home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцать первая

Почему люди лгут

Достаточно посмотреть на то, что произошло после его короткого посещения Села, и ты поймешь, насколько я прав.

Каладин не хотел открывать глаза. Открыть их — значит проснуться. А если он проснется, то боль, сжигающая бок, трепавшая ноги и пульсировавшая в руках и плечах, перестанет быть ночным кошмаром. Станет реальной. И обрушится на него.

Он подавил стон и перекатился на бок. Болело все. Каждый кусочек каждой мышцы, каждый кусочек кожи. Голова гудела. Казалось, что болит каждая кость. Он хотел только одного — лежать без движения, пока не появится Газ и не стащит его за щиколотки. Это было бы легко. Разве он не заслужил сделать то, что легко, хотя бы однажды?

Но он не мог. Перестать двигаться, сдаться — все равно что умереть, а такого он не мог себе позволить. Он принял решение и должен помогать бригадникам.

Шторм тебя побери, Хав, подумал он. Ты можешь вышибить меня из койки, даже сейчас.

Каладин откинул одеяло и заставил себя встать. Дверь барака со скрипом открылась, пропуская внутрь свежий воздух.

Встав, он почувствовал себя хуже, но бригада не может ждать, когда он выздоровеет. Либо ты держишься, либо тебя раздавят. Каладин выпрямился, упираясь рукой в неестественно гладкую стену барака, созданную Преобразователем. Потом глубоко вздохнул и пересек комнату. Достаточно странно, но большинство людей уже проснулись и сидели, молча глядя на Каладина.

Они ждут, сообразил Каладин. Они хотят посмотреть, сдался ли я.

Трое раненых лежали там, где он оставил их, — у передней стены барака. Задержав дыхание, он проверил Лейтена. На удивление тот был еще жив. Дыхание неглубокое, пульс слабый, раны выглядят плохо, но он еще жив.

Вокруг раненых еще не вертелись красные спрены, но в такой грязи это только дело времени. Без антисептика он бессилен. Нужно добыть бальзамы из аптеки. Но как?

Он проверил остальных двоих. Хоббер улыбнулся. Он был круглолицый и худой, с дыркой между зубами и короткими черными волосами.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, ты спас меня.

Каладин хрюкнул, проверяя его ногу.

— Ты выздоровеешь, но еще несколько недель не сможешь ходить. Я принесу для тебя еду из столовой.

— Спасибо, — прошептал Хоббер, стискивая руку Каладина. Похоже, он действительно был очень взволнован.

Улыбка отогнала тьму, боль и раздражение растаяли. Отец описывал такие улыбки. Лирин стал хирургом не из-за таких улыбок, но ради них оставался им.

— Отдыхай, — сказал Каладин, — и держи рану в чистоте. Мы не хотим привлекать спренов горячки. И скажи мне, если увидишь хотя бы одного. Они маленькие и красные, похожие на крошечных насекомых.

Хоббер энергично кивнул, и Каладин перешел к Даббиду. Юноша выглядел так же, как и день назад — он сидел, уставившись вперед невидящим взглядом.

— Он сидел так же, когда я лег спать, сэр, — сказал Хоббер. — И, похоже, не шевелился всю ночь. У меня мороз по коже от его вида.

Каладин щелкнул пальцами перед лицом Даббида. Тот вздрогнул, поглядел на пальцы Каладина, и, когда Каладин повел рукой, его взгляд устремился за ней.

— Мне кажется, его ударили по голове, — сказал Хоббер.

— Нет, — покачал головой Каладин. — Шок после сражения. Пройдет.

Надеюсь.

— Ну, если вы так говорите, сэр. — Хоббер почесал голову.

Каладин встал и полностью открыл дверь, впустив внутрь свет. День стоял ясный, солнце только что поднялось над горизонтом. Из лагеря доносились звуки молота, кузнецы начинали работать очень рано. В стойлах трубили чуллы. Воздух, прохладный, даже холодный, как ночью. Но пахло свежестью. Весенняя погода.

Ты встал, сказал себе Каладин. Теперь ты должен действовать как всегда. Он заставил себя выйти наружу и сделал несколько растяжек, хотя тело протестовало против каждого движения. Потом проверил свою рану. Не так плохо, но может пойти заражение.

Шторм побери этого аптекаря! подумал он, набирая полный ковш воды из бригадной бочки и промывая рану.

