home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Взлет Крысобоя

Время «Ч» минус 1 сутки

Остаток своего времени я хочу пролежать. Холодно ли, не могу сказать, но сквозит по лицу. Я чувствую горячее в голове, неловко уснуть: как оставишь это без присмотра. Сон содержит три части: засыпание, покой, пробуждение — лучше не начинать, если не уверен, что хватит времени на все. Столько пил, столько пил сегодня. Не хочу пить, а печет горло — не залить. Отчаяние. Первое условие отчаяния — темнота. Другого не видно, человек лежит один и вынужден… Есть лазейка представлять себя не одного, но так может молодой. Отчаиваешься всего раз, и сейчас, а другие разы — воспоминания вкуса первого отчаяния. Молодой я предвидел: отчаюсь первой близкой смертью или собственной неизлечимой болезнью. Нет, получилось в Казани. Мы чистили цирк, конюшни, клетки, буфеты, наняли нас частники — пирожки, сладкая вата, только позволили «индивидуально-трудовую деятельность», такие пугливые были еще «итэдэшники». Цокольный этаж. Помойка. Старый поехал к семье, я досиживал договор. Глядел отдаленные последствия? Не, меня не отпустила падаль, я ждал заключения санэпидстанции на падаль в гостинице «Дустык». Или «Дуслык»? Почту оставляли в дверной ручке, я ходил в цирк вдоль реки, первые дни декабря. Без настроения, обслуга узкоглазая. С двенадцатого ряда циркачки с голым задом, под оркестр — розовые коровы. У гостиничной душевой они же — переломанные спортсменки плоского вида, подросткового роста, полвековые тети с детиной-мужем, детинами-помощниками. Город такой: задумаешься — за тобой очередь занимают. Забывал, что делаю, просыпаюсь и не пойму: почему?

И заболело ухо ночью. Днем — уезжаю, все, Москва, а в четыре часа — пять заболело, я ничком дожидался света, отъезда, к уху подушку — все возможное тепло, лекарств нет, никого не вызовешь, кому там? — город, я помню, блины гниющего, обрызганного, тяжелого снега в грязи, не вода — муть течет, балконы подперты ржавыми трубами, беззубые проходные дворы… Что толку в тепле, может, хуже? То вроде спишь, а то несомненно понимаешь — нет, и глаза не закрываются, и ни-ко-му здесь… Боли-ит. В ухо капала и затыкала ваткой мать, и тогда в Казани эта нестрашная боль столько вытащила за собой нестерпимого. Совсем обжился, простился, а тут вдруг невозможно снести, что не вернется немногое скудное: теплая рука, наполненный дом, отзыв на первый стон, всемогущество матери. Клочок ваты в ухе. Отчаяние — не боль. Гробы спрячешь, а дряхлость незаметно жрет заживо дорогих. Нас оставляют жить — для чего же нас берегут? Дозволяя отчаяться. Тогда в Казани отчаялся, а потом — повторения вязли на зубах, не достигая сердца, как и ни хотелось иной раз повыть и подхлестнуться.

В застенке вместо обычного деревянного помоста — нары, убираются на день, крепятся к стене. Подложили матрас, я на брюхе, голову на край. Когда рвало, когда мелко трогающая язык щекотная дрянь опять прорывалась, распирала горло, протаскивала кислую судорогу коротким выплеском, уже слюнявым, порожним — тогда я выносил голову за край, чтоб не марать матраса, и мгновение плаксивого вздоха я видел целиком зарешеченную дверь. Я уяснял условия задачи.

Лечь на бок и видеть дверь всегда? Тогда запачкаю матрас — как спать? Переваливаться с живота на бок в застегнутых на спине наручниках?.. Рядом люди. Посчитать немедленно; допросы — потом допросы, голову потребует другое. За дверью — ступеньки наверх. Худшее — мы в подвале, ниже улицы.

