на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава 27

Конец ежовщины

Наумов писал: «Осенью 1938 года (после ареста Алехина) уничтожить Сталина также легко, как раньше, было уже нельзя… Возможности для контрудара были ограничены: Ежов пил, а Фриновского уже не было в наркомате. Спасти их на этом этапе мог только открытый террористический акт. Конечно, ноябрьские праздники — самый удачный момент для этого».

Позже, на следствии, Ежов дал показания: «Безвыходность положения привела меня к отчаянию, толкавшему меня на любую авантюру, лишь бы предотвратить полный провал нашего заговора и мое разоблачение. Фриновский, Евдокимов, Дагин и я договорились, что 7 ноября 1938 года по окончании парада, во время демонстрации, когда разойдутся войска, путем соответствующего построения колонн создать на Красной площади „пробку“. Воспользовавшись паникой и замешательством в колоннах демонстрантов, мы намеревались разбросать бомбы и убить кого-либо из членов правительства… По договоренности с Дагиным, накануне 7 ноября он должен был проинформировать меня о конкретном плане и непосредственных исполнителях террористических актов. Однако 5 ноября Дагин и другие заговорщики из отдела охраны… были арестованы… Все наши планы рухнули».

Наумов сомневается в том, что Ежов на самом деле разработал какие-то конкретные планы переворота. Однако он не исключает того, что, оказавшись перед угрозой падения, Ежов и Фриновский разговаривали «между собой о том, что можно было бы сделать и что они не сделали». Никаких неординарных событий 7 ноября 1938 года на Красной площади не произошло.

Однако известно, что накануне 7 ноября 1938 года по распоряжению Л. П. Берии помимо И. Я. Дагина были арестованы и другие видные работники 1-го Отдела ГУ ГБ. Они обвинялись в подготовке террористического покушения на руководителей советского правительства. 9 ноября был арестован Е. Г. Евдокимов.

10 ноября начальник Ленинградского управления внутренних дел М. И. Литвин был вызван Берией в Москву. Но 12 ноября он покончил жизнь самоубийством.

14 ноября Ежов позвонил в Киев наркому внутренних дел УССР А. И. Успенскому. Позже утверждалось, будто Ежов сказал ему: «Тебя вызывают в Москву — плохи твои дела. А в общем, ты сам смотри, как тебе ехать и куда именно ехать».

Хрущев вспоминал, что он знал про вызов Успенского. Так как он уезжал в Днепропетровск, он попросил 14 ноября председателя Совета народных комиссаров УССР Д. С. Коротченко: «Ты позванивай Успенскому якобы по делам. Наблюдай за ним, ведь ты останешься за меня». По словам Хрущева, на следующий день, 15 ноября, ему в Днепропетровск позвонил Берия и сказал по телефону: «Вот ты там разъезжаешь, а твой Успенский сбежал». «Как?» — поразился Хрущев. «Вот так, сбежал, и всё», — ответил Берия.

Было известно, что 14 ноября 1938 года Успенский провел весь день на работе. В своей книге «Ежов. История „железного наркома“» Алексей Полянский писал, что в течение дня Успенский «принимал посетителей, допрашивал арестованных, читал оперативные материалы. В шесть вечера вызвал машину и поехал домой ужинать. Около девяти вернулся в наркомат в штатском с небольшим чемоданом в руках. До утра работал над бумагами, а потом покинул здание, но от машины отказался, сказав секретарям, что хочет прогуляться пешком. В этот день на работе он больше не появлялся и утром домой также не приходил. Когда вскрыли его кабинет, на столе нашли записку: „Ухожу из жизни. Труп ищите на берегу реки“.

„Об этом тут же доложили в Москву Ежову. Стали прочесывать берега Днепра и обнаружили в кустах одежду Успенского. Значит, нарком утопился. Пошли с баграми по реке, вызвали водолазов. Бесполезно“.

Как писал А. Полянский, „не все киевские чекисты поверили в самоубийство наркома… Опытным оперативникам стало ясно, что их бывший начальник инсценировал самоубийство и сделал это довольно-таки грубо: человек решает свести счеты с жизнью и бросается в реку, не забыв при этом раздеться до трусов. В предсмертной записке он указывает, где следует искать его труп, рассчитывая, очевидно, на то, что быстро найдут его одежду. А потом у Успенского было оружие, и расстаться с жизнью он мог гораздо проще. Скорее всего, это не совсем продуманная инсценировка самоубийства в надежде выиграть время, чтобы скрыться, и, возможно, за границу“.

