября 1937 года: «В колхозах некоторых областей бежавшие и вернувшиеся из ссылки кулаки ультимативно требовали от колхозников возврата ранее принадлежавшего им имущества, угрожая в противном случае кровавой расправой (Западная область, Горьковский край, Курская область и др.). В ряде районов Западной области при содействии контрреволюционеров, пролезших в ОБЛЗУ, бывшим кулакам, вернувшимся из ссылки, были возвращены усадьбы, дома, сады, скот и т. п.». Скорее всего, Ежов сильно преувеличивал «угрозы» со стороны кулаков и тем более раздачу им колхозного добра. Однако эти утверждения отражали конфликты, которые возникали между колхозниками и работниками совхозов, с одной стороны, и лишившимися собственности богатыми крестьянами, с другой. При этом большинство тружеников колхозов и совхозов вряд ли поддерживало вернувшихся кулаков в их требованиях.

Хотя за двадцать лет советской власти многие представители различных антисоветских партий, бывшие царские жандармы и другие противники Октябрьской революции устроились на работу на различные советские предприятия и в учреждения, им постоянно напоминали об их контрреволюционном или антисоветском прошлом. Вряд ли эти люди имели широкую поддержку в народе. За двадцать лет советской власти подавляющее большинство населения привыкло к осуждению царской власти и ее слуг, а также Белого движения и других антисоветских политических сил. Поэтому те, кого обвиняли в поддержке старорежимных порядков и антисоветских взглядов, не могли рассчитывать на всенародное сочувствие.

Вторая по объему группа репрессированных, на долю которой приходилось свыше четверти от их общего числа, состояла из уголовных преступников. В течение значительной части их жизни польза от их деятельности более чем перевешивалась огромным вредом, наносимым ими обществу. Вряд ли кто-либо, за исключением родных и близких этих людей, разделял солидарность с «бандитами, грабителями, ворами-рецидивистами, контрабандистами-профессионалами, аферистами-рецидивистами, скотоконокрадами», которые стали объектами репрессий. В то же время за годы советской власти прилагались немалые и не безуспешные усилия для того, чтобы превратить уголовников в общественно полезных людей. Эти усилия воспевались в очерках и художественных произведениях о «перековке». Теперь получалось, что все уголовники были неисправимыми, а заверения властей и пропаганды об их «перековке» — ложными.

Массовые аресты лиц, опасность которых для общества была сильно преувеличена, позволяли инициаторам репрессий (местным партийным руководителям, а затем и руководству НКВД) создать желанную ими обстановку в стране. Во-первых, аресты и расстрелы этих людей не порождали массового возмущения среди населения. В обществе почти все они, как правило, подвергались остракизму. Поэтому их охотно выдавали следственным органам и поддерживали их аресты. При этом массовые репрессии против опасных уголовных преступников и их последствия (прежде всего, резкое сокращение преступности вследствие огромного удара по криминальным авторитетам) получили широкую поддержку в народе.

В то же время далеко не все арестованные хозяйственные и партийные работники также могли рассчитывать на широкое сочувствие населения.

Еще до арестов многих из них заслуженно или незаслуженно винили в многочисленных трудностях, которые испытывали рядовые советские люди в годы напряженного хозяйственного строительства. Поэтому заявление прокурора СССР А. Я. Вышинского на московском процессе в марте 1938 года о том, что многие хозяйственные проблемы, в том числе перебои в снабжении теми или иными продуктами, вызваны действиями «троцкистско-бухаринских вредителей», вызывало доверие.

Поразительные же самообвинения, с которыми не раз выступали видные деятели Коммунистической партии вроде Зиновьева, Каменева, Бухарина и других еще до их ареста с трибуны партийного съезда, на других публичных собраниях или в печати, убедили советских людей в возможности самых неожиданных разоблачений прежде превозносимых вождей. Авторитет органов НКВД был огромен, и версиям чекистов охотно верили, когда они сообщали, что вчера прославляемый руководитель области или республики оказывался тайным агентом иностранной державы и пособником террористов и диверсантов.

