на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава 5

Кем были коммунисты 30-х годов?

Разгром всех оппозиционных групп в партии привел к тому, что сталинский курс на ускоренное развитие страны получил полную поддержку в партии. Единство и сплоченность партии постоянно подчеркивались в пропаганде. Однако между членами партии существовали немалые различия. Партия не была однородной по своему социальному составу. Между членами партии существовала разница в уровне образования, культуры и жизненном опыте. Члены партии заметно различались в зависимости от их партийного стажа. Принадлежность к той или иной категории, особенно в зависимости от партстажа, во многом определяла положение коммунистов в партии.

На это неравенство мимоходом обратил внимание в своем докладе на XVII съезде партии председатель мандатной комиссии Н. И. Ежов, заметив: «Удельный вес подпольщиков и членов партии со стажем до 1920 года равняется всего лишь 10 %, в то время как на съезде их присутствует 80 %. Таким образом, за этим основным, проверенным слоем членов партии, прошедшим школу Гражданской войны, остается руководящая роль».

Однако и среди этого «проверенного слоя» не было полного равенства в положении. Коммунисты с дореволюционным стажем в партии занимали наиболее важные посты в партийных и государственных органах власти. Вплоть до конца 30-х годов только они составляли Политбюро.

Уже было сказано выше, что существовали различия и среди коммунистов с дореволюционным стажем. Подавляющее большинство из них работало исключительно в российском подполье. Меньшинство пробыло большую часть дореволюционных лет в эмиграции. Среди делегатов VIII съезда РКП(б) (1919) на долю последних приходилось 13 %.

Преобладание тех, кто работал в подполье и главным образом среди трудовых коллективов, отразилось в социальном составе партии к началу Февральской революции 1917 года. Рабочие среди большевиков составляли большинство. Тогда из 24 тысяч большевиков 60,2 % были рабочими, 25,8 % — служащими и другими лицами умственного труда, 7,6 % составляли крестьяне, 6,4 % — прочие.

Однако среди 15-миллионного рабочего класса России, интересы которого должны были выражать 24 тысячи большевиков, они составляли лишь небольшое меньшинство. Еще меньше была доля большевиков среди крестьян, составлявших подавляющее большинство 150-миллионного населения России. Это было связано с тем, что, как и члены всякой марксистской партии, большевики исходили из решающей роли городского пролетариата в общественных преобразованиях, а потому вели работу прежде всего среди рабочих фабрик и заводов. В деревне же большевики опирались главным образом на ее беднейшие слои.

Вступая в РСДРП(б), ее новые члены были готовы посвятить свою жизнь борьбе за освобождение классов, находившихся в наиболее трудном положении. При этом они знали, что обрекают и себя на тяжелую долю. До февраля 1917 года они не рассчитывали в ближайшее время увидеть победу своей партии или хотя бы отмену суровых запретов на ее деятельность.

Поскольку до Февральской революции большевики, как и члены других революционных партий, были вне закона, они постоянно подвергались полицейским репрессиям. Почти 80 % делегатов VIII съезда РКП(б) составляли те, кто вел подпольную работу до революции.

60 % делегатов съезда подвергались арестам в дореволюционной России, 60 % побывали в тюрьмах, 35 % —в ссылках, 6 % — на каторге. В среднем делегат съезда провел 1 год в тюрьме, 1 год в ссылке, 4 месяца на каторге. В среднем каждый делегат подвергался 2 арестам.

Огромный стаж работы в условиях подполья, ссылок и тюремного заключения, несомненно, свидетельствовал о больших испытаниях, выпавших на долю многих большевиков. Безусловно, этот жизненный опыт способствовал выработке у членов большевистской партии твердого характера, умению переносить трудности и бороться против мощной государственной организации, верности партийной дисциплине в условиях подполья, а также развивал чувство товарищеской солидарности. Выдержавшие тюрьму и ссылку революционеры становились, как правило, наиболее активными и опытными бойцами своих партий. Они имели основание считать, что пострадали за правое дело освобождения страны от режима вопиющей социальной и политической несправедливости.

Однако эти сильные качества большевиков-подпольщиков имели свою теневую сторону. Тюрьма, ссылка и подпольная работа могли выковать из человека сильного борца, но часто ослабляли в нем множество человеческих качеств, необходимых для жизни в условиях свободы. Специфика условий жизни в ссылках, тюрьмах, эмиграции и подполье рождала склонность доверять лишь «своим» и настороженную подозрительность к «чужакам», а также повышенное внимание к слухам. Товарищеские отношения или соперничество, сложившееся в подполье, заключении или эмиграции, часто становились основой будущих группировок или источником конфликтов.

