home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Арест снайперов

Время «Ч» минус 2 суток

Не мог спать, и Старый ворочался от возбуждения. Как пацаном перед выездом в грибные места. Как после драки. Мучает близость завтра и его ненаступаемость. Кажется, сон — миг, закрыл глаза, открыл — утро. Выходит, до все решающего дня осталось моргнуть. Так близко, что горячо. Но это отсюда, с вечера. Когда просыпаешься, уже не чуется, что вчера — миг назад. Просыпаешься другим — ощутимо прожившим сонное время. Тело помнит. Похоже, двоится дума о смерти. Если воскресенье есть — умирающего от него отделяет один последний вздох. Но с какой же тяжестью суждено отделиться от земной приснившейся жизни, если даже одна сонная ночь так тягостна? Не думать о завтра, так скорей.

Мешались обрывками хворь, московские стены, напряг побега; суть — бежать легко, явной силой они не остановят, если успеем тронуться; после бабы простуженная мокрая пустота, грязные ноги, собирал яблоки; уедем, улыбаться; завтра они подожгут — способный подонок, дорожки через улицу — и я б так сделал и еще добавил дорожки запахов; как же нас крутанули! Не посплю — откуда силы?

После бабы ноги склеились, слизь, отмыть. Как там друг наш с плугом? Вдоль дороги им незаметно. С машины, если не знать, не видно. Даже стоя заметишь не вдруг. Повалят густо лишь в первые часы. К утру растянутся. В городе первое впечатление не от числа — от непрерывности. Закон: где шли первые — пройдут до последней, хоть лопатой бей. Переселение не сворачивает, оно затапливает преграды. Куда нам до мальчика. Мать честная, сколько ж ловил?! С каждого подвала! Где-то держать. Кормить! Есть, есть тонкости, чем перед выпуском кормить — он не знает. Нет температуры — добро. Больно эта медсестра колет. Если ухудшение — то ведь не такое, чтоб я слег. Не поймешь время.

— Выспался? А кто ж тогда храпел?

Укололи — уезжаем! Укол последний. Пропахана земля у мясокомбината. Традцать семь и три. Надо было спать в шапке. Я напился — вкусная вода. Празднично смотрел на часы — они за нас.

Ни разу не кашлянул — и дышу свободней! Беленькая беременная с мочалкой и полотенцем. Жаль, не скажешь ей: хочешь выпить? Она приостановилась:

— Хочешь выпить? Заходи после ужина.

Вдоль стены поплелся за ней. Игрались дверью душевой: пусти, и я; а если кто придет? да спят все; а вдруг? Все спали, я дал знак, Старый перенес в уборную мешок с вещами и затолкал под шкаф. Лестница — рукой подать. Запоры на окнах уже ходили свободно. Я обхватил раковину.

— Ты что?

— Резко нагнулся. Замельтешило.

— Иди ляжь.

Уже нет? Браться за мыло — нет? Умоюсь, нельзя отступаться сразу же. Вытянул из стакана зубную щетку и с первого раза состыковал ее с пастой — выложил белую веревочку на мертвую щетину. Мы еще дойдем и до мыла. Ткнул щеткой в рот — изнанку губ противно ожгло, неживой вкус наступил на язык, полетела щетка, заструилась из тюбика паста, я к стене и — вырвало.

Как стал к стене, так и некуда отступить — на штаны. День начинался-то хорошим. Слабость, свет убавился, губы дергались, по нутру сквозила пахнущая чужим боль — набежали из коридора, толкаются. Больше нечем — давлюсь слюной, свожу губы — ползут безобразно. Старый подтирает, лазит вокруг, отбрасывает чужие руки: сам я, сам — вдруг кто-то увидит наш мешок! — ведите его, погодите, смочил руку и смазал мне лицо тепловатой, щекотной водой — вот мои ноги, задергалось, сжало, полезло толсто со рта, и обжала неплотная густая вата ожидания — что-то, вот-вот, я спекся. Зимним ветром дохнул нашатырный спирт — я уворачивался.