И немедленно пожалел о злой мысли. Что должен был сделать престарелый аптекарь? Подарить ему антисептик? Уж если и ругать кого-то, то кронпринца Садеаса. Рана получена из-за Садеаса, и он же запретил хирургам давать лекарства мостовикам, рабам и слугам из низших нанов.

К тому времени, когда он закончил растяжки, некоторые бригадники вышли попить. Они собрались около бочки, выжидающе глядя на Каладина.

Нечего делать. Выпятив челюсть, Каладин подошел к складу и нашел перекладину, которую таскал вчера. Плотники еще не приколотили ее к мосту, так что Каладин поднял ее и пошел с ней к бараку. Там он начал заниматься, так же как и день назад.

На этот раз он не мог идти быстро. Большую часть времени он ходил, не торопясь. Но работал, и боль притихла. Голова прошла совсем. Ноги и плечи еще болели, глубокое истощение тоже никуда не делось, но он ни разу не споткнулся.

Занимаясь, он проходил мимо других бараков. Люди перед ними ничем не отличались от Четвертого Моста. Те же самые кожаные жилеты, все в пятнах пота, надетые на голое тело или изодранную рубашку. Главным образом иностранцы из Тайлена или Ведена: неопрятная внешность, небритые лица, испуганные глаза. Некоторые смотрели на Каладина с неприкрытой враждебностью. Наверное, боялись, что бригадиры заставят их повторять его упражнения.

Он надеялся, что кто-нибудь из Четвертого Моста присоединится к нему. В сражении они слушались его и даже помогли с ранеными. Напрасная надежда. Одни бригадники смотрели, а другие не обращали внимания. И никто не присоединился.

В конце концов появилась Сил, приземлилась на конце перекладины и стала разъезжать на ней, как королева в паланкине.

— Они говорят о тебе, — сказала она, когда он проходил мимо барака Четвертого Моста.

— Ничего удивительного, — заметил Каладин, тяжело выдохнув.

— Некоторые считают тебя сумасшедшим, — продолжала она. — Вроде того человека, который сидит и смотрит в пол. Они говорят, что напряжение от боя повредило твой ум.

— Быть может, они правы. Но я не думал об этом.

— Что такое сумасшествие? — спросила она, прижав одну ногу к груди, ее дымная юбка колыхалась вокруг бедер и исчезала в тумане.

— Когда люди думают неправильно, — ответил Каладин, радуясь разговору, который отвлекал его.

— Люди никогда не думают правильно.

— Сумасшествие хуже, чем нормальность. — Каладин улыбнулся. — Оно зависит от людей вокруг тебя. Насколько ты отличаешься от них? Тот, кто резко выделяется, считается сумасшедшим, по-моему.

— То есть это просто… твой выбор — стать таким? — спросила она.

— Да, хотя и не так активно. Но это хорошая мысль.

Какое-то время она сидела и думала.

— Каладин, — наконец сказала она, — почему люди лгут? Я понимаю, что они лгут, но не понимаю почему.

— Множество причин, — ответил Каладин, вытирая пот со лба свободной рукой, а потом поправляя перекладину.

— Это сумасшествие?

— Я бы не сказал. Все так делают.

— Тогда вы все немного сумасшедшие.

Он улыбнулся.

— Да, возможно.

— Но если все делают так, — сказала она, наклоняя голову к колену, — тогда тот, кто так не делает, сумасшедший, верно? Разве не это ты сказал раньше?

— Да, ты права. Но я не думаю, что есть человек, который никогда не лгал.

— Далинар.

— Кто?

— Дядя короля, — сказала Сил. — Все говорят, что он никогда не лгал. Даже твои бригадники иногда говорят об этом.

Точно. Терновник. Каладин слышал о нем, когда был еще мальчишкой.

— Он светлоглазый. А значит, врет.

— Но…

— Они все одинаковы, Сил. Чем благороднее они снаружи, тем больше испорчены изнутри. Это все притворство.

Он замолчал, удивляясь силе собственной горечи.

Шторм тебя побери, Амарам. Ты сделал меня таким.

Он слишком часто горел, чтобы доверять пламени.

— Не думаю, что люди всегда были такие, — сказала она рассеянно, на ее лице появилось отсутствующее выражение. — Я…

Каладин ждал продолжения, но не дождался. Он опять прошел мимо Четвертого Моста; многие из его людей расслабились, прислонившись стеной к стене барака, — они ждали, когда полуденная тень накроет их. Редко кто сидел внутри. Сидеть внутри весь день слишком печально, даже мостовику.

— Сил, — наконец не выдержал он. — Ты хотела что-то сказать?