Ненормальность условий, в которых пребывали многие члены революционных партий России, пережившие ссылки, тюрьмы и каторги, резко отличали их от остального населения страны. Не скрывая своего недоброжелательного отношения к членам революционных партий России, возвращавшихся весной 1917 года из ссылок, тюрем и мест каторжных работ, Питирим Сорокин замечал: «Возвращавшиеся корчили из себя героев-покорителей и жаждали, чтобы их почитали как освободителей, отцов-благодетелей… Многие из возвратившихся „политиков“ наглядно демонстрировали собой неуравновешенность сознания и эмоций. Проведя годы в тюрьмах и ссылке, на тяжелых и физически изнурительных работах, они стали насаждать обществу методы и жестокость, от которой сами же страдали в свое время. Они навсегда сохранили в себе ненависть, жестокость, презрение к человеческой жизни и страданиям людей… Советы, вербованные из таких „героев“, буквально на глазах теряли чувство реальности… Речи их лидеров и манеры вести себя были наполнены помпезным абсурдом. Казалось, что у них нет ни толики чувства юмора, ни способности увидеть комизм своей позы со стороны».

П. Сорокин сильно преувеличивал негативные стороны в сознании и поведении освобожденных революционеров, полностью зачеркивая их сильные качества, и прежде всего их готовность к самопожертвованию во имя дела социальной справедливости. В то же время, очевидно, что людям, обретшим свободу, на первых порах было трудно найти контакт с теми, кто до сих пор смотрели на них как на «врагов отечества», а теперь лебезили перед ними и заявляли, что всегда были в душе революционерами.

Состав партии стал резко меняться уже в ходе 1917 года, когда ее количество стремительно выросло за 9 месяцев с 24 тысяч до 350 тысяч. Новые большевики зачастую вступали в партию под воздействием митинговых речей и не успевали толком изучить даже азы марксизма. В этом они резко отличались от большевиков с дореволюционным стажем работы, которые годами штудировали марксистскую литературу, несмотря на то, что их уровень образования не был высоким.

За первые три годы советской власти число членов партии выросло еще в 2 раза и достигло 700 тысяч человек. Это было суровое время, когда исход Гражданской войны был долго неясен. Большевиков, многие из которых сражались на фронтах войны, за их принадлежность к партии могли казнить, в случае если они попадали в плен. Само пребывание в партии было связано с выполнением многих обязанностей по руководству, которые стали крайне тяжелыми в условиях войны и разрухи.

Вскоре после завершения Гражданской войны усилиями советской пропаганды несомненные достоинства коммунистов, сумевших организовать защиту завоеваний Октябрьской революции, стали преувеличиваться, а недостатки правящего слоя России старались затушевывать. В своей статье «Железная когорта революции», опубликованной в 1922 году, Н. И. Бухарин объяснял победу большевиков наличием «беззаветно героической железной когорты революции — нашей партии, какой еще не было в истории великих классовых битв. Партии, которая прошла через суровую школу подпольной работы, в пороховом дыму закалила свою классовую волю, в муках, лишениях и страданиях вскормила своих сынов, воспитала и поставила на ноги первоклассных рабочих — крепышей, которым суждено переделать и завоевать весь мир». Описывая картину грядущей мировой революции, Бухарин писал: «Пережив ужасную гражданскую войну, голод и мор, становится на ноги великая Красная страна, и труба победы зовет призывным зовом рабочий класс всего мира, колониальных рабов и кули на смертный бой с капиталом. Впереди несметной армии идет мужественная фаланга бойцов, в рубцах и шрамах, под славными знаменами, пробитыми пулями и разодранными штыками. Она идет впереди всех, она всех зовет, она всеми руководит. Ибо это — железная когорта пролетарской революции — РКП».

Бухарин утверждал, что «партийный „патриотизм“, исключительная страстность в проведении партийных директив, бешеная борьба с враждебными группировками всюду… делали из нашей партии какой-то своеобразный революционный орден». Создавалось впечатление, что те, кто вступил в ряды партии до революции или в годы Гражданской войны, обрели уникальные моральные качества, дающие им право на элитарное положение в обществе.

Эти представления о «железной гвардии» постоянно внедрялись в общественное сознание пропагандой и массовой культурой. Высмеивая эти шаблонные стереотипы, советский писатель Аркадий Гайдар, который сам был активным участником революционных событий и Гражданской войны, в своей повести «Судьба барабанщика» создал образ бандита (старик Яков), который выдавал себя за бойца «железной когорты». В соответствии с расхожими представлениями старик Яков носил «зеленую диагоналевую гимнастерку, на которой поблескивал орден Трудового Красного Знамени». Так выглядели ветераны партии и видные партийные деятели тех лет. Знакомя с ним Сергея Щербачева, сообщник Якова говорил: «Ученый. Старый партизан-чапаевец. Политкаторжанин. Много в жизни пострадал». Затем, стыдя Сергея, он произносил: «За это ли (не говорю о себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал? Звенел кандалами и взвивал чапаевскую саблю! А когда было нужно, то шел, не содрогаясь, на эшафот».