— Тридцать семь и восемь.

Я прошептал без губ: минуло полчаса. Голос рядом продолжал: ну что, диета, язык! — язык обложен, мд-а, таблетки будет — раньше случалось? Пили небось? Желудок промыть, или подождем? Температура, что температура — это, может, и не связано. Свиридов тряс у окна черной фотобумагой — там легкие, как два батона хлеба белого. Есть уплотнение. Может, он воспаление на ногах переходил. Кровь брали? Лаборатория опечатана. Дурдом! Ну, Старый, ждешь, когда все уйдут, они ж не знают про нас, позови ее. Он — как не расслышал. Когда был последний стул? Цвет обычный? Никогда внимания не обращаете? Что ели? А кто с ним ходил? Допросите в изоляторе Шестакова: что ели? Опять судороги, тазик! Что, тазик трудно догадаться принести?! Поменяйте подушку, что он на мокром? Что он вам показывает? Старый, ты ж понял.

Старый сдержанно в общей тишине:

— Что, брат, болит? Желудок? Не беда, отравление, отлежишься, в легких ничего нет. — Отвлекал их вздором.

— Надо ее.

— Что он просит? Что он просит? — раскудахтался Свиридов. — А ну — тихо! Что он вам сказал?

Старый раздраженно мазнул ладонью по лбу и с покорно-бешеным участием переспросил:

— Что? Что?

— Ты знаешь. Как мне без нее. Зачем она умерла?

— Без ка-кого? — уточнил Свиридов, жадно задышав.

— Это он… так. — Старый в один глоток усмехнулся и поморщился, и сжал мое плечо, глядя под ноги — седая голова. — Довольно! Зачем столько народа?! Дайте ему отлежаться!

— Лишние уходят! Ирина Борисовна, в палату постоянный пост, вызовите еще медсестру — семь секунд! Даю машину.

— Не нужно пост, — вздыбился Старый. — Я сам. Что потребуется, подам. Дайте нам покоя.

Свиридов носился:

— Вы сами не рвете? Он опять! Придется промывать. Я, конечно, могу позвонить, но неудобно! Ей небось после свадьбы не до тебя. Всем молчать! Она?

— Хотя бы.

— Она. Видишь, чего ему захотелось. Всего не могу! Вдруг дома нет.

Старый запечатал ладонями глаза. Мы слушали.

— Говорит шестой. Майора Губина домашний. Ктой-то? Здравия желаю, Елена Федоровна. Точно. Есть такое дело — Свиридов. А Виктор? Понял. Ночью поджиг. А я вообще-то до вашей дочери. Нет Ольги? Да. А когда? Это дело такое…

Старый зашептал скороговорно:

— Ну что, что, что ты сразу духом пал? Скажи, не нужно! Еще ведь подсадят медсестру! Долежи до машины. Господи, с чего ты взял, что все?!

— Никак нет, Елена Федоровна, ничо военного, все московские мои подопечные. Рвет одного. Поноса нет. Просит Ольгу. Что могу? Они разве понимают? Им кажется, раз из Москвы… До шести побуду и — в штаб. Извиняюсь. Мужики, нету ее. Зуб лечит. Да и кто ты ей, чтоб: ходи сюда! Сиделку привезли?

— Свиридов. Позвони, где она лечит зубы.

— Хватит! — рубанул Старый. — Поговорим без дураков!

— Мне уйти? — обиделся Свиридов.

— Пока вы здесь, он будет просить. Такое состояние, отлежится — придет в себя, я ведь тоже немного понимаю. Не сажайте сюда никого!

Занесли стол, сиделка-старушка записывала, расспрашивала, расчертила тетрадь, читала газету, зевала, уснула.