— Кажется, я слышала, как люди говорили о временах, когда не было лжи.

— Рассказывают истории, — сказал Каладин, — о временах Герольдов, когда люди были связаны честью. Но ты всегда найдешь бардов, рассказывающих истории о лучших временах. Вот, посмотри. Человек присоединяется к новому взводу солдат, и что говорят ему в первую очередь? О том, каким замечательным был старый взвод! Мы помним плохие времена и хорошие, забывая, что по большей части времена ни плохие, ни хорошие. Просто времена.

Он перешел на медленный бег. Солнце уже поднялось достаточно высоко, но он хотел двигаться.

— Истории, — продолжал он в промежутках между выдохами, — доказывают это. Что произошло с Герольдами? Они бросили нас. Что произошло с Сияющими Рыцарями? Они потускнели и лишились блеска. Что произошло с Эпохой Королевств? Все королевства пали, когда церковь попыталась захватить власть. Ты не можешь доверять никому, имеющему власть, Сил.

— И что вы тогда сделали? Стали жить без предводителей?

— Нет. Отдали власть светлоглазым и дали ей испортить их. Надо держаться от них как можно дальше, — сказал Каладин и почувствовал пустоту своих слов. Чем ему помогло то, что он держался подальше от светлоглазых? Все равно он жил в грязном болоте, созданном их заговорами, интригами и жадностью.

Сил замолчала, он еще раз пробежался и решил остановиться. Он не мог позволить себе перенапрячься. Он вернул перекладину на место. Плотники почесали головы, но возражать не стали. Подходя к бригаде, он заметил, что маленькая группа — в том числе Камень и Тефт — о чем-то яростно спорит, поглядывая на Каладина.

— Знаешь, — сказал он Сил, — похоже, разговоры с тобой укрепляют мою репутацию сумасшедшего.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы они перестали интересоваться, — сказала Сил, зависнув над его плечом. Она положила руки на бедра и села в воздухе, очевидно довольная собой.

Каладин не успел еще добраться до барака, как заметил Газа, торопящегося к нему.

— Ты! — крикнул Газ, тыча пальцем в сторону Каладина. — Стоять!

Каладин остановился, скрестив руки на груди.

— У меня есть для тебя новость, — сказал Газ, прищурив здоровый глаз. — Светлорд Ламарил узнал, что ты притащил раненых.

— От кого?

— Отец Штормов, парень! — сказал Газ. — Ты что, думаешь, люди не умеют говорить? Неужели ты действительно собирался спрятать этих троих между нами всеми?

Каладин глубоко вздохнул, потом сдался. Газ прав.

— Да. Ну и что? Мы не замедлили продвижение армии.

— Светлорд Ламарил не пришел в восторг от мысли, что он должен кормить и платить мостовикам, которые не могут работать, — ответил Газ. — Он предложил кронпринцу Садеасу привязать тебя.

Каладин почувствовал, как по телу пробежал озноб. Его собирались привязать снаружи во время сверхшторма, отдав на суд Отца Штормов. То есть на смерть.

— И?

— Светлорд Садеас не разрешил ему, — сказал Газ.

Что? Неужели он несправедлив по отношению к Садеасу? Нет, не может быть. Это опять какое-то притворство.

— Светлорд Садеас, — мрачно сказал Газ, — сказал, чтобы Ламарил разрешил тебе лечить твоих людей, но запретил кормить их и платить им, пока они не смогут работать. Сказал, что это покажет, почему он вынужден бросать раненых мостовиков.

— Крэмлинг, — пробормотал Каладин.

Газ побледнел.

— Тише. Ты говоришь о самом кронпринце, парень! — Он оглянулся, не слышит ли их кто-нибудь.

— Он пытается сделать из моих людей пример. Он хочет, чтобы остальные мостовики видели, как раненые голодают и умирают. Похоже, он хочет, чтобы думали, будто он проявляет милосердие, бросая раненых.

— Ну, может, он и прав.

— Это бессердечно, — сказал Каладин. — Раненых солдат он привозит обратно. А мостовиков оставляет, и только потому, что дешевле купить новых рабов, чем заботиться о раненых.

Газ ничего не сказал.

— Спасибо, что принес новости.

— Новости? — взорвался Газ. — Я принес тебе приказы, лордишка. Не пытайся взять дополнительную еду из столовой; все равно тебе не дадут.

И он удалился, что-то бормоча.

Каладин пошел к бараку.

Отец Штормов! Как же ему накормить трех людей?