Однако миф был живуч и даже грубая подделка под стереотипные представления о бойце «железной когорты» служила надежнейшим пропуском, снимавшим всякое подозрение с предъявителя фальшивых свидетельств о пребывании на царской каторге, в рядах Красной Армии во время Гражданской войны и участника восстановления разоренного народного хозяйства. Миф пережил и насмешки Гайдара и сохранился в неприкосновенности до XX съезда партии.

Эти мифологизированные представления эксплуатировал Н. С. Хрущев в своем докладе на XX съезде КПСС. Сообщая о репрессиях, которым подверглись делегаты XVII съезда партии, Н. С. Хрущев говорил: «Из 139 членов и кандидатов ЦК партии, избранных на XVII съезде, 98 человек, то есть 70 %, были арестованы и расстреляны (большинство в 1937–1938 гг.)». Хрущев подчеркивал, что «делегатами съезда были активные участники строительства нашего государства; многие из них страдали и сражались за интересы партии в дореволюционные годы в подполье и на фронтах Гражданской войны; они храбро сражались против врагов и часто бесстрашно смотрели в глаза смерти. Как можем мы поверить, что такие люди в эпоху политической ликвидации зиновьевцев, троцкистов и правых уклонистов, а также после великих завершений социалистических строек смогли оказаться „двуличными“ и примкнувшими к лагерю врагов социализма?»

Поддержка, которую получали слова Хрущева в зале заседаний XX съезда, свидетельствовали о том, что иных доказательств невиновности этих людей не требовалось для многих делегатов высшего партийного форума. Представление о ветеранах правящей партии как о большевистской гвардии, состоящей из кристально чистых и безупречно честных людях, разделяло подавляющее большинство советских людей. В стране сложилось прочное убеждение в том, что «гвардейцы» идеально соответствовали для своей руководящей деятельности.

При этом забывали, что подавляющая часть «ветеранов партии», то есть тех, кто был в ее рядах до конца Гражданской войны, не состояли в ней до февраля 1917 года и вступили в правящую партию, не имевшую никаких политических конкурентов. Неудивительно, что наряду с теми, кто был готов к самоотверженной борьбе за высокие идеалы социального освобождения человечества, среди новых членов было немало тех, кто прежде всего думал о возможностях улучшения своего положения благодаря вступлению в ряды правящей партии. Отмечая это обстоятельство, члены партии с «подпольным стажем» настороженно говорили о «коммунистах 1919 года разлива».

К тому же уровень образованности членов партии, который и так не был высок, снизился. Анкетирование 30 тысяч членов партии в 1920 году показало, что лишь 5 % большевиков имело высшее образование и лишь 8 % — среднее. 3 % анкетированных были неграмотны, остальные (84 %) имели «низшее», «домашнее», «тюремное» и прочие виды внешкольного образования. Если принять эти данные анкетирования как типичные для всей 700-тысячной партии, то можно предположить, что ко времени завершения Гражданской войны правящая партия располагала примерно 36,6 тысячи коммунистов с высшим образованием и 58,6 тысячи — со средним образованием.

Даже среди тех, кто составлял высший слой партии, лиц с достаточным образованием для управления Россией было мало. Среди делегатов VIII съезда РКП(б) (1919) людей с высшим образованием было 24 %, со средним — 25 %. Остальные делегаты имели «низшее», «домашнее» или «тюремное».

Между тем не только руководство всей страной, но и отдельными отраслями производства, губерниями и городами требовало гораздо более высокого уровня образованности, чем тот, который был характерен для делегатов партийного съезда. Поэтому новые власти старались привлекать для административной деятельности «буржуазных специалистов». Их было немало в армии и в гражданской сфере. Их уровень образованности был гораздо выше, чем уровень «красных командиров» или «красных директоров». Там, где директорами фабрик и заводов были беспартийные, уровень среднего и высшего образования составлял 82,3 %. Там же, где директорами были члены партии, 82,7 % из них имели лишь «начальное образование, полученное в домашних условиях» (что примерно соответствовало среднему уровню образованности членов партии).