Я поднимал голову, чтоб проверить: могу? время легконого, я чуял сон, только не осиливал уснуть, лоб холодный, нутро не болело — пекло, я проглатывал воздух, воду принесли холодней, нет кашля — печет не меньше — так и должно, когда проходит? Тридцать восемь и две. Старый на часы:

— Половина двенадцатого. Еще ничего страшного.

— Сходи за ней.

— С чего ты взял, дурак?! Хватит пить, понимай: вода не утолит, начнут действовать таблетки, а-а, доктор, входите.

Ладони утопали в животе, о чем вам особенно неприятно вспоминать, я не могу, что неприятно вспоминать, врач не знал:

— Что же это…

— Обыкновенное пищевое отравление, — цедил Старый.

— Что же предложить?

— Самое простое: два пальца в рот. Или прочистить желудок: вода с содой. Или с марганцовкой.

— Давайте, тогда пускай он действительно, что ли, два пальца в рот. Или с марганцовкой. Я еще подойду к шести.

— Не беспокойтесь. Я рядом, развитие у него обнадеживающее, утром проснулся зеленей. Зайдите утром.

Попроси ее — ты меня пугаешь, ясно скажи: все, я сошел с ума, решил оставаться, и я успокоюсь. Да кто там? Опять Свиридов:

— Мужики, нашел ее по телефонам, просил, расписал, но сегодня не может. Завтра! И то — благодаря мне. Завтра до обеда. Или к вечеру.

— Товарищ прапорщик, можно мне с ней переговорить? — И Старый ушел к телефонам.

Сиделка проснулась: как?

— Уйдите. Вы мешаете. Отсюда. На хрен. Мне противно. Свали.

Она перенесла стул в угол. Я бесполезно матерился: глухая.

Старый: нет, не может сегодня. И не хочет. Хватит. В обед выпей чай, съешь сухарь — силы нужны. Болит? Ну, слабость, понятно. Раньше времени не думай.

Еще раз Свиридов:

— На завтра. Но ее сегодня повезут куда-то на процедуры, где-то рядом, — вдруг сегодня забежит? Но не настраивайся.

Метет. Всполошился: как метет? — как же дорога? Нет, просто с крыши подуло, хорошо б до обеда поспать; пойди, попроси ее лично, не откажет. Нет. Позови Свиридова. Зачем? Попрошу машину ехать к ней. Ты успокоишься? Спокойно. Мы собирались вырваться. Ты даже хотел больше, чем я, верно? Сейчас хочешь? Если ты сходишь к ней, да. Ты мне ставишь условия? Надо тебе! Срочно в Москву! В больницу! Глядеть кишки!

Нет. Нет, ничего не надо, сидите, это у нас так, рабочие вопросы. Воспоминания детства! Я лучше знаю, что ему сейчас лучше, ага, ага. Вот и сидите.

Прости, ты не виноват. Но что я ей скажу? Зачем она тебе?! Нам всего-то четверть часа, и нас нету, и все вот это останется здесь. Распахали, мы запустили ход. Утром вышли — три километра в сутки — они завтра придут! Поймут же, кто, нас же и заставят останавливать! Они не знают, что не остановишь. Уходим сегодня, все!.

— Скажи: хочу еще раз увидеть.

— Мы сегодня не едем? Не едем? А когда едем? Завтра едем? Вообще — едем?

Чтобы не ждать, я придумал уснуть, Старый отправился, раздельно и неумело матерясь. Я очнулся среди работы. Нежданно вывалился из нее и оказался лежащим в полусонной постели — что делал? Старый держит за руки — выпустил и промокнул губы мои влажной тряпицей, я хватал ее губами — пить — отнял; в комнате новая пустота и холод, вбежала со шваброй сестра — моет у кровати, испуганно поднимая взгляд. Так опять?

— Да-a, и что-то по типу судорог, — подтвердил Старый. — А сейчас тошнит? Дай-ка. Тридцать восемь и шесть. Ого.