Режим охраны западной границы СССР был усилен. Фотографии Успенского распространили среди работников милиции. В Подмосковье взяли под наблюдение всех родственников Успенского. Вскоре была арестована жена Успенского. Она созналась, что взяла мужу билет до Воронежа и 15 ноября посадила на поезд. Имея в своих руках официальные бланки и образцы различных документов, Успенский долго колесил по всей стране, меняя место жительство. Он был арестован лишь 16 апреля 1939 года.

Бегство Успенского, которое произошло через пять месяцев после побега Люшкова, стало событием, которое ускорило действия Кремля против НКВД. 17 ноября 1938 года было принято постановление Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) „Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия“, подписанное В. Молотовым и И. Сталиным.

Постановление рассылалось „наркомам внутренних дел союзных и автономных республик, начальникам УНКВД краев и областей, начальникам окружных, городских и районных отделений НКВД“. Было указано, что постановление направляется также „прокурорам союзных и автономных республик, краев и областей, окружным, городским и районным прокурорам“. Лишь после этого были названы „секретари ЦК нацкомпартий, крайкомов, обкомов, окружкомов и райкомов ВКП(б)“.

Постановление открывалось положительными оценками работы органов НКВД в 1937–1938 годах „по разгрому врагов народа“. Говорилось, что органы НКВД „очистили СССР от многочисленных шпионских террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, беглых кулаков и уголовников, представлявших из себя серьезную опору иностранных разведок в СССР и, в особенности, разведок Японии, Германии, Польши, Англии и Франции“. Таким образом, была подтверждена правильность обвинений в адрес тех группировок, которые стали основными объектами массовых репрессий с июля 1937 года.

Особо была отмечена „большая работа“ органов НКВД „по разгрому шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок, пробравшихся в СССР в большом количестве из-за кордона под видом так называемых политэмигрантов и перебежчиков из поляков, румын, финнов, немцев, латышей, эстонцев, харбинцев и пр.“.

Не исключено, что обнаружение среди этих групп подлинных иностранных агентов послужило основанием для признания правильности огульных обвинений в адрес различных эмигрантов, а также этнических групп, представлявших страны на западной границе СССР. В то же время знаменательно, что не было сказано о „разоблачении шпионов“ среди лиц китайской и корейской национальности. Видимо, упоминание китайцев и корейцев в перечне потенциальных врагов СССР считалось неуместным в условиях поддержки СССР борьбы китайского народа против японской агрессии, особенно после подписания советско-китайского договора о ненападении в 1937 году. Некстати было и упоминать о высылке корейцев, в то время как советская пропаганда осуждала японский колониальный режим в Корее.

В постановлении утверждалось, что „очистка страны от диверсионных повстанческих и шпионских кадров сыграла свою положительную роль в деле обеспечения дальнейших успехов социалистического строительства“. Таким образом была дана положительная оценка итогов репрессий.

В переходе от этих позитивных оценок к основной части постановления было сказано о необходимости продолжить борьбу против „шпионов, вредителей, террористов и диверсантов“, но „при помощи более совершенных и надежных методов“.

Затем постановление обращало внимание на то, что „массовые операции по разгрому и выкорчевыванию враждебных элементов, проведенные органами НКВД в 1937–1938 годах при упрощенном ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры. Более того, враги народа и шпионы иностранных разведок, пробравшиеся в органы НКВД как в центре, так и на местах, продолжая вести свою подрывную работу, старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая своих сообщников, в особенности, засевших в органах НКВД“. Таким образом, обвинения, выдвинутые против отдельных партийных работников в постановлении январского пленума ЦК, теперь переадресовывались работникам НКВД.

Далее постановление указывало на „главнейшие недостатки“ в работе НКВД и прокуратуры: „Во-первых, работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь при этом о полноте и высоком качестве расследования. Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительной работы и так вошли во вкус упрощенного порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых „лимитов“ для проведения массовых арестов“.

Это привело к тому, что и без того слабая агентурная работа еще более отстала и, что хуже всего, многие наркомвнудельцы потеряли вкус к агентурным мероприятиям, играющим в чекистской работе исключительно важную роль». Таким образом, постановление признавало профессиональный упадок в работе НКВД.

