на главную | войти | регистрация | DMCA | контакты | справка |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


моя полка | жанры | рекомендуем | рейтинг книг | рейтинг авторов | впечатления | новое | форум | сборники | читалки | авторам | добавить
фантастика
космическая фантастика
фантастика ужасы
фэнтези
проза
  военная
  детская
  русская
детектив
  боевик
  детский
  иронический
  исторический
  политический
вестерн
приключения (исторический)
приключения (детская лит.)
детские рассказы
женские романы
религия
античная литература
Научная и не худ. литература
биография
бизнес
домашние животные
животные
искусство
история
компьютерная литература
лингвистика
математика
религия
сад-огород
спорт
техника
публицистика
философия
химия
close

реклама - advertisement



Глава 8

Ягода, Енукидзе, Тухачевский и другие

10 мая 1934 года произошли два события, которые изменили положение Ягоды и Енукидзе, двух политических деятелей страны, которые обратили на себя внимание в ходе XVII съезда. 10 мая 1934 года умер председатель ОГПУ В. Р. Менжинский. Позже, на процессе 1938 года, Ягоду обвиняли в отравлении Менжинского, и это обвинение не было снято с него в ходе следствия в конце 1980-х годов, результатом которого стала реабилитация всех остальных подельников Ягоды. Эта смерть автоматически расчистила путь Г. Г. Ягоде на пост председателя ОГПУ. Теперь у него было больше оснований претендовать на место в высшем руководстве партии.

Однако ровно через два месяца, 10 июля, ОГПУ перестало существовать, так как было слито с Народным комиссариатом внутренних дел. Во главе него был поставлен тот же Г. Ягода. С одной стороны, такое слияние, казалось бы, расширило сферу деятельности Г. Ягоды, которому теперь подчинялась и милиция. Но, с другой стороны, теперь Ягода должен был отвечать и за борьбу с уголовной преступностью, что вряд ли соответствовало его амбициозным политическим планам. Кроме того, Ягода перестал возглавлять Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР, само название которого предполагало значительную роль в политической жизни страны.

В день смерти Менжинского произошло событие, которое в дальнейшем повлияло на судьбу Енукидзе. 10 мая 1934 года Енукидзе принял участие в совещании, в котором участвовали члены Политбюро: Сталин, Молотов, Ворошилов, Орджоникидзе, Калинин, Куйбышев, секретарь ЦК ВКП(б) и член оргбюро А. А. Жданов, а также нарком иностранных дел Литвинов и и. о. председателя ОГПУ Ягода. На нем Енукидзе и Калинину было поручено подготовить предложения по созыву VII съезда Советов СССР. Вряд ли кто-нибудь, кроме Сталина и его ближайших соратников, догадывался, что 10 мая стало днем начала подготовки конституционной реформы, во многом изменившей жизнь Советской страны.

Казалось, что VII съезд Советов был обычным мероприятием такого рода с привычной повесткой дня. Поэтому лишь 29 мая 1934 года секретарь президиума ЦК СССР А. С. Енукидзе направил в Политбюро письмо с предложениями по повестке дня съезда Советов. Как подчеркивал Ю. Жуков, в письме, написанном «на простом листе бумаги, а не на официальном бланке», шестым пунктом значилось: «Конституционные вопросы». Через два дня аналогичное письмо было отправлено Калининым, правда уже на официальном бланке.

А вскоре Енукидзе поручили подготовить предложения по внесению изменений и дополнений в Конституцию СССР. Лишь 10 января 1935 года Енукидзе завершил выполнение своего поручения. В предложенном им проекте постановления речь шла об изменении порядка выборов в стране. В проекте говорилось, что «установленный конституцией 1918 года и действующий до настоящего времени порядок многостепенных выборов» был вызван тогдашними историческими условиями. Учитывая произошедшие изменения, предлагалось ввести прямые и равные выборы, «с установлением одинаковых норм представительства для городского и сельского населения».