Он может разделить с ними свою собственную порцию, но никто не даст ему добавку. Трудно накормить даже одного человека, помимо него. А разделить еду между четырьмя означает только одно: раненые будут слишком слабыми, чтобы выздороветь, а он будет слишком слаб, чтобы нести мост. И ему нужен антисептик. Спрены горячки и болезни убьют больше людей, чем любые враги.

Каладин подошел к людям, расположившимся около барака. Одни лежали и уныло глядели в небо, другие сидели и уныло глядели в землю, а третьи стояли и уныло глядели вдаль. Сегодня Четвертый Мост не дежурил, и у них не будет работы по лагерю, пока не прозвонит третий колокол.

— Газ сказал, что наши раненые не получат еду и зарплату, пока не смогут работать, — сказал Каладин собравшимся людям.

Некоторые — Сигзил, Пит, Кулф — кивнули, как если бы не ожидали ничего другого.

— Кронпринц Садеас хочет сделать из нас пример, — продолжал Каладин. — Он хочет доказать, что нечего лечить раненых мостовиков, и собирается заставить Хоббера, Лейтена и Даббида умереть, медленной мучительной смертью. — Он глубоко вздохнул. — Я предлагаю объединить наши деньги и купить лекарства для наших раненых. Мы сможем сохранить их живыми, если несколько человек поделятся с ними едой. Нам нужно около двух дюжин чистмарок для лекарств и других запасов. Кто может поделиться с ними?

Люди уставились на него, а Моаш засмеялся. Другие присоединились к нему. Потом все пренебрежительно махнули руками и ушли, оставив Каладина с протянутой рукой.

— Следующий раз это будешь ты, — крикнул он. — Что ты сделаешь, если тебе потребуется помощь?

— Умру, — ответил Моаш, не оборачиваясь. — И там, на поле, а не здесь, через неделю мучений.

Каладин опустил руку, вздохнул, повернулся и почти побежал к Камню. Крепкий высоченный рогоед стоял со сложенными на груди руками, как светло-коричневая статуя. Каладин с надеждой взглянул на него.

— Нет ни одной сферы, — проворчал Камень. — Потратил.

Каладин вздохнул.

— Теперь не имеет значения. Двое не смогут купить ни одного лекарства.

— Я могу дать немного еды, — буркнул Камень.

Каладин, удивленный, опять посмотрел на него.

— Но только для этого, со стрелой в ноге, — сказал Камень.

— Хоббера?

— Как бы его ни звали, — ответил Камень. — Он выглядит так, что может выздороветь. А другой умрет. Точно. И мне не жалко парня, который сидит и ничего не делает. Но для другого ты можешь взять мою еду. Часть.

Каладин улыбнулся и крепко сжал руку великана.

— Спасибо.

Камень пожал плечами.

— Ты занял мое место. Иначе я бы уже был покойником.

Каладин ухмыльнулся.

— Но я же не умер, Камень. И ты бы остался цел.

Камень только покачал головой.

— Я бы точно умер. В тебе что-то странное. Все видят, но никто не хочет говорить об этом. Я оглядел мост в том месте, где ты стоял. Стрелы били вокруг тебя — рядом с головой, руками, но только не в тебя.

— Удача.

— Такой штуки нет. — Камень посмотрел на плечо Каладина. — И еще за тобой постоянно летает махав'лики.

Огромный рогоед почтительно наклонил голову в сторону Сил, потом коснулся ладонью плечей и лба.

Каладин вздрогнул.

— Ты видишь ее? — Он посмотрел на Сил. Она показывалась только тем, кому хотела, — обычно только Каладину.

Сил удивилась больше его. Нет, она не показывалась Камню.

— Я — алайи'ику, — сказал Камень, пожимая плечами.

— Что означает…

Камень засопел.

— Ох уж эти опьяненные воздухом низинники! Вы знаете хоть что-нибудь правильное? В любом случае ты — особенный. Вчера Четвертый Мост потерял всего восьмерых, считая троих раненых.

— Знаю, — сказал Каладин. — И я не сдержал свое слово. Я сказал, что мы больше не потеряем ни одного.

Камень фыркнул.

— Мы мостовики. Мы умираем. Так устроен этот мир. Ты мог бы пообещать, что одна луна поймает другую! — Огромный человек повернулся и показал на один из бараков. — Все мосты, которые бежали вчера, потеряли много людей. Пятеро вообще упали. Каждый из них потерял по двадцать человек, и обратно их несли с помощью солдат. Второй Мост потерял одиннадцать, а ведь по нему специально не стреляли.