Однажды по ступенькам взошли. Дверь по звуку железная, но без осмотра дверной коробки такое знание бесполезно. Ведет ли дверь на улицу? Навряд ли. Какой-нибудь внутренний дворик. Передернуло, рвота походила уже на зевоту, на невыговариваемое слово, меня подвинули обратно, свалили на спину, утерли морду поездным полотенцем — насупленный парень: пиджак и галстук, и белая рубаха. Он повозился с пуговицами и воткнул мне градусник под руку.

— Сколько там время?

Он скоро, словно обрадовался, выпалил:

— Не задавать вопросов. Молчать!

Считаем, еще ночь. Крысы двигаются вторые сутки. Расстояние. Мы ведь не пешком шли. На машине, в разговоре, скрадывается. Величина пять-шесть километров условна. Не меньше? Хрен их знает, соблюдали они санитарные нормы размещения промобъектов? Караульный не ответит, в какой части города застенок. Низина? Если вотчина милиции — во дворе клетки с собаками. Ладно. Даже в паскудном раскладе полсуток еще есть. По дороге они растянутся. Достигнув домов, разойдутся. Вечером кто их увидит? Вечером еще не переполох — крыс всегда много, перемещения объяснят поджигом. При наибыстром движении мы обязаны покинуть город вечером. Последнее — завтра до подъема. В день приезда гостей. Ужас — когда переселенцы подтопят окраины и опять образуют поток, гуще, чем при движении вдоль дороги, вдобавок растянувшиеся остатки продолжат непрерывно входить в город — часов шесть подряд. Пока они где-то залягут. Отягчающее: небольшой город, бараки, то бишь хилые подвалы, изначальная закрысенность, праздник, шум. Местные, изувеченные поджогами, вовсе одуреют — опасней они. У переселенцев что… Голод, подавленность, нечувствительность к опасности, потекут всюду вниз.

Надо решать задачу, исходя из того, что не уйти, эти шесть часов я — один здесь с запечатанными руками или в кабинете на этаже. Когда начнется, никому будет ни до чего. Плачет кто-то. Проверим, что мне дано. Я беспрепятственно сел и встал. Караульный не покинул табурета, другой узник плакать не перестал.

— Константин. — Узнал я, наш водитель. — Да брось ты, прорвемся! Жена твоя знает?

— Позавчера к отцу. На черта она сдалась?! Подсуропила мне. — И потрогал штаны. — Заразу. Бородавку. Остроконечная…

— Кандилома?

— Она! Я называю: канделябр. Аммиаком каждый день прижигают, слезы сами текут, видишь. — И длинно высморкался.

Окна нет, кирпич, тыльная стена к улице? Полы деревянные, дерево не радует. Изношенные плинтусы. Отопление — две трубы, нехорошая нижняя. Зато без окон. Но дверь. Зарешеченная дверь. Хоть сеткой бы затянули. Над нижней петлей отверстие. Доступ свободен. Ближайшая угроза — норы.

— От двери. Сядь!

Ладно, сволочь. Коридор посмотрю, когда по моему хотению поведешь на парашу, если нет ведра; сколько увидел моей температуры? — молчит. Больно, живот. Солдат — по коридору. В шинели. Улица близко? Четыре, пять. Пять шагов и вернулся. Надеемся, он дошел до угла, а не до конца коридора. Коридор нужен длинный. Что ж, не трясут, пока я еще?..

Чтоб не налезали, коридор. Болит. Когда позовут, будем говорить, когда позовут, все решится, они меня, и если… Колола медсестра, пальто на халате. Костик спал. Караульный шлепал меня по морде.

— Требую, немедленно, пусть вызывают.

— Куда ты хочешь?

— Раз меня арестовали! Требую, в чем я виноват?! — Вдруг я перестал видеть его и пытался проговорить через тьму: — Требую допроса! Или отпустите, я… Наручники! Вызовите Клинского!