Очевидно, затяжка с подготовкой документа была вызвана тем, что Енукидзе с большим трудом и, возможно, под давлением Сталина признал необходимость пересматривать порядок выборов. В то же время правка документа Сталиным показала, что Енукидзе проигнорировал важное предложение генерального секретаря — о введении тайных выборов. Скорее всего Енукидзе сознательно отказался пойти на такой шаг. Это не было случайным. К этому времени Енукидзе уже давно был участником тайного заговора, направленного против Сталина. Во главе заговора стоял Г. Г. Ягода.

Учитывая, что Г. Г. Ягода был единственным подсудимым в ходе процесса 1938 года по делу о «правотроцкистском центре», который не был реабилитирован в 1988 году, можно считать, что даже в период почти огульных реабилитаций сведения о его виновности не подвергались сомнению.

Из материалов следствия по делу Ягоды ясно, что разговоры, которые вели, и записки, которые писали А. П. Смирнов, Н. Б. Эйсмонт, В. Н. Толмачев, С. И. Сырцов, В. В. Ломинадзе и другие, а также деятельность кружка Рютина были лишь верхушками огромного айсберга тайной оппозиции, которая сложилась в начале 1930-х годов. Из допроса Ягоды 26 апреля 1937 года следовало, что заговор стал оформляться в 1931 году.

Ссылаясь на показания Г. Ягоды, которые он дал во время следствия 19 мая 1937 года, и указывая на то, что заговор Ягоды возник в 1931–1932 годах, Юрий Жуков замечая: «Вполне возможно, ибо именно тогда разногласия в партии достигли своего очередного пика, „дела“ Слепкова („школа Бухарина“), Сырцова-Ломинадзе, „право-левой“ организации Стэна, группы Рютина, ссылка за связь с этой группой Зиновьева и Каменева. Но все же, скорее всего, тогда возникла еще неясная, не вполне оформившаяся мысль. Заговор как реальность, вероятно, следует отнести в концу 1933 — началу 1934 года, как своеобразный ответ на дошедший до Советского Союза призыв Троцкого „убрать Сталина“, совершить новую „политическую“ революцию, ликвидировав „термидорианскую сталинистскую бюрократию“.»

Помимо Ягоды и высших работников ОГПУ, в заговоре принимали участие и ряд других видных лиц, включая секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе, коменданта Кремля Рудольфа Петерсона, командующего Московским военным округом Августа Корка. Участники заговора поддерживали контакты с «правыми». В своем показании на следствии Ягода утверждал: «Планы правых в то время сводились к захвату власти путем так называемого дворцового переворота. Енукидзе говорил мне, что он лично по постановлению центра правых готовит этот переворот… Енукидзе заявил мне, что комендант Кремля Петерсон целиком им завербован, что он посвящен в дела заговора. Петерсон занят подготовкой кадров заговорщиков-исполнителей в Школе имени ВЦИК, расположенной в Кремле, и в командном составе кремлевского гарнизона… В наших же руках и московский гарнизон… Корк… целиком с нами.

Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 года Енукидзе в одной из бесед говорил о Тухачевском как о человеке, на которого они ориентируются и который будет с нами». Упоминал Ягода и видного деятеля наркомата иностранных дел Л. М. Карахана.

Приводя свидетельства в пользу этого заговора, Ю. Жуков ссылается также на признательные показания Енукидзе от 11 февраля 1937 года и Петерсона от 27 февраля 1937 года, которые были сделаны еще до показаний Ягоды. Обратив внимание на совпадения этих показаний, которые были даны разным следователям и в разных городах (Енукидзе — в Киеве, Петерсон — в Харькове), Ю. Жуков писал: «Трудно представить себе их предварительный сговор об идентичности показаний только ради того, чтобы обеспечить себе смертный приговор. Еще труднее представить себе иное. То, что по крайней мере два, да еще работавшие вне столицы следователи, получив некие инструкции, добивались необходимых показаний Енукидзе и Петерсона. Ведь то, о чем поведали бывший секретарь ЦИК СССР и комендант Кремля, — четыре варианта ареста узкого руководства, все детали такой акции вплоть до указания расположения комнат и кабинетов, существующей там охраны, наиболее лучшего и самого надежного варианта ареста членов узкого руководства — никак не могло быть доверено следователям. Эта информация оставалась и весной 1937 г., и многие десятилетия спустя (и даже сегодня!) наиболее оберегаемой государственной тайной, которая ни при каких обстоятельствах не должна была выйти за пределы отделения, а с ноября 1936 года отдела охраны».