Он опять повернулся к Каладину.

— Четвертый Мост потерял восьмерых. Восьмерых, а это был один из самых худших забегов в сезоне. И, возможно, ты спас двоих из них. Четвертый потерял меньше всего из тех мостов, по которым специально стреляли. Четвертый Мост никогда не терял так мало людей. Все знают, как бывало всегда.

— Удача…

Камень наставил на него толстый палец:

— Опьяненный воздухом низинник.

Просто повезло. Но да, Каладин воспринял это как хороший знак, немного счастья. Но не нужно спорить с тем, кто — наконец! — начал слушать его.

Но одного человека недостаточно. Даже если он и Камень отдадут по полпорции, один из раненых умрет. Нужны сферы. Отчаянно нужны. Но он раб и не имеет права зарабатывать деньги, почти любым способом. Если бы он мог что-нибудь продать… Но у него нет ничего. Он…

Внезапно его осенило.

— Пошли, — сказал он, выходя из барака. Заинтересованный Камень пошел за ним. Каладин пробежался по складу леса и нашел Газа, говорившего с бригадиром Третьего Моста прямо перед бараком. Газ, как всегда в последнее время, побледнел, увидев приближающегося Каладина, и попытался ускользнуть.

— Газ, подожди, — крикнул Каладин, вытягивая руку. — У меня есть для тебя предложение.

Сержант застыл на месте. Бригадир Третьего неприязненно посмотрел на Каладина. Однако теперь Каладин понял, почему на него так смотрят. Их озадачило то, что Четвертый Мост потерял в бою так мало людей. Предполагалось, что Четвертый Мост — невезучий. Любому человеку нужен кто-то, на кого он может глядеть свысока — и бригадников других мостов слегка утешало то, что они не в Четвертом. Каладин растоптал их утешение.

Темнобородый бригадир Третьего ретировался в барак, оставив Каладина и Камня наедине с Газом.

— И что ты хочешь предложить мне на этот раз? — спросил Газ. — Опять тусклую сферу?

— Нет, — ответил Каладин. Сейчас надо было обработать его очень аккуратно. — У меня не осталось сфер. Но так больше продолжаться не может: ты избегаешь меня, другие бригады ненавидят.

— Не понимаю, что я могу сделать.

— Я тебе скажу что. — Каладин сделал вид, что его вдруг осенило. — Кто-нибудь сегодня собирает камни?

— Да, — сказал Газ, указывая через плечо. — Третий Мост. Минуту назад Бассик пытался убедить меня, что его люди очень ослабли и не могут работать. Забери меня шторм, но я верю ему. Вчера он потерял две трети людей, и именно меня съедят с потрохами, если они не соберут достаточно камней и не выполнят план.

Каладин понимающе кивнул. Сборка камней считалась одним из самых худших рабочих нарядов; нужно было идти вдоль периметра лагеря и наполнять фургоны большими камнями. Преобразователи кормили армию, превращая камни в зерно, и — по им одним известным причинам — предпочитали для этого большие камни. И люди собирали. Очень утомительная бездумная работа. Идеально подходящая для мостовиков.

— Почему бы тебе не послать другую бригаду? — спросил Каладин.

— Ба, — сказал Газ. — Ты же знаешь, что начнется. Меня обвинят, что у меня есть любимчики, и жалобный вопль до небес не кончится никогда.

— Никто не будет жаловаться, если ты пошлешь Четвертый Мост.

Газ сузил единственный глаз и недоверчиво посмотрел на него.

— Не думаю, что ты отплатишь добром, если к тебе отнестись по-другому.

— Отплачу, — скривившись, сказал Каладин. — Хотя бы один раз. Смотри, Газ, я не хочу все время воевать с тобой.

Газ заколебался.

— Твои люди очень рассердятся. Я не хочу, чтобы они считали виноватым меня.

— Я скажу им, что это моя идея.

— Хорошо, убедил. Третий колокол, встречаемся у западных ворот. А Третий Мост будет чистить горшки.

Он быстро ушел, как если бы боялся, что Каладин передумает.

Камень, стоявший рядом с Каладином, поглядел вслед Газу.

— Маленький человек прав. Люди действительно возненавидят тебя. Они ожидали легкий день.

— Они это преодолеют.

— Но что изменится от тяжелой работы? Неужели правда — ты сошел с ума?

— Может быть. Но мое безумие выведет нас за стену лагеря.

— И?..

— И это означает все, — сказал Каладин, глядя на барак. — Это означает жизнь и смерть. Но нам нужна помощь.