Наручники разорвались, я развел сладостно руки, и та новая сила подняла меня на свет — я зажмурился, караульный выкликал часового, доставал ключи, шепча:

— Спал бы… Какой-то там Клинский. — Убежал наверх, дверь на улицу, почему не зовут, не хватает, думай, чего не хватает, не могу понять, что вообще есть, убедить отпустить, но они мастаки переубеждать, шкуру трогает холод — как они переубедят, уходить скорей, из-за жара неявно желание спать, все равно разбудят. Когда откроют дверь, сам не встану. Держаться правильно. По-хозяйски, мы им нужны. Костик заворочался:

— Подать чего? Не жди. Продержат, пока те уедут. Давно ушел?

Сколько-час? — два, не менее. Поднялся, и почернело, жаркое, я впился в решетку — пусть заметят. Как долго. Решетка начала вырываться, словно повис. Сесть, а страшно отцепиться, взголосили: часовой! часовой! — усадили, на ладонях железный хлад, пришаркал: чо ты хотел? — заспанный, без ремня, хочу на допрос — хрипом. Когда должны — покличут. Всем плохо. У всех важное.

— Ну доложите, — озвучивал меня Костик.

— А они, что ль, не спят? — пробурчал дежурный и крикнул в сторону: — Вызов кружкой или кирпичом? — Кирпичом постучал по трубе, утопающей в потолке. — Вишь, молчат. Да спят, собаки! — И еще постучал.

Я забыл, много после зашаталось, часовой пыхтел: да держись, ты! — я ловил перила, лестница обтянута железной сеткой в рост — не забыть, через улицу шли — опорожнилось нутро, часовой отпрыгнул: черт! ну? все? вытрись! — в голову, под кость, набивался горячий песок, его утаптывали частыми толчками, распирался, особо больно ломясь в затылок, утоптали, сыпят еще… разрешите? Пожалуйста! Где же стул?! Я не вижу стула! Как же без стула?!

— Прошу вас на диван.

В застекленных коробках бабочки, нет бы родное — садовую муху, да мала, не признаю, приблизились, увидят, как дрожат руки, дрожат колени, подсел на диван кругломордый товарищ с маленьким ртом, из-под дешевого спортивного костюма рюмкой торчит галстук, ворот белой рубашки. Наспех застеленная раскладушка.

— Вы знаете, такая горячка, что мы по-домашнему. Здание совсем не приспособлено. Видели сетку на лестнице? Это же бывший детский сад… Что вы так волнуетесь?

— С кем… я говорю?

— Я исполняю обязанности начальника Светлоярского отдела Управления Министерства безопасности России по Тамбовской области.

— А кто Клинский?

— Подполковник Клинский… Видите ли, у него теперь другая работа.

Мои руки. На левой ладони появились две однонаправленные царапины. Мужчина предложил:

— Вас проводить?

— Что? А вы не хотите… — Нет, не с этого! — Я требую: почему нас задержали? Что вы хотите доказать? Я требую адвоката. Я объявляю голодовку. Обращаюсь к Генеральному прокурору. У вас не получится ничего… Произвол.

Мужчина умоляюще загородился ладонями.

— Прошу извинить, я в должности первый день. Я ваши обстоятельства как-то пропустил, столько дел… Одну минуту! Сейчас попытаюсь освежить. — Выгреб из-под дивана связку ключей и отпер сейф. — О-о, да тут завал, набросано… Вы не помните, на какую букву? Или по статьям надо смотреть?.. Нет, сами не найдем. Если… А прописаны вы где? В Москве? Вы там живете? А здесь почему? А, вот, Москва, двое вас, повезло — сверху лежало… Точно. Пожалуйста, ваше дело. — Положил мне на колени сшитые листы. — Как раз умыться схожу, чтоб не мешать. Будете уходить — ключи часовому. Придерживайте, если листок не подшит, чтоб не вывалилось, у нас строго. Простите, я, как говорит молодежь, не сразу врубился, у нас каждый отвечает за свое направление…

Буквы сплавились в ручейки смолы, листы слиплись — я наслюнявил щепоть, но не мог листнуть. Спекалась строка, которую пытался прочесть.