Что в комнате нового? В каждом ухе свои звуки — посреди головы они бумажно терлись. Поиграл челюстями: не трещит в ушах? не заложило? Поднял часы к левому уху. К правому. Одинаково слышно. Без пяти пять. Старый тепло одет, с улицы. Я вспомнил.

— Нет. Я ее не нашел. Дома нет. Никто не знает. Только завтра. — И громче: — Пей чай горячий. — На кровати появился мой бушлат, шапка, теплые носки. — Дует. Ты оденься. На улице так тихо. Готовятся поджигать. У подъездов коробки с крысами, банки, керосин, ветошь, из проволоки крутят что-то вроде факелов. Подвалы настежь. Через проспект бревна, это им кажется — дорожка мусора. Баррикады! Хэх, так пусто… Хоть пьяного увидеть, или чтоб выматерил кто. Надевай вторые носки! Знаешь… — Старый поджидал ухода сиделки — тоскливый, куксился. — Может, прямо скажу им, что подыхаешь, пусть выпустят одного, лечиться. Мы выдумываем про них ужасы, если по-людски обратиться — отпустят?

— Нет. У меня же нет ничего страшного.

Вернувшаяся сиделка вытерла руки, значительно оглядела нас и уселась.

— Тогда одевайся.

Поедем. Упростилось. Чуя себя заново, я без помощи сел, натянул бушлат, взял шапку; спросить воды? Старый сходил осмотрел коридор и успокаивающе кивнул. Проверил тумбочки: ничего нужного? И — на подоконник. За ним в млечно-мутном воздухе едва виднелись очертания домов. А приехали летом.

Я пробовал, как держусь на ногах. В коридоре санитарки и беременные обсели телевизор, на лежаке поперек выхода на лестницу спал Заборов, спрятав голову под бушлат, рядом на корточках — солдат. Уборщица гнала щеткой бумажки в сторону уборной. Если задержится там?

— Как чувствуешь? Не пей.

— Так, глаза слипаются, вроде жар, а голова — обычно.

— А живот?

— Меньше. — Пекло глуше, но внутри пухло холодное, резиновое мясо, все давя. Успеем.

Как ни настраивались — дрогнули, когда засигналила машина. Старый выглянул и необычно медленно проговорил:

— Что там у нас? Молоко привезли. Сядь, чего ты?

Все, обнял жар и защипало, заныло — от затылка к ступням, тяжело взлетал из нутра воздух, я сорвался на кашель, не спуская со Старого глаз, вцепившись в шапку, не забыть, чтоб там, где мы будем, не простывать.

Старый высунулся в коридор, скоро вернулся, у него появилась одышка, жадно смотрел в окно — Старый ждал, дождался и близко подошел к сонно нахохлившейся сиделке.

— Так и будете сутки? Ночь впереди. Ваша помощь понадобится главным образом ночью, когда я, как вы понимаете, сплю. Сейчас мы бы и без вас бы. — Перервалось дыхание, сиделка его не понимала, но приподнялась.


Автомобиль «Молоко» развернулся и пятился к подвальному окну — от крыльца к нему семенили буфетчицы. На дороге, до самых ворот, — ни души, один часовой прихлопывал лопатой сугробы.

— Пойдите отдохнуть. Набраться сил.

— При-ивыкла я. Сорок лет уже! Да ладно ва-ам. — Она оставалась стоять.

Автомобиль вдруг замедлил, повело на льду — забуксовал. Он не встанет под лестницу.

— Вы так еще порядочные, — прыскала старуха, благодарно шлепала Старого в плечо. — У нас такие — веревкой вяжем.

Водитель — в тулупе, собачья шапка — смотрел под задние колеса: лед. Все. Буфетчицы закричали ему: далеко вон таскать — еще попробуй! Ругань. А если это не тот водитель, если он не уходит в подвал, если он сегодня не уйдет — чем пригрозим? Завел. Старый бессильно усмехнулся сиделке и вышел.