В то же время постановление говорило о том, что благодаря такой деградации профессионализма НКВД не сумело вскрыть до конца вражескую деятельность. Оно гласило: «Это, наконец, привело, к тому что при отсутствии надлежаще поставленной агентуры следствию, как правило, не удавалось полностью разоблачить арестованных шпионов и диверсантов иностранных разведок и полностью вскрыть их преступные связи».

Вторым «главнейшим недостатком» в работе НКВД был признан «глубоко укоренившийся упрощенный порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными (показания свидетелей, акты экспертизы, вещественные доказательства и пр.)».

Постановление вскрывало вопиющие нарушения в порядке следственной работы: «Часто арестованный не допрашивается в течение месяца после ареста, иногда и больше. При допросах арестованных протоколы допроса не ведутся. Нередко имеют место случаи, когда показания арестованного записываются следователем в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время (декада, месяц, даже больше), составляется общий протокол, причем совершенно не выполняется требование статьи 133 УПК о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершенных им преступлениях. Нередки случаи, когда в протокол вовсе не записываются показания обвиняемого, опровергающие те или иные данные обвинения».

Обращалось внимание и на другие свидетельства пренебрежения к судебно-следственным правилам: «Следственные дела оформляются неряшливо, вдело помещаются черновые, неизвестно кем исправленные и перечеркнутые карандашные записи показаний, помещаются не подписанные допрошенным и не заверенные следователем протоколы показаний, включаются неподписанные и неутвержденные обвинительные заключения и т. п.».

Вина возлагалась и на органы прокуратуры. Постановление гласило: «Органы прокуратуры со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов. Органы прокуратуры не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконяют эти нарушения».

Однако постановление главную вину возлагало на происки врага: «Такого рода безответственным отношением к следственному производству и грубым нарушением установленных законом процессуальных правил нередко умело пользовались пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры — как в центре, так и на местах — враги народа. Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью „дела“ против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности. Такого рода факты имели место как в центральном аппарате НКВД, так и на местах».

Если постановление январского пленума ЦК ВКП(б) не содержало ни слова критики в адрес НКВД, но зато находило виновных в партийных органах на местах, то постановление 17 ноября 1938 года утверждало, что была предпринята попытка вывести НКВД из-под контроля партии: «Все эти отмеченные в работе органов НКВД и прокуратуры совершенно нетерпимые недостатки были возможны только потому, что пробравшиеся в органы НКВД и прокуратуры враги народа всячески пытались оторвать работу органов НКВД и прокуратуры от партийных органов, уйти от партийного контроля и руководства и тем самым облегчить себе и своим сообщниками возможность продолжения своей антисоветской, подрывной деятельности».

В первом же пункте заключения СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановлял: «запретить органам НКВД и Прокуратуры производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению». Так впредь проведение операций, осуществлявшихся с июля 1937 года, было запрещено. Постановление восстанавливало конституционную норму относительно арестов, подчеркивая, что «в соответствии со статьей 127 Конституции СССР аресты производить только по постановлению суда или с санкции прокурора». Одновременно указывалось, что «выселение из погранполосы допускается с разрешения СНК СССР и ЦК ВКП(б) по специальному представлению соответствующего обкома, крайкома или ЦК нацкомпартий, согласованному с НКВД СССР».

Пункт второй постановления гласил: «Ликвидировать судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР, а также тройки при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции. Впредь все дела в точном соответствии с действующими законами о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого совещания при НКВД СССР». Так было покончено с практикой, установленной после «инициативной записки» Р. Эйхе.

Последующие пункты постановления требовали строгого соблюдения законов и требований уголовно-процессуальных кодексов в ходе арестов и следствия. При этом подчеркивалось, что «за каждый неправильный арест наряду с работниками НКВД несет ответственность и давший санкцию на арест прокурор».

Постановление завершалось грозным предупреждением о том, что «за малейшее нарушение советских законов и директив партии и правительства каждый работник НКВД и Прокуратуры, невзирая на лица, будут привлекаться к суровой судебной ответственности».

Таким образом, несмотря на позитивную оценку действий НКВД за последние годы, однозначное осуждение методов, на основе которых были признаны виновными арестованные люди, запрещение массовых репрессий и троек ставило под сомнение обоснованность и законность вынесенных приговоров.