Во-вторых, подавляющее большинство советских людей плохо знало о подлинных масштабах репрессий. О количестве арестованных, заключенных и расстрелянных не писали. Характерно, что даже в закрытом докладе Хрущева 1956 года речь шла о нескольких тысячах репрессированных, которые были к тому времени реабилитированы. О размахе репрессий люди судили по личным впечатлениям. Поскольку репрессиям были подвергнуты представители социальных меньшинств, а наиболее широкие слои населения — подавляющая часть колхозников и работников совхозов, городские рабочие, труженики транспорта — были лишь минимально затронуты репрессиями, создавалось впечатление, что арест и заключение какого-то лично знакомого и достойного человека — это лишь досадная ошибка, которую власти непременно исправят.

Развитию таких представлений способствовало то обстоятельство, что уже в 1937 году началось освобождение многих людей, подвергнувшихся арестам. Ряд авторов (А. И. Солженицын, Р. А. Медведев и др.) утверждали, что «в конце 30-х годов из мест заключения освобождалось не более 1–2 % заключенных». Однако автор книги «Поверженная держава» М. И. Кодин, который, по его словам, в 1992 году «в течение нескольких недель» изучал бывшие архивы Политбюро и Секретариата ЦК КПСС и «просматривал том за томом огромное количество секретных документов, касающихся репрессий в 1930–1950 годы», писал: «В 1937 году из лагерей и колоний освобождено 32 % заключенных, в 1938 — 27 %». При этом Кодин ссылался на данные, взятые им из ЦГАОР, фондов ГУЛАГа и Верховного суда СССР. Знаменательно, что даже в условиях ежовщины треть заведомо абсурдных обвинений, по которым люди были лишены свободы, были успешно опротестованы. Освобождение заключенных было продолжено и в последующие годы.

К тому же в первые месяцы «лимиты» для ссылок и расстрелов, запрошенные секретарями обкомов, крайкомов и республиканских ЦК, не были полностью утверждены. Очевидно, Сталин и его окружение пытались сдержать требования местных партийных руководителей. Исходя из того, что приказ Ежова от 30 июля отражал его переговоры со Сталиным и другими членами Политбюро, а, стало быть, являлся следствием компромисса, Леонид Наумов подчеркивал, что хотя отдельные лимиты по 1-й категории (расстрелы) по сравнению с первоначальным запросом по одним регионам были повышены на 3550 человек, но по другим регионам понижены были на 23 ООО человек. «Разница почти в 7 раз — само по себе это очень показательное сравнение. Центр скорее уменьшил „аппетит“ регионов».

Наумов также отмечал, что «руководству Московской области, Белоруссии, Узбекистана, Дальневосточного края, Западно-Сибирской области, Орджоникидзевского края, Горьковской, Куйбышевской, Свердловской и Челябинской областей, Мордовии, Мари Эл и Чечено-Ингушской республик было предложено ограничить свое стремление к массовым репрессиям. Фактически этот сигнал получили все те, кто предложил цифры репрессированных выше среднего».

Наконец, Наумов обращал внимание на то, что «текст приказа предусматривает возможность уменьшения репрессий по 1-й категории без согласования с Центром, а возможность увеличения не предусматривает: „Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права их превышать. Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются. В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивированные ходатайства… Уменьшение цифр, а равно перевод лиц, намеченных к репрессированию по первой категории — во вторую и наоборот — разрешается“.

Комментируя этот приказ, Наумов писал: „Для каждого, кто читает официальные документы — это явный сигнал того, что Центр не заинтересован в увеличении лимитов. Уменьшать их можно без согласия Центра, а увеличивать нельзя. Если мы вспомним еще, что при утверждении лимитов Центр уменьшил“ первоначальный запрос именно в тех регионах, где предложили цифры выше средних, позиция Москвы станет понятной — „особенно не увлекайтесь“».

Несмотря на частичное сдерживание грядущих репрессий, было ясно, что центральное руководство страны во главе со Сталиным утрачивало контроль над происходившими событиями. Наумов обращал внимание на то, что положения приказа Ежова от 30 июля стали быстро нарушаться. Он писал: «В ряде регионов аресты начались еще в июле… сразу после совещания 16 июля 1937 года. По сути, это явное нарушение буквы приказа, согласно которому аресты должны были начаться только 1 августа… Вслед за началом операции региональные руководители начали писать письма с требованиями повысить лимиты… Есть информация о том, что в ряде регионов лимиты были превышены без письменного согласия Политбюро».