Комментируя распространенные ныне сомнения относительно возможности антигосударственного заговора, Ю. Жуков пишет: «Отвергнув саму принципиальную возможность заговора как радикальной формы противостояния внутри ВКП(б), следует тем самым исключить хорошо известные факты — весьма сильные оппозиционные настроения, не раз перераставшие в открытые конфликты, разногласия, порожденные слишком многим». Обратив особое внимание на идейные взгляды участников заговора, которые им помогали объединять вокруг себя сторонников, Жуков писал: «Часть наиболее сознательных, убежденных и вместе с тем активных коммунистов, особенно участников революции и Гражданской войны, сохранили собственное мнение по возникшим проблемам, не желая ни принимать новый курс Сталина, ни становиться откровенными конформистами. Они продолжали ориентироваться только на мировую революцию, сохранение незыблемости классовых основ Республики Советов, диктатуры пролетариата, не желали отказываться от того, что являлось смыслом их жизни. Енукидзе и Петерсон, Корк и Фельдман, Ягода… относились именно к такой категории большевиков». По сути их позиция была близка к позиции Троцкого, Зиновьева, Каменева и Бухарина, исходивших из приоритета задач мировой революции. Несмотря на постоянно повторявшиеся утверждения на XVII съезде партии о разгроме всех оппозиционных сил, подготовка заговора против руководства страны после съезда усилилась.

Вопреки хрущевскому мифу, вскоре после завершения XVII съезда ВКП(б) И. В. Сталин стал последовательно осуществлять не репрессии, а действия прямо противоположного характера. При этом не забота об укреплении личного положения, а тревога за судьбу страны определяла действия Сталина и его соратников с начала 1934 года. Угроза фашизма и развязывания мировой войны заставляла советское правительство думать о расширении фронта сопротивления возможной гитлеровской агрессии.

Стремясь поставить барьер перед агрессией Германии, советское руководство поддержало план министра иностранных дел Франции Барту о создании Восточного пакта — договора о взаимной помощи между СССР, Польшей, Чехословакией, Финляндией, Эстонией, Латвией, Литвой и Германией. Барту предлагал сделать Германию участником этого пакта, чтобы последняя не могла утверждать, что ее окружают. Большинство этих стран поддержали план Барту, однако сопротивление Германии и Польши сорвало его реализацию. И все же работа по укреплению военно-политического союза СССР с рядом стран Европы, прежде всего с Чехословакией и Францией, была продолжена.

В новых условиях пересматривались и задачи международного коммунистического движения. Выполняя инструкции руководства партии, Д. Мануильский 14 июня 1934 года на заседании подготовительной комиссии к VII конгрессу Коминтерна говорил: «Мы должны иметь более конкретную программу борьбы: не пролетарская диктатура, не социализм», но программу, которая «подводит массы к борьбе за пролетарскую диктатуру и социализм». Летом 1934 года руководство Коминтерна стало разрабатывать новую тактику, предусматривающую сосредоточение главного удара рабочего движения против фашизма, обеспечение единых действий с социал-демократией. Выступая на митинге в Париже 9 октября 1934 года, руководитель Французской компартии (ФКП) Морис Торез выдвинул предложение создать антифашистский народный фронт. Эта инициатива ФКП получила поддержку на заседании Исполкома Коминтерна.