19 ноября на заседании Политбюро было обсуждено заявление начальника УНКВД Ивановской области Журавлева, в котором утверждалось, что он «сигнализировал» Ежову о «подозрительном поведении» Литвина, Раздзивиловского и других, которые якобы пытались «замять дела некоторых врагов народа». Журавлев, в частности, писал, что Литвин мешал разоблачению Постышева. Журавлев обвинял Ежова в потворствовании Литвину и другим.

В ходе обсуждения были подняты те вопросы о «недостатках в оперативно-осведомительной работе НКВД», которые были изложены в постановлении от 17 ноября. Политбюро приняло решение считать заявление Журавлева политически правильным. Ежов попросил отправить его в отставку.

23 ноября 1938 года Н. И. Ежов написал заявление, в котором он признал, что он не сумел своевременно проявить «должное большевистское внимание и остроту к сигналам Журавлева». Если бы он должным образом отреагировал на письмо Журавлева, писал Ежов, «Литвин и другие мерзавцы были бы разоблачены давным-давно и не занимали бы ответственных постов в НКВД».

В заявлении Ежов признавал также «нестерпимые недостатки в оперативной работе НКВД», которые были «вскрыты… на заседании Политбюро». Он писал, что «главный рычаг разведки — агентурно-осведомительная работа оказалась поставленной из рук плохо… Следственная часть также страдает рядом существенных недостатков».

Ежов подверг суровой самокритике свое руководство иностранной разведкой. Он писал: «Иностранную разведку по существу придется создавать заново, так как ИНО был засорен шпионами, многие из которых были резидентами за границей и работали с подставленной иностранными резидентами агентурой».

Он утверждал, что в аппарате НКВД работали «еще не разоблаченные заговорщики… Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпионами и заговорщиками. Ясно, что за всё это я должен нести ответственность».

Особо остановился Ежов на организации охраны членов ЦК и Политбюро. Он писал: «Во-первых, там оказалось значительное количество не разоблаченных заговорщиков и просто грязных людей от Паукера. Во-вторых, заменявший Паукера, застрелившийся впоследствии Курский, а сейчас арестованный Дагин также оказались заговорщиками и насадили в охранку немало своих людей. Последним двум начальникам охраны я верил как честным людям. Ошибся и за это должен нести ответственность».

Ежов признавал следующие свои ошибки: «Во-первых, совершенно очевидно, что я не справился с работой такого ответственного Наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы. Вина моя в том, что я вовремя не поставил этот вопрос со всей остротой, по-большевистски, перед ЦК ВКП(б).

Во-вторых, вина моя в том, что, видя ряд крупнейших недостатков в работе, больше того, даже критикуя эти недостатки у себя в Наркомате, я одновременно не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП(б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтаясь один, пытался выправить дело. Выправлялось туго — тогда нервничал.

В-третьих, вина моя в том, что я чисто делячески подходил к расстановке кадров. Во многих случаях, политически не доверяя работнику, затягивал вопрос с его арестом, выжидал, пока подберут другого. По этим деляческим мотивам во многих работниках ошибся, рекомендовал на ответственные посты, и они разоблачены сейчас как шпионы.

В-четвертых, вина моя в том, что я проявил совершенно недопустимую для чекиста беспечность в деле решения очистки отдела охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю (Брюханов и др.).

В-пятых, вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший начальник УНКВД ДВК предатель Люшков и в последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японии и Успенскому, пока неизвестно куда, розыски которого продолжаются.

Всё это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД. Ещё раз прошу освободить меня от работы в Наркомате Внутренних Дел СССР. Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК НКВД погромил врагов здорово.

Даю большевистское слово и обязательство перед ЦК ВКП(б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК считает необходимым меня использовать, — оправдать доверие ЦК. Ежов».

24 ноября состоялось очередное заседание Политбюро. На нем было принято постановление: «Рассмотрев заявление тов. Ежова с просьбой об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР и принимая во внимание как мотивы, изложенные в этом заявлении, так и его болезненное состояние, не дающее ему возможности руководить одновременно двумя большими наркоматами, — ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Удовлетворить просьбу тов. Ежова об освобождении его от обязанностей народного комиссара внутренних дел СССР.

2. Сохранить за тов. Ежовым должности секретаря ЦК ВКП(б), председателя комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта. Секретарь ЦК И. Сталин».