— А вам и совсем не надо у окна. Ишь молчит. Пойду жаловаться вашим.

Враскачку, взяв левее, автомобиль дотянул, дополз, додрожал — теперь лестница обрывалась над кабиной. Я вернулся в кровать, показал старухе: утихни, ничего нет, она куталась, засквозило — Старый открыл в уборной окно.

И вернулся бегом, уставился на улицу — глаза блестели, наверное, коридор спокоен, спят; сипло погромыхивали железные ящики — разгружают. Разгружают. Старый загляделся, как на реку, его медленные пальцы наконец-то поползли по подоконнику, показывая: водитель уходит, уходит медленно.

— Я вас попрошу, принесите клизму.

Сиделка отправилась. Старый считал:

— Осталось… шесть ящиков — пошли!

Коридор оказался новым — телевизор погас, остался брошенным кружок стульев и скамеечки в два крыла. Еще стул у поста старшей медсестры — яркая лампа, свет бил. Пустой лежак, где спал Заборов. К стене прислонилась швабра, под нею — с половой тряпкой ведро. Над выходом зияло багровое дежурное освещение.

Из растворенного окна уборной несло зимой, и дверь в палату захлопнулась — мы оказались в тени. Громыхали проволочные, суставчатые ящики, казалось, рядом, последние звуки, остается тишина снега, лестница, страх — тяжело отъехала зачерненная тенью дверь: из буфета вперевалку вышла сиделка, слепо глянула на нас:

— Гдей-то вы? Как полдник — все за сметаной. — Подергала процедурную. — Иду на первый этаж. Дотерпишь?

Мучительно долго шаркала — трогая двери, поправляя стулья, звякнул местный телефон — подняла и не расслышала. Вдруг я понял: тихо — они разгрузились, уже Старый манил меня.

— Стоят пока две. Запирают подвал. Говорят. Я — на лестницу, ты подашь мешок. Уходят! Сейчас, до угла. Пошел! — С воем-треском до упора размахнулось окно, Старый поймал лестницу, переставил ногу — вот снаружи весь, глянул вниз, захрипел:

— Мешок! Ну! Что ты слушаешь?! Ну!

— Пришли.

— Кто-о?!

В коридоре — каблуки запинались в поиске, я Старому — назад, все, потом, он кричал и вздрагивал на лестнице, лестница тряслась.

Я вышатнулся на вид.

— Мы тут. Здравствуйте.

— A-а, где они, оторвали от важных дел. Где здесь свет-то?

Осветилось, Свиридов обнимал, ковырял пальцем под ребро: а? угодил? Показывал бровями: тяжело, но привел! Видите, до уборной сам гуляет, а утром хоронить собирались, что значит: вы пришли, во-от; рядом еще переминалась мать ее в очках и неприязненно торопилась, вся росла: руки какие-то большие, будто накачивают. Невеста оказалась за спинами у всех — лицо выбеленное, черные глазастые, губастые дыры — она отворачивалась, волосы переливались в моих глазах, мелькали — волнуется? блин! — рявкнул Старый и, — о господи, — опустился на лежак, забивая слова-гвозди: все! все! Итак? Ну, итак? — мать торопилась и она, им надо: зуб удалили так неудачно — загноилась десна, да, вот такие врачи. Во-от такая дуля напухла, тронули — гной струей! Все — в гное! Дряни вылезло — чуть ли не кусок спички вылез, выдавливали-выдавливали, стакан, наверное, ватой заткнули — полон рот ваты. Немного расступились, и меж нами оставались только шаги — она едва поклонилась: здра… — я мелко кивал, тряс, — сиделка бросила на колени Старому клизму со змеиной трубкой, желтый наконечник; вазелин нести? Что молчите? — справились уже? Нести? Да-а, — провыл Старый, — да. Да! — и прочь, смотреть за улицей. У вас… процедуры, тогда мы пойдем? А то уже время. До свиданья? Она спрашивала, чуть приблизясь, — рукой не достану. До свиданья. Выздоравливайте. А-а-ам, запел Свиридов, так э-м-м, ведь д-д-для чего-то, вроде что-то…