Сознавая огромное значение наличия международного коммунистического движения для укрепления внешнеполитических позиций нашей страны, советское руководство в то же время предпринимало решительные меры для идейно-политической сплоченности советского общества накануне мировой войны. Серьезным шагом к пересмотру идейных установок партии в этом направлении стало написанное Сталиным 19 июля 1934 года письмо по поводу статьи Ф. Энгельса «Внешняя политика русского царизма». Сталин постарался показать, что статья Энгельса, по сути, подготовила идейную почву для перехода германской социал-демократии к поддержке кайзера Вильгельма II в годы Первой мировой войны. Сталин указывал на ошибочность утверждений Энгельса о том, что величие России — дело рук возглавлявшей ее кучки авантюристов, что Россия является главным оплотом реакционных сил в Европе, что крушение России — это путь к освобождению Европы от капитализма. Сталин обращал внимание на то, что в изучении российской истории следует избавиться от тона политического памфлета (а именно так Сталин охарактеризовал статью Энгельса) и перейти к объективному анализу прошлого, исходя из исторических условий того времени.

Из оценок Сталина следовал вывод о том, что одной из идейно-политических основ западноевропейской социал-демократии являлась агрессивная русофобия. Сталин напоминал о другой работе Энгельса — его письмах Бебелю 1891 года, в которых основоположник марксизма призывал поддерживать усилия Германии в будущей войне против России, заявляя: «Если Россия начнет войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были» и «Победа Германии есть, стало быть, победа революции». Письмо Сталина означало не только осуждение этой позиции Энгельса, но и решительный отказ от однозначно очернительского отношения к дореволюционному прошлому России.

Одновременно были предприняты усилия для изменения освещения отечественной истории. Из школьных программ была изъята «Русская история» М. Н. Покровского, изображавшая прошлое нашей страны как период беспросветного мрака и дикости. Спешно создавались новые школьные учебники истории СССР и новой истории, в которых рассказ о прошлом был освобожден от нигилистических оценок прошлого нашей родины. Содержание этих учебников было подвергнуто обстоятельной критике Сталиным, Ждановым и Кировым в «Замечаниях», написанных ими в начале августа 1934 года.

Эти действия Сталина и его сторонников не только объяснялись внешнеполитическими соображениями. От чрезвычайщины, в которой троцкисты находили сходство советского строя с буржуазным якобинским режимом, общество переходило в социалистическое общество без антагонистических классов. Будучи диалектиком, Сталин отмечал эти перемены и менял политический курс, отвечавший этим изменениям.

Однако усилия правительства, направленные на углубление социалистического характера советского общества и его консолидации путем пересмотра идейно-политических установок, характерных для первых лет советской власти, истолковывались многими партийными руководителями как ревизия основ коммунистической идеологии. Это благоприятствовало активизации усилий заговорщиков. Ю. Жуков подчеркивал: «К решительному сопротивлению их могло подвигнуть многое, но окончательно — вступление СССР в Лигу Наций, пошедшая полным ходом подготовка создания Восточного пакта. Иными словами, воссоздание хотя и с иными задачами, но все той же пресловутой Антанты, которая не так давно боролась с Советской республикой в годы Гражданской войны. Повлиять на радикализацию мог и отказ — перед прямой угрозой фашизма — от прежней замкнутости, своеобразного сектантства Коминтерна, первые попытки создать народные фронты, объединившие бы вчерашних заклятых врагов — коммунистов и социал-демократов. Наконец, последней каплей, переполнившей чашу терпения, могло стать и известное Енукидзе стремление Сталина изменить конституцию, исключив из нее всё, что выражало классовый характер Советского Союза, его государственной системы». (Речь шла об исключении положений, отражавших существование антагонистических классов в обществе и закреплявших неравное положение пролетариата и крестьянства.)

Возможно, что Енукидзе и его единомышленники искренне считали себя подлинными марксистами, так как давали оценки политическим и социальным оппонентам Коммунистической партии. На самом деле их подход противоречил развитию общества, что учитывал Сталин, применявший диалектический метод к анализу быстро менявшейся обстановки. Появление фашизма и особенно приход к власти Гитлера резко изменили политическую обстановку. Быстрые перемены в СССР изменили расстановку социальных и политических сил в нашей стране. Вульгарное истолкование марксизма вступало в противоречие с диалектическим марксизмом Сталина.