Требованиям о расширении «лимитов», как правило, предшествовали рапорты с мест о разоблачении тайных антисоветских организаций. Так в начале августа 1937 года начальник УНКВД по Свердловской области Д. М. Дмитриев сообщал о существовании «Уральского повстанческого штаба — рабочего органа подготовки вооруженного восстания». По словам Дмитриева, «штаб был создан блоком уральских троцкистов, правых, эсеров, белоофицерской организацией и представителем крупной повстанческой организации митрополитом Петром Холмогорцевым». Позже Дмитриев именовал эту организацию «Российским общевоинским союзом».

Дмитриев уверял, будто Свердловская область разделена на 6 или 7 повстанческих округов. Первичные соединения повстанцев — взводы — сосредоточены в колхозах. По словам Дмитриева, с целью получения оружия в организацию оказались вовлечены председатель Осоавиахима и начальник артиллерии Уральского военного округа. В распоряжении повстанцев якобы находились яды, часть которых уже была использована в целях распространения инфекционных заболеваний. Подобные сообщения шли из разных концов страны.

Помимо местных руководителей НКВД, «заговоры» «раскрывали» и партийные руководители. В конце сентября 1937 года первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Л. П. Берия направил в Москву шифротелеграмму: «Материалами НКВД Грузии начальник Политуправления Харьковского военного округа Блуашвили изобличается как активный троцкист с 1925 года, не прекращавший до своего отъезда из Грузии в 1933 году контрреволюционной нелегальной троцкистской работы. Прошу Вашего указания о его аресте и направлении в распоряжение НКВД Грузии. Секретарь ЦК КП(б) Грузии Берия».

Эти «разоблачения» поступали в центральный аппарат НКВД. Хотя приход Ежова в НКВД сопровождался отстранением от работы многих приближенных Ягоды, как отмечает Р. Медведев, «многие выпестованные Ягодой сотрудники остались на своих местах. Ежов и „его люди“ плохо знали механику работы карательных органов, и им старательно помогали освоить ее Л. Ваковский, М. Фриновский, Г. Люшков и некоторые другие». Эти люди давно поднаторели в фальсификации обвинений и выбивании нужных признаний от подследственных.

В то же время есть основания полагать, что новые работники наркомата действовали грубее и жестче, чем прежние. Направление Ежовым в НКВД нескольких сотен людей, главным образом из числа партийных работников среднего звена, и назначение их на ответственные посты в наркомате способствовало еще большей деградации профессионального уровня следственной работы. Даже наиболее циничные и бездушные работники ВЧК — ОГПУ — НКВД за два десятилетия следственной работы обрели немалый профессиональный навык и могли воспрепятствовать сочинению очевидно надуманных обвинений и созданию нелепейших дел. Комментируя реакцию ряда опытных профессионалов на «лимиты» на высылки и расстрелы, объявленные Ежовым на совещании 16–17 июля, на основе предложений руководителей областей, историк Леонид Наумов пишет: «Старые опытные чекисты, располагавшие прекрасной агентурой и отлично знавшие действительное положение вещей… не могли верить в реальность и какую-либо обоснованность названных цифр».

На основе воспоминаний участников этого совещания Л. Наумов писал: «Когда Ежов закончил свое выступление, в зале воцарилась мертвая тишина. Все застыли на своих местах, не зная, как реагировать на подобные предложения и угрозы Ежова. Вдруг со своего места встал полномочный представитель УНКВД Омской области, старейший контрразведчик, ученик Дзержинского и мужественный большевик Салынь.

„Заявляю со всей ответственностью, — спокойно и решительно сказал Салынь, — что в Омской области не имеется подобного количества врагов народа и троцкистов. И вообще считаю совершенно недопустимым заранее намечать количество людей, подлежащих аресту и расстрелу“.

„Вот первый враг, который сам себя выявил!“ — резко оборвав Салыня, крикнул Ежов. И тут же вызвал коменданта, приказав арестовать Салыня.

Остальные участники совещания были совершенно подавлены всем происшедшим, и более никто не посмел возразить Ежову».