1 декабря 1938 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О порядке согласования арестов». Оно было подписано Сталиным и Молотовым. Постановление еще раз подтверждало отмену всевластных «троек» и одновременно восстанавливало положения указания Сталина от 13 февраля 1937 года о недопустимости арестов руководителей производства без разрешения соответствующих наркомов. Более того, постановление расширяло круг арестов, санкцию на которые НКВД должен был получать от производственных наркоматов. В постановлении говорилось: «Разрешение на аресты руководящих работников наркоматов Союза и союзных республик и приравненных к ним центральных учреждений (начальников управлений и заведующих отделами, управляющих трестами и их заместителей, директоров и заместителей директоров промышленных предприятий, совхозов и т. п.), а также состоящих на службе в различных учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей, ученых, учебных и научно-исследовательских учреждений — даются по согласованию с соответствующими народными комиссарами Союза ССР или союзных республик, по принадлежности».

Было также запрещено арестовывать членов и кандидатов в члены ВКП(б) без согласования «с первыми секретарями, а в случае их отсутствия — со вторыми секретарями районных, или городских, или окружных, или краевых, или областных комитетов ВКП(б), или ЦК нацкомпартий».

Аресты руководящих работников требовали разрешения высшего партийного или советского руководства. Отныне требовались разрешения Секретариата ЦК ВКП(б) на аресты коммунистов, «занимающих руководящие должности в наркоматах Союза СССР и приравненных к ним центральных учреждениях, или в отношении ответственных работников-коммунистов партийных, советских и хозяйственных учреждений». Постановление запрещало производить аресты депутатов Верховного Совета СССР, Верховных Советов союзных и автономных республик без согласия председателей Президиума Верховного Совета СССР или председателей Президиума Верховных Советов союзных и автономных республик. Аресты военнослужащих высшего, старшего и среднего начальствующего состава можно было производить лишь «по согласованию с наркомом обороны или наркомом Военно-Морского Флота».

Постановление запрещало производить любые аресты без санкций прокуроров. Даже «санкции на аресты, производимые народным комиссаром внутренних дел Союза ССР», отныне должны быть даны «прокурором Союза ССР». Возможности НКВД производить бесконтрольные аресты, которые существовали с июля 1937 года, были серьезно ограничены.

Сразу после отставки Ежова с мест стали поступать сообщения о произволе органов НКВД. 4 декабря 1938 года первый секретарь Орловского обкома партии В. И. Бойцов направил И. В. Сталину записку, в которой говорилось: «На основании приказа б. народного комиссара внутренних дел Союза ССР — Генерального комиссара государственной безопасности тов. Ежова за № 00606 от 17 сентября 1938 года, Особая тройка при Управлении НКВД Орловской области рассматривала 61 дело ДТО НКВД Московско-Киевской ж. д. при ст. Брянск.

В процессе слушания дел у нас вызвало сомнение, что из представленных дел все обвиняемые сознались, и что кроме сознания обвиняемых никаких других материалов в делах нет, и что даже между обвиняемыми однодельцами не произведены очные ставки. По некоторым делам у нас вызвала сомнение „национальная принадлежность“, так как в справках ранее было указано, что некоторые арестованные: „поляк“, „латыш“, а при проверке следственного дела оказалось, что они белорусы, украинцы и т. д. Несмотря на то, что в отношении некоторых Тройка считала возможным по материалам следствия выносить приговора, в том числе по 1-й категории (т. е. приговорить к расстрелу. — Примеч. авт.), однако мы решили из приговоренных к расстрелу 6 человек вызвать для передопроса и поручили лично начальнику Управления НКВД по Орловской области тов. Симановскому их передопросить…

В процессе допроса они от своих показаний о принадлежности к иностранным разведкам отказались… и объяснили, что они дали показания в Брянске и Курске по уговору следователей, что все это идет на пользу Советской власти и что, когда они возражали следователям и заявляли, что за это их Советская власть строго накажет, что они якобы занимались шпионской деятельностью, то следователи им разъяснили, что главное — это дать эти показания на предварительном следствии, а на суде они могут от всего отказаться и их советский суд, безусловно, освободит.

Такие заявления были в разной форме от всех вышеуказанных арестованных… В процессе допроса установлено — явная фальсификация при определении национальной принадлежности отдельных арестованных и других материалов следствия…

На основании передопроса мы пришли к выводу, что в отношении этих людей приговора приводить в исполнение ни в коем случае нельзя и что необходимо немедленно детальнейшим образом проверить ход предварительного следствия по всем делам, которые представлены для рассмотрения Особой тройки при Управлении НКВД Орловской области, так как почти во всех делах, кроме показаний самих обвиняемых, никаких агентурных и следственных материалов не имеется.