Хотели? Да, хотел. Я: можно вас — одну минуту? Сюда. Стойте, куда это сюда? Елена Федоровна, да это их палата, да ничего страшного — пусть. А мы тут раскопки обсудим. У нее температура, еле жива! Побыстрей, слышишь, Ольга? А она поколебалась, тварь, она непритворно раздумывала. А это необходимо? Я прошу!

Говорите. Дверь плотно. Сядь. Нет, так говорите. Говори теперь. Я хотел — я хочу, так выходит: нету времени — я потянулся к ее руке. Сиделка занесла клизму — тут положу. Оторвала руку: что такое? Для чего? Начинайте говорить, или я уйду. Да. Она отшатнулась и выронила сумку, она не побежала, упорно, молча, срывала мои руки, пока не упала на кровать, но пыталась еще встать, и мы съехали на пол, не била, только упиралась, и, я чуял изо всех сил, все молча, пока я погружал руки в покровы смертной слитой плоти, вянущих, за вздох до касания, цветов, — на лицо ей упала моя шапка, она выдернулась из меня, содрогнувшись, как от касания мерзкого, мохнатого зверька, — сверкнула белая вывернутая шея, — закричала страшно так, изогнувшись, я перестал видеть: какое-то мельтешение, вскрики, беготня, я откатывался, не могу ж я кашлять в нее, нашел плоское место, сесть, пока еще могу; что за похабщина?! Руки отрубить! Как меня подводишь! — на другом конце молчала она, трогая больную щеку, обиженно плача, волосы рассыпались и раскачивались.


— Где она? Они ее увели.

Старый бормотал, не мог убрать со стола руку с часами. Одетые мы, как на поезд. Руки еще помнят, какое тело, какая ткань. Я погладил одеяло — совсем другое. На одеяле остался сгусток ваты — из ее рта. Я понюхал пальцы, ожидая особенного запаха, кажется — да. Но слишком скоро — нет. Если бы она пришла еще. Не успеет. Вот они — скоро будут. По снегу они ходят быстрей — не лето. Выпалил:

— Старый, а машина?! Что мы сопли жуем?

— Ждет! — взвился Старый. — Ждет тебя! — Лупил по столу. — Целый день! Дурак! Дурак! — Отбросил стул и подлетел к окну. — Стоит… Слышишь? Ох ты. Все равно — водитель сейчас придет. Нет смысла. Бесполезно. — Мы вынеслись в коридор — пусто; окликнут — не оборачиваться! Ходу! Скорей! Пока дойдет, пока заведет. Я — в окно: синяя спина автомобиля так близко, хоть прыгай. Лестница! Пошел, пошел, Старый, мешок — он вырвал мешок из-под шкафа, выбрасывал из него грязные наволочки, хрипело в горле, праздничная дрожь.

— Тяжелый, ты что наложил? — Поднял. — Железо… — Он вытягивал из мешка желтую лакированную доску.

Да потом! — я переставил ноги на лестницу.

— Вот черт… — Все ковырялся, и я узнал: в его руках приклад, забывшись, он подымал, тащил из тяжко повисшего мешка и вытащил ружье, перегнутое пополам, с особым стеклянным прицелом трубочкой. — Еще коробки…

— Бросай! Всю эту… Скорей!

Он потерянно уставился вниз, не выпуская оружия, — под лестницей стояла синяя «Нива».

В уборной — куда? Нет. Кому бессильно улыбнуться? Кто? Пнул дверь — нет. И не слышно. За окном — нет. Мы на холме.