— Не могу. Прочесть.

— Да? Извольте, я вам почитаю. Что тут? Так, так, — промахивались страницы. — О, да тут много, я всего не буду, чтоб не задерживать, и так столько продержал среди ночи. Ага, вот тут, в конце, суть. Ага, ага. Я лучше перескажу человеческим языком, а то наши понапишут. Вы готовили убийство Президента России во время посещения нашего города. — Поднял глаза на календарь. — Завтра. Задержаны с оружием при погрузке в автомобиль. Автомобиль угнанный, из деревни Палатовка. Бывали в деревне? Протокол опознания. Две винтовки, снайперские, что-то марка не написана, патронов две коробки, карта города, бинокль, фонари, ваши отпечатки…

— Деньги.

— Про деньги нет. А были деньги? При задержании сразу надо было заявить. Разберемся, деньги не пропадут. У вас в рубашке схема покушения… М-м, трудно что-то понять, крестики. Винтовки в масле, похищены с гарнизонного склада, вот акт, прапорщик Свиридов похитил. Дальше список задержанных по вашему делу. И все? Нет, еще на вторую страницу список продолжается… Того, что я прочел, достаточно?

— Я не понимаю.

— Неясности тут на листке отмечены. Насколько посвящен в замысел полковник Гонтарь? A-а, теперь и я понял, почему подполковник Клинский вынужден возглавить городскую администрацию, а я очутился здесь. Роль бывшего мэра — умышленно он выбрал вас? Иван Трофимыч, кажется, умер. Если так, скорее всего допросить не удастся в полном объеме. Но суть такая — покушение на убийство.

— Вам самому не смешно? На что вы надеетесь? Отпускайте нас, пока не поздно. — Мне надо наступать! — Вы так далеко зашли, но времена уже не те! Как глупо… Ваш Клинский сядет в тюрьму, но вы хоть о себе подумайте, и вы с ним?

Мужчина потупился и вдруг погладил мое плечо.

— Послушьте, прошу, не подводите меня. Я ведь и не умею записать, как надо, спросить, я, честно признаюсь, по прежней работе не юрист, а тут такие сложности, да в первый день! Секретаря нет, лишних вывезли. Видите мое место работы — листа чистого нет. Уж не срамите, я к вам по-людски, так и вы… Это уже не наше! Мы выявили, задержали, а расследует такой уровень Москва. Вечером передовые прилетают двумя самолетами, триста человек. Отпразднуем, проводим, они вами и займутся, нам не по плечу! Я удивляюсь, как удалось без жертв задержать — повезло! У нас, — он понурился, — и держать-то вас как следует негде: заковывать? стрелять при бегстве? или живыми? Нету навыка, и слава богу. — Осенился крестом. — Ого, так что, выходит, пять часов? — Он сдвинул занавеску и загляделся.


Огонь, зажгли фонари? Но ветер перевалил огонь набок и протянул в сторону. Через улицу, на той стороне. Огонь держал человек, и огонь отразился в ряду окон, нет, не отражение — тоже огни, там играли огни, сходно поднятые над головами, и под нашими окнами также высвечивало, посверкивал снег и перемешивались тени. Огни вокруг домов, пересекаясь нитями тяжко натянутой паутины, небо мигнуло и побледнело — заскользила ракета, искрясь, огни послушно прочертили короткую дугу, и по снегу такие маленькие полились горящие комочки, бусины так больно понятной мне прерывистой линией — я услыхал, хоть невозможно, режущие крики, ржавый скрип вырвавшейся колодезной ручки. Я отвернулся, напугавшись пустить слезу.