Продолжавшееся увольнение профессионалов и приход в НКВД после назначения Ежова множества новых «честных», но непрофессиональных людей, готовых слепо довериться своей «природной интуиции», нанесло сокрушительный удар по следственной системе СССР. Несмотря на грандиозные масштабы арестов, они не были следствием долгой и тщательной работы по поиску подозреваемых. Агентурная работа, дознание, нахождение улик и различных свидетельств стали ненужными, когда было достаточно лишь получить сведения о принадлежности тех или иных людей к определенным категориям людей. В отделах кадров любого советского предприятия или учреждения имелись анкетные данные, из которых можно было узнать о том, что делал человек до революции и во время Гражданской войны, принадлежал ли он к несоветской партии, были ли он раскулачен или нет, находился ли он под следствием или нет, пребывал ли он в заключении, есть ли у него родственники за границей и т. д. Если же люди что-то утаили в анкетах или в сведениях, представленных ими по месту жительства, то в окружении этих людей было немало «доброжелателей», готовых «просветить» работников НКВД на этот счет, или даже сочинить порочащие данные на своих ближних.

Получилось так, что в то время как нелегкий труд следователей до 1937 года вознаграждался в той мере, в какой вознаграждался всякий труд советских людей, после начала репрессий не слишком обременительная работа по изучению анкет и доносов стала приносить чекистам немыслимые почести и славу. В популярной тогда песне про чекистов, которые приготовили врагам «ежовы руковицы», пелось:

Эти люди скромны, неречисты.

Мы не все их знаем имена.

Но недаром лучшие чекисты

Боевые носят ордена.

Такая перемена в характере деятельности работников НКВД не могла не привести к их профессиональной, а затем и моральной деградации. Методы дознания, в ходе которых устанавливалась вина подследственных, были заброшены. Поскольку вина подследственных была обусловлена их принадлежностью к той или иной социальной или политической категории, следователи стремились лишь получить от них признания в участии в шпионско-диверсионной деятельности, которая предполагалась обычной для представителей этой группы.

Поэтому тщательным ведением протоколов, аккуратным оформлением дел, соблюдением правил ведения допросов стали вопиющим образом пренебрегать. Главным стало «выбивание показаний» у подследственных. Подобные методы практиковались и прежде, но в ежовском НКВД они стали правилом.

Объясняя методы, к которым прибегали многие работники ежовского НКВД, М. П. Фриновский в своем заявлении от 11 апреля 1939 года, после своего ареста, писал: «Следственный аппарат во всех отделах НКВД был разделен на „следователей-колольщиков“, просто „колольщиков“ и рядовых следователей». Первые, по словам Фриновского, «бесконтрольно избивали арестованных, в короткий срок добивались от них „показаний“ и умели грамотно, красочно составлять протоколы допросов. Группа „колольщиков“ состояла из технических работников, которые, не зная материалов дела, избивали арестованных до тех пор, пока они не начинали давать „признательные“ показания. Протоколы не составлялись, делались заметки, а затем писались протоколы в отсутствие арестованных, которые корректировались и давались на подпись арестованным. Тех, кто отказывался подписать, вновь избивали. При таких методах следствия арестованным подсказывались фамилии и факты, таким образом, показания давали следователи, а не подследственные. Такие методы Ежов поощрял. Сознательно проводилась Ежовым неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов».

Исключительная жестокость, которую проявляли новые работники НКВД в ходе допросов ложно обвиненных людей, не является чем-то необычным для мировой истории, которой известны превращения даже мягких и добросердечных людей в исполнителей безжалостного массового террора в периоды крупных общественных потрясений. В своем романе «Боги жаждут» Анатоль Франс изобразил типичную для французской революции 1789–1794 годов метаморфозу, в ходе которой мечтательный художник Эварист Гамлен стал беспощадным судьей якобинского трибунала. Ежов, который был известен своим доброжелательным характером, уже за годы «стажировки» в ОГПУ — НКВД с начала 1935 года сильно изменился, и не только в профессиональном отношении. Здесь Ежов мог научиться фабрикации следственных дел путем психологического или физического давления на арестованных, а заодно утратить те человечные качества, которые были, по словам очевидцев, первоначально присущи ему.

Моральной деградации многих работников НКВД способствовала и их неуверенность в собственном положении. С начала чисток в аппарате НКВД усилились интриги. Немало работников наркомата писали доносы на своих коллег. Поэтому многие сотрудники старались доказать верность служебному долгу оперативностью в рассмотрении дел, что достигалось все более грубой ложью и крайней жестокостью.


Глава 20 Как и почему репрессии стали массовыми? | Разгадка 1937 года | Глава 22 Когда страна охвачена психопатической эпидемией