— Еще одной бригады?

— Нет. Я хотел сказать, нам — тебе и мне — нужна помощь. По меньшей мере еще один человек.

Он оглядел склад и заметил человека, сидевшего в тени Четвертого Моста. Тефт. Седой мостовик был одним из тех, кто не смеялся над Каладином, а вчера помог Камню нести Лейтена.

Каладин глубоко вздохнул и пошел к нему, Камень за ним. Сил спрыгнула с плеча и носилась в воздухе, танцуя во внезапном порыве ветра. Тефт посмотрел вверх, заметив, что Каладин и Камень идут к нему. Он принес с собой завтрак и ел его, один; из миски высовывался кусок лепешки.

Борода Тефта была запачкана подливой, и он какое-то время подозрительно рассматривал Каладина, прежде чем вытереть рот рукавом.

— Я люблю мою еду, сынок, — сказал он. — И ее едва хватает на одного. Но не на двоих.

Каладин присел перед ним на корточки. Камень облокотился о стену и сложил руки.

— Ты мне нужен, Тефт, — сказал Каладин.

— Я же сказал…

— Не твоя еда. Ты. Твоя верность. Твое доверие.

Мужчина постарше продолжал есть. На его лбу не было отметки раба, как и на лбу Камня. Каладин не знал, как они попали сюда. Но он знал, что эти двое помогли ему, остальные — нет. Они не полностью сломлены.

— Тефт… — начал Каладин.

— Я уже верил в своей жизни, — сказал Тефт. — Слишком много. И всегда это кончалось одинаково.

— Твое доверие обманывали? — мягко спросил Каладин.

Тефт фыркнул.

— Нет, шторм меня побери. Я предавал. Ты не можешь положиться на меня, сынок. Я принадлежу мосту, я — мостовик.

— Вчера я положился на тебя и не ошибся.

— Случай.

— Мне судить, — сказал Каладин. — Тефт, мы все сломлены, так или иначе. Других мостовиков не бывает. Я тоже потерпел поражение в жизни. Мой брат умер из-за меня.

— Тогда почему ты суетишься?

— Или так, или сдаться и умереть.

— А если смерть лучше?

Суть дела. Вот почему мостовиков не волновало, помогает ли он раненым или нет.

— Смерть не лучше, — сказал Каладин, глядя Тефту в глаза. — Так легко говорить сейчас. Но когда ты стоишь на краю и смотришь вниз, в бездонную темную яму, ты передумаешь. Как сделал Хоббер. Как сделал я. — Он заколебался, увидев что-то в глазах мужчины. — Мне кажется, ты уже смотрел.

— Да, — тихо сказал Тефт. — Да, смотрел.

— Итак, ты с нами? — спросил Камень, приседая на корточки перед Тефтом.

Нами? подумал Каладин, слабо улыбнувшись.

Тефт посмотрел между ними, думая.

— А я сохраню свою еду?

— Да, — сказал Каладин.

Тефт пожал плечами.

— Ладно, идет. Все равно это легче, чем сидеть здесь и играть в гляделки.

Каладин протянул ему руку. Тефт поколебался, но потом пожал ее.

Камень тоже протянул ему руку.

— Камень.

Тефт поглядел на него, закончил трясти руку Каладина и взял Камня.

— Тефт.

Отец Штормов, подумал Каладин. Я и забыл, что большинство из них не знают имен друг друга.

— Что это за имя — Камень? — спросил Тефт, высвобождая руку.

— Очень глупое, — сказал Камень с безразличным лицом. — Но по меньшей мере хоть что-то значит. А твое имя значит что-нибудь?

— Похоже, нет, — сказал Тефт, потирая бородатый подбородок.

— Камень не мое настоящее имя, — признался рогоед. — Но низинники его могут произнести.

— А твое настоящее имя?

— Нет, никто из вас не сможет.

Тефт поднял бровь.

— Нумухукумакиаки'айалунатор, — сказал Камень.

Тефт заколебался, потом улыбнулся.

— Ну, похоже, лучше остановиться на Камне.

Камень засмеялся, расслабляясь.

— У нашего бригадира есть план. Что-то славное и отчаянное. Он собирается провести время после полудня, таская на солнце камешки.

Каладин улыбнулся и поклонился.

— Не только камешки. Нам надо собрать растения, определенного вида. Это тростник, и он растет маленькими группами за лагерем…


* * * | Обреченное королевство | Глава двадцать вторая Мнения, руки или сферы?