— Красиво получилось, — произнес мужчина. — И дешево. Умеем, когда прижмет! Жаль, никто не видит. Немцы сделали б из этого народный обычай. Гости, сосиски, пиво на каждом углу. Прославились бы. Инвестиции. Оркестры, девушки в венках, почетные граждане с факелами. Первого грызуна поджигает бургомистр. Приурочили б к концу жатвы — зрелище! Вон как летают! Вы бывали в Европе? И мне не довелось. Да и зачем, как там — и так ясно.

Он уходил умываться, переоделся в костюм. Из коробки вынул туфли, вдел шнурки, обулся. Походил и снял. Вытащил из стола валик ваты, щипал и подкладывал в туфли, в носки.

Нездоровится, совсем утро. Солдаты, волоком, меня, под порогом — щель. Сегодня? Да, я долго не запоминал, сделали укол, давление, врач смотрел язык. Измерили температуру. Я не спросил, они не сказали, приносили есть, чай пил, так согрелся, что спал. Наш бывший водитель, Константин, вымыл полы. Мое положение отчаянное: идет день, полная крысопроницаемость двери. Народ не обучен.

Пока Константин убирался, я попросил рассказать, что по углам. Со слов я определил три норы, две — близко, по-видимому, разветвление одного хода. Я велел над каждым намалевать крестик мелом. Я не пытался вставать — надо силу сохранить. Радуюсь столу. Стол за меня. Остальное против. Бульвар перед зданием, вход в подвал с улицы, наличие обширного двора. Но стол — какой нужен, квадратный и круглые железные ножки, железо неокрашенное, скользит. Важно, что придумал Старый? Когда начнется, убедить их открыть камеры. Кого их? Все убегут.

После обеда. В обед Костик хлебал. Я попробовал сухарь — четверть часа мучительно вывертывало, я учуял привкус крови во рту. Царапины на руках подсохли и потемнели. После обеда. Я потребовал человека — хочу заявить. Старый не придумал бы лучше.

Никого не хотели звать. Никого не находили.

Позже нашли, но я уже не смог идти. Прежний мужик принес сухарей, передала жена его, заявляю: мы признаем, что готовили покушение по заданию, готовы рассказать, если для сохранения безопасности нас вывезут из города, в Москву. Передайте: расскажем, что требуется. Меня недослушал — позвали чай пить, да еще я говорил тихо, я старался говорить громко, но он только сказал, что все это, наверное, важно, и приказал вернуть наручники. Я ошибся. Я понял, больше он не придет сюда, оставшееся время может кончиться хоть сейчас.

Начало — обязательно вскрикнут. Хотя солдаты невнимательны. Последует такой сухой, такой сыпучий шорох, приливающий, перекликающийся свист, потом — молния. Пусть это будет позже вечера! Может, кто-то прибежит прежде? Пустая мысль. Когда заметишь, за тебя думают ноги. Если увидел — их не перегонишь.

Мне трудно представить, мы работали с поселениями, имеющими границы. Дом. Кузница. Подвал. Они сидели, мы приходили. Тут же движется четверть миллиона, больше, выталкивает из нор местных, на огромной поляне все кипит, нам — некуда. Мы только убивали. Нам в голову не приходило переселять и смотреть: что? как? После землетрясения. Тогда их видел Паллас на Урале, и после живое стало мертвым. Шли стаи в Нижней Саксонии. Я видел статьи, но не читаю по-немецки, да и там численность не сопоставима. Пугает душа. Я знаю все про одну крысу, про любую: бежит, спит — определю и положу. Если крысы живут оседло, мне достаточно знать одну, чтобы совершенно понимать семью, стаю, подвал, свалку, мясокостный завод, даже город и край. Но когда они сдвигаются окончательно, потеряли дом и совершают главное движение своего поколения, с численностью нарастает бессилие ума: крыса — понятна, бегущая семья — сложна, бегущий мерус — трудновычислим, если из-под земли выходит парцелла — я ее не пойму. Даже если всадим меченых крыс, радиомаяки в ошейники. А если побежит кусок земли, страна… Может, только с самолета? Мы же — у них под ногами. Это случается в дикой природе, и это дикая природа.