Слабым было и знакомство многих коммунистов с марксистской теорией. Приобщение к основам марксизма новых членов партии (т. е. подавляющего ее большинства) осуществлялось ускоренным темпом. О том, как осваивали основы политграмоты в воинских частях Красной Армии, красочно рассказал Артем Веселый в своем романе «Россия, кровью умытая»: «Всё было мудро и просто: „Красная армия — защитница трудящихся… Наши враги — кулаки, помещики и капиталисты… Беспощадно… Долг… Красное священное знамя… Долой… Да здравствует… У кого есть вопросы, товарищи?“»

Ко всему прочему, руководящие кадры партии были слишком молоды для управления великой страной. Средний возраст делегатов VI съезда партии был 29 лет, средний возраст делегатов VIII съезда — 31 год. Свыше 72 % всех делегатов VIII съезда партии были моложе 35 лет, лишь 2 % были старше 49 лет. Без сомнения, столь раннее назначение на руководящие должности могло быстро развить чувство высокой ответственности за свои поступки, но могло способствовать также росту самомнения и самонадеянности.

Характерный для многих членов партии юношеский идеализм, уже лишенный острой наблюдательности ребенка и еще не обретший мудрости старика, не позволял воспринимать жизнь прошлого и настоящего с ее сложностями и противоречиями, множеством деталей и подробностей как нормальную. Не случайно многие из поколения революционеров того времени вдохновлялись утопическими романами А. А. Богданова «Красная звезда» и «Инженер Мэнни», сочиненными им еще до революции, но изданными уже после его исключения из большевистской партии.

Утопизм остался неизжитой болезнью партии на долгие годы после завершения «военного коммунизма». В своей работе «Об основах ленинизма» Сталин подчеркивал: «Русский революционный размах имеет все шансы выродиться на практике в пустую „революционную“ маниловщину». При этом Сталин ссылался на Ленина, который писал: «Коммунистическое чванство — значит то, что человек, состоя в коммунистической партии и не будучи еще оттуда вычищен, воображает, что все задачи свои он может решить коммунистическим декретированием». Сталин приводил и такие слова Ленина: «Поменьше пышных фраз, побольше простого, будничного дела… Поменьше политической трескотни, побольше внимания самым простым, но живым фактам коммунистического строительства».

Противоречивые черты большевиков того времени в их практической деятельности по руководству разоренной страной ярко изобразил в своем рассказе «Голый год» писатель Борис Пильняк на примере типичного для тех лет партийного руководителя Архипа Архипова, который «на собраниях слова иностранные выговаривал так: — константировать, энегрично, литефонограмма, фукцировать, буждет». Даже «русское слово „могут“ — выговаривал „магуть“.» И все же именно такие большевики, по словам Пильняка, смогли возродить разрушенное производство, которое было признано невозможным к восстановлению десятками ученых специалистов. Пильняк с восхищением писал: «Завод — самовозродился… Веял по ветру черный дым мартена, и полыхала ночами… домна. От цехов пошел скрежет железа, умерла стальная тишина. — Магуть „энегрично фукцировать!“»

Однако успешная деятельность большевиков в ходе сражений Гражданской войны и восстановления разрушенного войной хозяйства страны зачастую опиралась лишь на природную смекалку способных выходцев из народа, но не венчалась глубоким осмыслением того, что собой представляла совершавшаяся ими великая революция. Они были неплохими практиками, но совершенно не владели теорией. Повторяя ставшие обычными восхваления в честь Маркса, Энгельса, Ленина, они не понимали суть марксизма, не умели применять диалектический метод для объективного анализа действительности.

Характерной теневой стороной практической деятельности большевиков стали, по словам Ленина, «узколобый практицизм», или «безголовое делячество». В своей работе «Об основах ленинизма» Сталин писал: «Кому не известна болезнь узкого практицизма и беспринципного делячества, приводящая нередко некоторых „большевиков“ к перерождению и отходу их от дела революции? Эта своеобразная болезнь получила своё отражение в рассказе Б. Пильняка „Голый год“, где изображены типы русских „большевиков“, полных воли и практической решимости, „фукцирующих“ весьма „энегрично“, но лишённых перспективы, не знающих „что к чему“ и сбивающихся, ввиду этого, с пути революционной работы».

Низкий уровень образованности, нехватка жизненного опыта и навыков государственной работы, неумение соединить наспех заученные теоретические положения марксистского учения с практическими задачами, засилье утопических представлений о развитии общественных процессов, ориентация на систему пространственных и временных координат, оторванных от отечественной истории и реального опыта происходившей революции порождали массу ошибок у советских руководителей на всех уровнях власти. Одним из проявлений этих негативных черт стал хаотический и неэффективный стиль работы советских учреждений. Характеризуя работу советского государственного аппарата в 1919 году, Г. Е. Зиновьев признавал: «У нас масса хлама, иностранщины, масса комиссий, сидящих друг на друге». Высшие партийные органы были заняты долгими дискуссиями по мелким вопросам. Зиновьев приводил примеры того, что Оргбюро ЦК решало по 70—100 вопросов в день, в том числе такие, как «разрешить товарищу такой-то в доме отдыха иметь ребенка», «перевести товарища такого-то из вольнослушателей в действительные слушатели Соцакадемии».