— Успеть самим это сдать! — в коридор! под ожиданием окрика. Кто тут? — лампы горят, никто еще не вернулся? Старый нес в охапке — не останавливаться, я валял стулья, не скрываться, кулаком по дверям. — Так! Чье это хозяйство? — в буфете тарелки с кашей на раздаче, черный хлеб — я звал на лестнице: — Кто живой? — на первом этаже работал телевизор, на вешалках — прогулочные теплые пальто и шинели, на столиках — стаканы сметаны. — Эй, хозяева?! — из урны дымила, наверное, папироса, но даже на вахте — нет людей, я ткнулся и в женскую уборную, уже бегом, жадной опрометью, бросился к хлопнувшей двери — Свиридов!

Он плевался:

— Ну ты дал! Ну ты! Еле упросил… А что у нас вахта не охраняется? Чья-то машина. — Он помучил телефон. — Нет гудка. Вы почему без сиделки? Где Заборов?

— Мы нашли оружие! В мешке! В уборной!

Свиридов ошарашенно озирался:

— Ни хрена себе вояки, вон уж где оружие бросают, я покажу им, где орехи растут. Но где народ? Ведь только что… Кто есть на этаже?

— Никого.

— Как? А где бабы? Ладно бабы, где охрана? Раздевалка. — Бухал в дверь. — Раздевалка, твою мать!

Он потолкался в комнаты, пожал плечами, сызнова помучил телефон, плюнул, и мы вывалили на крыльцо, в тишину — в темнеющий, но еще не перепоясанный фонарями вечер, стужу. Старый прижимал к себе приклады-стволы, как сломанные лыжи.

Свиридов побежал, вздрагивая от собственных шагов, заглянул под черные елки, постучал в сугроб, ответивший деревянным отзвуком, и посулил чьей-то матери сто чертей. Хмуро посмотрел вдоль дорожки — подальше, у ворот, расхаживал часовой.

— Тревога! — гаркнул прапорщик. — Шагом марш ко мне! Что за дела…

Неживые окна, хоть бы очертания головы, движение белого халата, голос; скелеты деревьев, крыша, ровно присыпанная бесследным снегом. Часовой продолжал выхаживать туда-сюда.

Свиридов не снес и широко пошел к воротам, свирепо взрыкивая:

— Товарищ солдат!

Часовой стал, снял шапку и прислушался. Скользнул в калитку, и нам было видно, как он, что есть сил, вдарил бежать через площадь, набычившись против ветра.

Свиридов остолбенел, пощупал у пояса:

— Ракетницу я… Так вот отойди на час. Так, та-ак, а чьяй-то машина? Кто разрешил машину? Пропуск на машину есть?

Тишина нестерпима, она придвигалась, мы бежали за ним, страшась, что и он пропадет.

— Товарищ прапорщик, потом машину…

— Как могли въехать? — Свиридов с пьяным упорством перся к «Ниве». — И не закрыта. Ну. И где пропуск?

— Товарищ прапорщик…

— Ну-ка, — он залез, загудел. — А? Во народ, — загудел. — Я покажу, — и гудок.

— Мы больше не играем, — зажмурясь посильней, закричал я с холма. — Выходите! — и споткнулся о свою черную тень — обрушился свет!

Гудки слиплись в вой, я уворачивался от света, Свиридов переломился через сиденье, цепляясь за руль, его тянули за подбородок черные лапы и вырвали! Старый осел на колени, вскинув дрожащие пальцы, и взвыл от первого чужого прикосновения, я очумело двинулся припасть хоть к Старому, уже волоча на себе щупальца, но немного они дали себя потянуть — на сажень, и вмерзли ноги, а я все тянулся — хоть головой, я спасал глаза, сейчас упаду, но подхватили, волоком потащили, ноги сгребали снег, подхватили ноги, закрыл глаза, чтобы они не знали. Что я вижу.


Видения Крюковского леса | Крысобой. Мемуары срочной службы | Взлет Крысобоя