Да, вспоминаются фермы на Пролетарской. Старый давал мне отчеты, свою молодость, подвиги государственной службы. Семьдесят второй год или третий — на Пролетарской доломали последние свинофермы, Москва их дожрала. Новостройки. В свинофермах — четыре твари на метр площади. Из труб сочится вода, зерно, комбикорм, тепло — крысы греются на спинах у свиней, подъедают последы рожениц, уши любят. У поросенка ножку отгрызть, лакомство — навозные личинки. Мы в Молдавии с одной фермы сняли двадцать шесть тысяч, еще местные не разрешили полы вскрыть. Мы заснялись у горы падали, на память.

На Пролетарской фермы докурочили — крысы ручейками переходили в подвалы новых домов, народ смеялся. Декабрь. В новогоднюю ночь вдруг оттепель, и полилось в подвалы — хреновая, конечно, изоляция, воды порядком набузовало, — крысы полезли наверх по трубам, мусоропроводам, щелям, выгрызали штукатурку, дверные коробки, полы; народ не услыхал — орут телевизоры. Дело к танцам — крысы вошли под ноги и заструились на свету, под марши, народ попрыгал на столы, били, чем под руку, но так много поднялось крыс, что шевелился пол, под диваны, под кровати… живешь и не задумываешься о крысопроницаемости зданий и сравнительной плотности резцов крыс и стройматериалов, те люди, гуляки поняли: жизнь легко проницаема, и весь-то их покой… Милицию. А что милиция против синантропных грызунов? Санэпидстанция — праздники. Только третьего января приехал Старый, тогда главврач, три этажа чистили полтора месяца; похоже, но численность… Они остановятся, когда решат остановиться сами, когда войдут в им понятные берега, нет проку противиться — надо пережить. Переждем. Неизвестна их душа, куда подует? Соотношение усталости и общей, прущей в потоке силы, соотношение будет свое, какие к нам дойдут? Что решат насчет двух млекопитающих, застигнутых.

Сядем на стол. Никакую не задеть. Поцарапаются по штанам — пусть, куснут — да, они в страхе, им можно. Только не раззадоривать кровью — замотать тряпьем руки, щиколотки, лицо, уши, не отшвырнуть, на первый же крик набросятся все.

Константин. Константин! Сядь ближе, пока говорю, не спрашивай, не поздно, первое: не бойся. Второе: опустить уши на шапках, поднять воротники, втянуть кисти в рукава, закрыть лица, сесть на стол… Если куснут, первое: не бойся, не дай кровь! Ноги убирай, я сейчас еще раз объясню. А он просто еще ничего не знает, он не оборачивается, я не звал, я еще сплю, а время, поторопись окликнуть, все через силу, я сам слышу себя? Чтоб понял, когда станут кусать, — покусыванье еще не жратва, не дай им мяса! Костик смотрел, куда смотрит?! На меня, трясутся ноги мои, ничего не сделать — сами подтягиваются, рвутся от царапающих всползаний.

— Холодно? Шинель спросить? — спрашивает он.

Вот и успокой его, если сам… это ничего, озноб, они могут укусить, болезненно, скоро не заживет, слушай! Константин пропал, на его место легко опустился Клинский и дал пить — теплую, пахнущую чайниковой ржой, я тянул воду в себя; черный с переливами рукав, золотые гербовые пуговицы и снежная кромка рубашки, он расчесан и чист — я попил и рассматривал утоленными, выспавшимися глазами.

— Сколько время?

— Чего не спится? — И торжественно встряхнул истертую газету. — Визит! Начался! — И затряс головой. — Не верится! Состоялись переговоры, выступление в Верховном Совете. Программа предусматривает посещение раскопок древнего русского города Светлояра и участие в открытии памятника на истоке реки Дон. Возрождается подлинная Русь.

— Так написали?