Но, помимо чисто теоретических разногласий, причиной сопротивления Енукидзе и его единомышленников сталинской реформе были и личные, корыстные интересы. Введение тайных выборов и отмена ограничений на право голоса для ряда категорий населения привели бы к устранению последствий Гражданской войны, ликвидации раскола общества и неравноправия в положении рабочих и крестьян. А против этого решительно выступали участники заговора.

Ягода не желал отмены чрезвычайщины, которая не ограничивала его наркомат в действиях. Партийные деятели боялись, что их бессменному с 1917 года пребыванию у власти придет конец после введения тайных и равных выборов. Против перемен во внешнеполитической ориентации СССР, в результате которой его союзниками стали бы страны Антанты, выступали многие военные руководители, которые начали свою карьеру с военных действий против сил Антанты и их ставленников.

Еще в середине 30-х годов усилились оппозиционные настроения в руководстве Красной Армии, среди которого было немало выдвиженцев Троцкого. Борьба различных группировок среди советских военачальников, которую подробно описал в своем исследовании «Сталин и заговор генералов» Сергей Минаков, первоначально представляла собой противостояние между руководством наркомата обороны во главе с К. Е. Ворошиловым и рядом лиц, во главе которых стояли М. И. Тухачевский, начальник Политического управления Красной Армии и член Оргбюро ЦК ВКП(б) Я. Б. Гамарник, командующий Украинским военным округом И. Э. Якир, командующий Белорусским военным округом И. П. Уборевич и другие. Это противостояние усиливалось, по словам Минакова, «перед лицом надвигающейся катастрофической для страны угрозы войны „на два фронта“.»

С самого начала создания антиправительственного заговора военная составляющая играла в нем всё возрастающую роль. Сергей Минаков подчеркивал: «Всем своим поведением военная элита, сложившаяся в 1931 г., обнаруживала неповиновение, оказывала давление как на внутриполитические процессы, так, в особенности, на внешнеполитические, настаивая, по существу, на изменении политического курса». Одновременно, как отмечал Минаков, военная элита «пыталась заставить Сталина и его властное окружение пойти на кардинальное изменение системы и структуры высшего руководства страной: передать один из ключевых постов — наркома обороны — своему представителю, военному профессионалу… Сложившаяся обстановка провоцировала поиск альтернативных Сталину лидеров, гальванизируя интерес политической и военной элит к бывшим „вождям“, все внимательнее присматриваясь в условиях надвигающейся войны к „вождю“ военному, „угадывая“ такового прежде всего в Тухачевском».

Впоследствии о военных заговорщиках было немало рассказано различными деятелями Третьего рейха. Это было вызвано тем, что им было известно о сотрудничестве между рейхсвером и Красной Армией, начиная со времени подписания тайного советско-германского соглашения, заключенного К. Радеком с генералом Сектой в 1923 году. Об этом, в частности, поведал один из самых информированных людей нацистской Германии личный переводчик А. Гитлера Пауль Шмидт, который писал свои книги под псевдонимом Пауль Карелл. (В своей знаменитой книге «Подъем и падение Третьего рейха» Уильям Ширер не раз восхищался информированностью Шмидта и не раз цитировал его, описывая историю гитлеровской Германии.) В своей книге «Гитлер идет на восток» Пауль Шмидт-Карелл подробно описал, как после 1933 года Тухачевский, Якир и другие постарались сохранить те связи, которые были установлены с германскими военачальниками в период действия соглашения Радека — Секта. Об этом же писал в своих воспоминаниях и знаменитый руководитель внешней разведки Германии Вальтер Шелленберг.

Как и заговор Ягоды, Тухачевский и другие вступили в сговор в начале 30-х годов, когда в стране в период обострения возникли трудности в продовольственном снабжении населения, а кое-где — голод. Однако с 1933 года положение в сельском хозяйстве и соответственно в продовольственном снабжении населения стало быстро улучшаться. Сказывались последствия механизации сельского хозяйства и использования техники в крупных коллективных и советских хозяйствах.