К тому же Гражданская война и порожденные ею разрыв хозяйственных связей и экономический хаос привели к тому, что чрезвычайные и насильственные меры как у красных, так и белых стали преобладающими методами управления. В условиях утраты у властей материальных средств, бегства опытных работников госаппарата, стихийного неповиновения населения, разгула беззакония и преступности они не могли не прибегать к диктаторским методам управления. В Советской республике господствовал так называемый «военный коммунизм». Принципы социального равенства достигались путем поголовной экспроприации городской буржуазии, раскулачивания богатых крестьян и реквизиции продовольствия в деревне в ходе продразверсток.

Схожие насильственные методы использовали и их враги. На землях, занятых белыми генералами, насильственно восстанавливалось помещичье землевладение, ликвидировались все формы рабочего контроля над производством и другие завоевания революции. Чтобы добиться хотя бы минимального порядка на контролируемой ими территории, и красные, и белые власти прибегали к методам устрашения. При этом беспредельная власть, которой располагали противоборствующие политические силы, позволяла им игнорировать и правовые нормы, и человечность.

Поразительным образом одновременно ослабевали связи партии с народными массами. Прочные позиции партии в рабочем классе, существовавшие перед началом Октябрьской революции, заметно ослабли. Многие из тех, кто считал себя «рабочими», на самом деле перестали быть таковыми с 1917 года. Анкетирование членов партии в 1920 году показало, что по первоначальным профессиям 52 % были рабочими, 18 % — служащими, 15 % — крестьянами, 14 % — интеллигентами. (Рост доли крестьян в партии объяснялся прежде всего тем, что в партию вступали многие красноармейцы, которые в большинстве своем были из крестьян.) Однако к моменту анкетирования на фабрично-заводских предприятиях работало лишь 11 % членов партии, в торгово-промышленных предприятиях и профсоюзных кооперативах — 3 %, в партийных организациях — 6 %, в красноармейских частях и учреждениях — 27 % (такой высокий процент объяснялся тем, что еще шла Гражданская война). Наибольшая доля (53 %) приходилась на тех, кто работал в советских гражданских учреждениях. Получается, что в 1920 году по меньшей мере 80 % бывших рабочих уже не работали на производстве. Почти никто из бывших крестьян не трудился на земле.

В партийных документах тех лет признавалось, что связи РКП(б) с крестьянством крайне слабы. В отчете отдела ЦК по работе в деревне IX съезду партии отмечалось, что «полсотни человек, не всегда хорошо подготовленных к трудной работе в деревне, не могли сдвинуть работу с места, и поэтому картина партийной жизни в деревне была довольно безотрадна». Разумеется, с помощью полусотни коммунистов трудно было вести систематическую политическую работу среди сотни миллионов крестьян.

Недостаточно прочными были позиции партии и на национальных окраинах Советской страны. Характерно, что на IX съезде РКП(б), состоявшемся уже после установления советской власти на Украине и в Белоруссии, лишь 3 % делегатов были украинцами и 1,8 % — белорусами.

На съезде доминировали шесть национальных групп: русские — 70 % делегатов, евреи — 14,5 %, поляки, эстонцы, латыши, литовцы — 8,5 %. Хотя доля русских немногим превышала их место в национальном составе страны, было очевидно, что доля евреев в три раза была выше их удельного веса в населении Советской России. Несмотря на то, что в Польше и странах Прибалтики не существовало тогда советской власти, их делегатов на съезде было больше, чем от ряда более многочисленных народов, входивших в состав РСФСР и других советских республик. Многие народы Советской страны были явно недостаточно представлены на съезде, что не могло не сказываться на уровне и характере понимания национальных отношений.

Слабые связи с крестьянством лишь усугубляли непонимание нужд этого класса страны, составлявшего подавляющее большинство населения. Секретарь Пензенского губкома В. В. Кураев в своем докладе о земельной политике на VIII съезда партии говорил: «Исполнители на местах очень плохи, потому что вместо бережного, внимательного отношения к крестьянству мы наблюдаем совершенно обратное… Мы должны сказать… что поведение органов Советской власти в деревне во многих отношениях совершенно недопустимо… Мы должны помнить, что крестьянин прежде всего земледелец… В области земледелия мы не только не улучшаем его положения, а, наоборот, разрушаем крестьянское хозяйство. Если бы я принес сюда все телеграммы, полученные в отделе обобществления сельского хозяйства, в которых говорится, что берут у крестьянина последнюю лошадь, последний скот… я бы развернул перед вами эту картину настоящего хищничества».