Решение Тройки от 1-го октября 1938 года по брянским делам, специальным решением Особой тройки отменено, и все дела переданы начальнику ДТО НКВД Московско-Киевской ж. д. капитану государственной безопасности тов. Горюнову для расследования.

Из всего изложенного видно, что органы ДТО НКВД Моск. — Киев. ж. д., которые вели следствие, огульно подошли к обвиняемым, допустили грубейшие нарушения при ведения следствия и допросов.

В связи с этим Особая тройка при Управлении НКВД по Орловской области решила передать этот материал ДТО НКВД Моск. — Киев. ж. д., одновременно сообщив в НКВД СССР (13/Х-38 года, № 3283).

Несмотря на наши неоднократные напоминания НКВД СССР, до сего времени этот вопрос не рассмотрен.»

Бойцов обращался к Сталину: «Прошу Вашего воздействия на НКВД СССР с целью ускорения разбора этого вопроса».

11 декабря Сталин написал Берии: «Очень прошу Вас принять срочные меры по ликвидации описанного в записке Бойцова беззакония». 12 декабря Сталин направил шифротелеграмму Бойцову: «Получил Ваше сообщение о фальшивых показаниях шестерки арестованных.

Аналогичные сообщения получаются с разных мест, а также жалобы на бывшего наркома Ежова о том, что он, как правило, не реагировал на подобные сигналы. Эти жалобы послужили одной из причин снятия Ежова. Ваше сообщение передано в НКВД для срочного расследования. Сталин».

За неделю до отправки этой телеграммы Политбюро приняло постановление: «Обязать т. Ежова, бывшего наркома внутренних дел сдать дела по НКВД, а т. Берия, наркома внутренних дел, принять дела. Сдачу и приемку дел произвести при участии секретаря ЦК ВКП(б) т. Андреева и зав. ОРПО ЦК т. Маленкова. Сдачу и приемку дел начать с 7 декабря и закончить в недельный срок».

Тем не менее Ежов продолжал занимать посты секретаря ЦК ВКП(б), председателя комиссии партийного контроля и наркома водного транспорта, а также входить в состав Оргбюро и Политбюро (в качестве кандидата) до 10 марта 1939 года. Лишь за день до открытия XVIII съезда ВКП(б) (11–21 марта 1939 года) Ежов был выведен из Политбюро и Оргбюро, а также был освобожден от постов секретаря ЦК и председателя КПК.

10 апреля 1939 года Ежов был арестован. В своих показаниях Ежов, признавая вину возглавлявшегося им наркомата за допущенные злодеяния, перекладывал ответственность на своих подчиненных. На следствии он заявлял: «Есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять… Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина в том, что я мало их почистил… Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

Однако не исключено, что у Ежова возникали мысли, что он не сумел разоблачить всех «шпионов» и «вредителей» не только в рядах НКВД, но и в самом высшем советском руководстве. После ареста Ежова, по словам А. М. Маленкова, его отец «распорядился вскрыть сейф Ежова. Там были найдены личные дела, заведенные Ежовым на многих членов ЦК, в том числе на Маленкова и даже на самого Сталина. В компромате на Сталина хранилась записка одного старого большевика, в которой высказывалось подозрение о связи Сталина с царской охранкой… В сейфе Ежова не оказалось дел на В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова, Н. С. Хрущева и Л. М. Кагановича (не беру на себя ответственность утверждать, что досье на них не было в НКВД вообще. — Примеч. Л. М. Маленкова). На состоявшемся затем заседании Политбюро Молотов предложил создать комиссию Политбюро для разбора вопроса о Ежове. Тогда Сталин сказал ему: „А это вы видели?“ — и показал дело на себя. И, выдержав паузу, обратился к ошеломленному Молотову: „Вячеслав Михайлович, скажите, пожалуйста, за какие такие особые заслуги нет материалов на вас? И на вас?“ — продолжал он, обращаясь к Кагановичу, Ворошилову и Хрущеву».

Арест Ежова подвел черту под периодом безумных и практически бесконтрольных массовых репрессий.


Глава 26 Заговор руководства НКВД и его провал | Разгадка 1937 года | Глава 28 Последствия 1937 года