На состоявшемся 25–28 ноября 1934 года пленуме ЦК ВКП(б) на основе доклада В. И. Молотова было принято решение: «Отменить с 1 января 1935 года карточную систему снабжения хлебом, мукой и крупой и установить повсеместно широкую продажу хлеба и других продуктов населению из государственных и кооперативных магазинов». Одновременно было принято решение «повысить заработную плату рабочих и служащих, стипендии студентов и пенсии пенсионеров». Эта мера стала следствием производственных достижений первой пятилетки и начала второй пятилетки, начавшейся с 1933 года.

Объясняя публицисту В. Бережкову, каким образом удалось перейти от карточной системы без очередей и ажиотажной закупки продуктов, А. И. Микоян говорил: «Прежде всего… путем строжайшей экономии и одновременного наращивания производства удалось накопить большие запасы продуктов и товаров народного потребления. Сталин лично следил за этим и строго наказывал нерадивых производственников. Провели огромную работу по доставке всего этого к местам назначения, оборудовали склады и холодильники, обеспечили транспорт для развоза по магазинам, особенно в пиковый первоначальный период, когда люди еще не поверили в стабильность рынка. Заранее отремонтировали и красиво оформили магазины, мобилизовали продавцов на специальные курсы. И строго предупредили работников торговли, что за малейшее злоупотребление, сокрытие товаров и спекуляцию те ответят головой».

После долгих тягот первых лет индустриализации и коллективизации страна вступала в период предвоенного процветания, который запомнился многим советским людям обилием продовольственных продуктов и их доступностью. Описывая бытовые условия тех лет, Валентин Бережков, отнюдь не склонный к идеализации сталинского времени, признавал, что трудные годы первой пятилетки быстро сменились периодом относительного процветания, когда удовлетворялись потребности людей в основных продуктах питания. В своей книге, которую он писал в конце горбачевской перестройки, когда пустые полки наглядно демонстрировали провал политики тогдашнего руководства, В. Бережков писал: «Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935 г. появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит. В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока, поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды — все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты. А в деревнях в любом дворе в жаркий день… вам выносили кружку молока или холодной ряженки и не хотели брать деньги». Для современного читателя постсоветского времени к этому можно добавить, что все эти продукты были отечественного производства, экологически чистые и без содержания консервантов, которыми напичканы нынешние импортные продукты питания, и все они были по доступным ценам.

Переход от скудных норм питания и даже голодания в ряде областей и республик к сытой жизни свидетельствовал о том, что напряженные усилия советских людей в годы индустриализации и коллективизации принесли им реальные результаты. А это обстоятельство резко сокращало питательную почву для оппозиционных настроений и ослабляло поддержку заговорщикам, если бы они выступили против сталинского руководства. Для того чтобы доказать правоту своего сопротивления демократическим реформам внутри страны и созданию блока с бывшими участниками Антанты, заговорщикам надо было отравить атмосферу доверия и создавать обстановку всеобщего страха и подозрительности. Кроме того, в такой обстановке всегда легче всего осуществлять политические перевороты, предпринимаемые якобы во имя сохранения основ государства.

Из опыта первых лет советской власти руководители заговора помнили, что в ответ на покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 года, в стране был введен «красный террор», резко изменивший обстановку внутри страны. В обстановке «красного террора» председатель Петроградской коммуны Г. Е. Зиновьев объявил несколько тысяч жителей Петрограда заложниками. Во многих городах были расстреляны без суда и следствия «классовые враги». Известно, что, несмотря на тяжелое состояние, Ленин выражал несогласие с репрессивными мерами, принятыми в ответ на покушение на его жизнь. Совершенно очевидно, что Ленину, осознававшему отчаянное положение советской власти в 1918 году, террор был не нужен. Сталину, стремившемуся покончить с последствиями Гражданской войны и наследниками методов Гражданской войны, нарушение политической стабильности и прекращение движения страны к демократическим конституционным реформам, были также не нужны. В то же время Ягода помнил, насколько возросла роль карательных органов Советской страны и ее руководителей после 30 августа 1918 года.


Глава 7 Победители и побежденные на XVII съезде партии | Разгадка 1937 года | Глава 9 Убийство Кирова: его причины и его последствия