Однако молодые и неопытные руководители зачастую не замечали своего непонимания проблем различных классовых, социальных и национальных групп России. Претендуя на овладение передовыми знаниями об обществе, они предпочитали поучать. Готовность играть роль непогрешимых вождей страны, которую подметил П. Сорокин еще весной 1917 года, усилилась у многих большевиков в течение первых же дней их пребывания у власти. Уверенность в том, что они созданы для руководящей работы, порой сквозила в выступлениях делегатов съезда. Так, на XII съезде партии (1923) В. В. Косиор возмущался тем, что для него и его друзей «почти закрыта дорога в руководящие органы».

В то же время, заняв руководящие посты, многие деятели теперь требовали благ, которых не имело подавляющее большинство людей в разоренной стране. При этом они ссылались на свои лишения и страдания в годы подполья и пребывания в заключении. В сентябре 1920 года ЦК РКП(б) был вынужден обратиться с письмом, в котором говорилось: «Центральный комитет не мог не отметить того, что часть товарищей, претендующих на звание ответственных работников, на деле совершенно отрываются от партийной работы, не встречаются с широкими кругами рабочих, замыкаются в себе, отрываются от масс. Эти товарищи перестают хорошо исполнять и советскую работу. Постепенно они начинают относиться к своим обязанностям бюрократически и формально, вызывая этим справедливые нарекания со стороны рядовых рабочих. Громадное значение имеет также то материальное неравенство в среде самих коммунистов, которое создается сознательным и бессознательным злоупотреблением своей властью со стороны этой части ответственных работников, не брезгующих тем, чтобы установить для себя лично и для своих близких большие личные привилегии».

Порой злоупотребление властным положением порождало разложение и беззакония. Уже в марте 1919 года заместитель наркома труда В. П. Ногин признавал: «Мы получили такое бесконечное количество ужасающих фактов о пьянстве, разгуле, взяточничестве, разбое и безрассудных действиях со стороны многих работников, что просто волосы становились дыбом, когда мы слушали то, что нам рассказывали представители Чрезвычайных комиссий… Мы эти материалы не публиковали. Но имеется такое колоссальное количество фактов об отдельных товарищах, что опубликовать многое надо было бы. Если мы не примем самых решительных постановлений, то немыслимо будет дальнейшее существование партии».

Поддерживая его, редактор газеты «Беднота» Л. C. Сосновский говорил: «Когда мне пришлось объезжать провинцию с поездом имени Ленина, я увидел, что у нас есть склады книжные, есть кинематограф, но одного нет: надо было иметь арестантский вагон и целые исполкомы и комитеты погружать и везти в Москву».

Однако пресекать беззакония было нелегко. Пользуясь своим властным положением, видные члены партии вмешивались в работу контрольных партийных и государственных правоохранительных органов. Член Президиума ЦКК М. Ф. Шкирятов сообщал делегатам XII съезда (1923): «За последнее время некоторые товарищи, — в особенности это относится к работникам хозяйственных и советских органов, — дают свои рекомендации или лично хлопочут об арестованных товарищах в Ревтрибунал или в органах ГПУ. Такие хлопоты наших товарищей приняли эпидемический характер».

Необходимостью чрезвычайных мер нередко прикрывали очевидные злоупотребления властью и беззакония. Стремясь немедленно покончить с проявлениями ненаучного мышления, власти закрывали церкви и арестовывали священников. Е. Зиновьев сообщал делегатам VIII съезда партии, что в некоторых волостях «исполкомы запретили колокольный звон. Или же случалось, что закроют церкви и откроют кинематографы или как-нибудь наступят на ноги местному населению… Они добьются того… что мужики, которые наполовину против попов и против колокольного звона, будут ждать колокольного звона как благовеста».

Порой произвол на местах принимал крайние формы. «Мы знаем, — говорил Г. Е. Зиновьев, — в уездах и на местах творятся такие чудеса, по сравнению с которыми самые большие дела наших крупных комиссаров кажутся детской игрушкой. Вы читали, как в Лодейнопольском уезде, когда пришло известие об убийстве т. Либкнехта, взяли да и убили нескольких человек из местной буржуазии, потому что, говорят, на убийство Либкнехта надо отвечать красным террором». Правда, «красный террор» против «классовых врагов», начавшийся в стране с конца августа 1918 года, после убийства председателя Петроградского ЧК М. С. Урицкого и покушения на жизнь В. И. Ленина, имел свое зеркальное отражение в виде «белого террора», а также зверских расправ махновцев, «зеленых», национал-сепаратистов.

И все же «красному террору» подвергались нередко не только отъявленные контрреволюционеры, но и широкие слои населения. Так, массовый террор обрушился на значительную часть казачества Дона, участвовавшего в Белом движении. 24 января 1919 года Я. М. Свердлов, Н. Н. Крестинский и М. Ф. Владимиров подготовили циркулярное письмо ЦК, в котором говорилось: «Необходимо, учитывая опыт Гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления». Предписывалось конфисковывать хлеб, переселить «пришлую бедноту» на казачьи земли, уравнять пришлых «иногородних» с казаками в земельном отношении, провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после указанного срока сдачи. Историки В. Краснов и В. Дайнес писали: «Днем и ночью на территории Донской области, занятой частями Красной Армии, работала карательная машина, отправляя на тот свет по 40–60 человек в сутки».

Жестоко было подавлено восстание крестьян в Тамбовской губернии во главе с эсером А. С. Антоновым. Против восставших применялось химическое оружие. По предложению командующего операцией М. Н. Тухачевского были организованы концентрационные лагеря, огороженные колючей проволокой. В них были помещены семьи участников восстания. В том случае, если «антоновцы» не выходили из лесов в течение трех недель, семьи отправлялись в Сибирь. Тухачевский описал этот метод репрессий в журнале «Война и революция» в 1926 году. Разгром и уничтожение восставших моряков в Кронштадте было также осуществлено под руководством М. Н. Тухачевского.

Жестокие меры, а то и откровенный произвол новых властей вызывали возмущение народных масс, опора на которых была основой прочности Советского государства. «Нельзя скрывать на съезде того факта, что местами слово „комиссар“ стало бранным, ненавистным словом. Человек в кожаной куртке… в народе стал ненавистным, — утверждал Г. Е. Зиновьев». Посетив Восточный фронт в ходе инспекционной поездки в начале 1919 года, И. В. Сталин и Ф. Э. Дзержинский писали, что «слово „комиссар“ превратилось в ругательную кличку». «Крестьянство недовольно, оно протестует, среднее крестьянство ненавидит Коммунистическую партию… Если вы теперь пойдете в деревню, вы увидите, что они всеми силами нас ненавидят… Если сейчас ничего серьезного из этого факта не проистекает, то только потому, что нет силы, которая организовала бы их», — заявлял В. В. Кураев.

То обстоятельство, что большевики победили своих врагов в ходе Гражданской войны, не избавило их от тех недостатков, которые были характерны для многих из них: максимализм в суждениях и решениях, склонность погрязать во внутренних распрях и навязывать категоричные суждения несогласным с ними. Даже после успешного завершения Гражданской войны большевики могли потерпеть крах, если бы не способность немногих советских руководителей во главе с В. И. Лениным реалистично оценивать быстро менявшуюся обстановку и быстро реагировать на острые ситуации.

Заявив, что «насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред», Ленин и его сторонники добились решительного изменения политики по отношению к среднему крестьянству на VIII съезде партии. Еще более радикальный поворот, связанный с провозглашением «новой экономической политики» и отказом от политики «военного коммунизма», был осуществлен Лениным на X съезде РКП(б) в начале 1921 года. Одновременно Ленин выступал за принятие самых суровых мер по отношению к тем, кто допускал произвол и беззакония. Он предупреждал об опасности тех, кто поспешил вступить в партию после 1917 года. Ленин писал: «„Новичкам“ в нашей партии мы не даем ходу. Съезд назначил даже особую перерегистрацию. Пойманных бандитов, рвачей, авантюристов мы расстреливаем и расстреливать будем».

Хотя в условиях нэпа случаи коррупции среди членов партии участились, РКП(б) проявила способность к очищению своих рядов. В масштабах всей партии или ее отдельных организаций осуществлялись «чистки». Так, только в ходе «вторичной чистки» в Компартии Грузии из ее состава было исключено около 30 % членов партии. Несмотря на «генеральную чистку» 1921 года и «новую чистку» 1922–1923 годов, в ходе которой в Туркестане из 30 тыс. членов партии было оставлено 16 тыс. членов, а в Бухаре из 14 тыс. — 1 тысяча, положение в этом регионе было признано «неблагополучным».

«Чистки» выявляли наличие в партии людей, глубоко чуждых принципам коммунистической идеологии и задачам борьбы за интересы трудящихся. Чтобы ослабить влияние «классово чуждой» идеологии, ЦК принимал меры для усиления связей партии с рабочим классом. На пленуме ЦК РКП(б) (29–31 января 1924), состоявшемся вскоре после смерти Ленина, было принято постановление «О приеме рабочих от станка в партию». Массовый прием рабочих в партию 1924 года был назван «ленинским призывом». За пять месяцев в партию было принято более 240 тысяч человек. Среди них рабочие составили 92,4 %. В результате доля рабочих в РКП(б) увеличилась в 2 раза.

Однако предложение Ленина о том, чтобы ввести в состав ЦК 50—100 рабочих для предотвращения раскола среди его членов, так и не было реализовано. Состав ЦК был увеличен, но за счет тех, кто уже входил в ряды партийных руководителей. Между тем партийные руководители на местах и в центре погрязли в склоках. В приложении к докладу И. В. Сталина по организационным вопросам на XII съезде партии отмечалось, что склоки охватили многие губернские города: Астрахань — «нездоровые отношения между губкомом и губ. ЦКК; область немцев Поволжья — борьба между „марксштадтцами“ и „покровцами“; Брянск — трения в обкоме; Пенза — конфликт между секретарем губкома и председателем губисполкома; Вологда — губернская Контрольная комиссия обвинила в непартийности секретаря губкома и председателя губисполкома; Тула — острая борьба между сторонниками и противниками губкома». Отмечались также конфликты между латышами и русскими в псковской парторганизации, трения на национальной почве в кустанайской организации. Эти склоки сопровождались обвинениями противоборствующих сторон во всех смертных грехах и всевозможных уклонах от генеральной линии партии. Получалось, что значительная часть партийной верхушки была разделена на группировки, сплотившиеся вокруг противостоявших друг другу в борьбе за власть местных руководителей.

Многие из тех, кто пришел к власти в 1917 году, были убеждены в своем праве оставаться навечно во главе великой страны, постоянно празднуя победы в Гражданской войне и другие успехи, достигнутые под их руководством. В своем докладе «О хозяйственном положении Советского Союза и политике партии», который сделал Сталин, выступая по итогам апрельского (1926) пленума ЦК РКП(б), он говорил: «У нас царит теперь разгул, вакханалия всякого рода празднеств, торжественных собраний, юбилеев, открытий памятников и т. д. Десятки и сотни тысяч рублей ухлопываются на эти „дела“. Надо, наконец, понять, что имея за спиной нужды нашей промышленности, имея перед лицом такие факты, как массу безработных и беспризорных, — мы не можем и не имеем права допускать этот разгул и эту вакханалию расточительности». При этом Сталин замечал: «Знаменательнее всего то, что у беспартийных замечается иногда более бережное отношение к средствам нашего государства, чем у партийных. Коммунист действует в таких случаях смелее и решительнее… Объясняется это, пожалуй, тем, что коммунист иногда считает законы, государство и т. п. вещи делом семейным.

Именно поэтому иному коммунисту не стоит большого труда перешагнуть, наподобие свиньи (извиняюсь, товарищи, за выражение), в огород государства и хапнуть там или показать свою щедрость за счет государства».

Сталин также обращал внимание на то, что «щедрость за счет государства» проявляется и в снисходительном отношении к жуликам и ворам. Пересказав содержание публикации в «Комсомольской правде» о жулике и расхитителе, Сталин подчеркивал: «Заслуживает тут внимание не столько сам вор, сколько тот факт, что окружающая публика, зная о воре, не только не боролась с ним, а, напротив, непрочь была хлопать его по плечу и хвалить его за ловкость, ввиду чего вор стал в глазах публики своего рода героем… Когда ловят шпиона или изменника, негодование публики не знает границ, она требует расстрела. А когда вор орудует на глазах у всех, расхищая государственное добро, окружающая публика ограничивается смешками и похлопыванием по плечу. Между тем ясно, что вор, расхищающий народное добро и подкапывающийся под интересы народного хозяйства, есть тот же шпион и предатель, если не хуже… Таких воров у нас сотни и тысячи. Всех не изведешь с помощью ГПУ».

Правовой нигилизм, царивший в советском обществе и так возмущавший Сталина, во многом создавался теми коммунистами, которые, по его словам, «наподобие свиньям» расхищали «народное добро». Совершенно очевидно, что Сталин имел в виду не рядовых членов партии, а руководителей различного уровня, которые могли «хапать», пользуясь своим властным положением. Значительная часть этих людей принадлежала к воспетой Бухариным «железной когорте». Эти люди по-прежнему занимали ведущее положение среди руководителей партии и страны. Хотя в партии принимались меры для обуздания морального разложения и коррупции, среди «железной когорты» сохранялась некритичная самооценка своих поступков и уверенность в том, что ее представители не имеют себе в стране равных по способности управлять страной. Это способствовало консервации взглядов, суждений и методов работы, сложившихся в чрезвычайных условиях Гражданской войны.

Эти противоречивые черты правящего слоя проявились по мере того, как страна приступила к реализации планов индустриализации и коллективизации.


Глава 4 Главное идейное оружие Сталина | Разгадка 1937 года | Глава 6 Сталинская революция сверху: победы и их теневые стороны