— Да! — Провел пальцем по отчеркнутым строкам. — Завтра. Завтра. Уже вечером — первый самолет, два! все, больше ничего не будет, все пойдет само. Готовность. Чуть пахнем паленым, — он насмешливо улыбнулся, — проветрим! Я — без дел, навестить. Круг забот, понимаешь… Не тот. Другой уровень соответствий. — Поднес руку под мой нос. — Завтра пожмут. Вершина моего рода… Я мимоходом слыхал, хотели признаться? Достойно! Нынче люди русские делятся — патриот или не патриот. Мы с вами патриоты!

— У тебя. Ничего не получится.

— Получится, — ласково прошептал Клинский и пожал мне плечо. — Дорогой. Свидетели, отпечатки, улики, видеосъемка, захват. И признание. И те, что приедут, — не мы. Не разговоры. У них ведь тоже, ох, какие свои обстоятельства — им кажется, их обстоятельств никто не поймет, а мы их еще убедим, что нас-то они вполне понимают. Вы их увлечете, сам посмотришь, какие польются слюни. Мы что? Мы так, случайно наткнулись. Повезло! А они нароют, они из этого сделают дворец! Дело — это такая странная покатость: не сможешь остановиться — точно окажешься где-то. У них, у зверья, кроме рож… А надо видеть, какие там хари — так сразу спешишь и говорить, и любить — остается одна поджилочка и та вот так, вот так-так — ходуном! У них, кроме кулака… Кулак-то особый — или сжимается, или чуть ждет, разжиматься не может. А сжиматься — сколько хочешь. У них еще есть — я в Москве, когда мастерство повышал, нам показывали — подмога памяти. Они помогут вспомнить. Даже если не вы сами, а другие, в пивной, за столиком рядом затею излагали, у вас отложилось — помогут — и вспомните! И в деталях совпадете. Да что ты! Будут грызть и визжать! Грызть! И визжать! В клочья! — Нетерпеливо переворошил газету.

— Они спросят: зачем?

— Как?

— Как сказать, для чего мы?..

— Ха! Почем я знаю? На то и следствие. Разберутся! А вдруг Трофимыч не приемлел демократизацию? А вы не соглашались, а Свиридов начал угрожать? А вы решили сдаться? Все в ваших руках. Дайте, я отомкну вам руки. Черт, до сих пор… Быстро не научился. В знак доверия! Рискую, ваши истории известны поверхностно. Может, вы по чужим бумагам и готовились там где-то? Еще продумаю про это, да ладно, тихо… Стэндап! А? Нет, я пошутил. Хотел проверить. Больше ничего не помню… Хальт! Нет? А что вздрогнул? Холодно? — Распорядился, и Костика вывели, тряпкой высушили подбородок, край нар и полы — меня сызнова вывернуло, долго, пока Клинский прекратил жарко сотрясаться и ясно сложил свое лицо, я помогал ему, мы участливо вздыхали.

— Вам лучше спать. Чай, сухарики. Уколы приходят? А ваш товарищ бесится. Кстати, также готов всячески помочь следствию. Так что у вас намечается некоторое соперничество. Нет-нет, не стыдно, это не хухры-мухры — суд рассмотрит! и учтет, кто добровольней и чистосердечней. Требует вас отправить на лечение — сладу нет. Укол сделали, сейчас спит. Врачи считают, что нет у вас особо угрожающего — расстройство кишечника, естественная слабость. И у меня бывает. Только в другую сторону. А температуру собьем! Вы меня от-чет-ли-во видите? Я повторяю: опять снежок пошел. Чем вы так напряжены?

Лежа неловко слушать Клинского, трудней понимать — заново повозился, чтобы приблизить к себе речь, и Клинский догадался, что беспокоит. Касания. Узко, но вот обмелевший жар освободил лицо, и все немного изменилось, снизилось — я выше, почему? Спина теперь оперлась о стену. Сказать — и поскользнулся, стоило захотеть сказать, словно спрыгнул обратно в сплошь жгущее нутро, обнимающая глухота, и так испугался, так испугался, побыв под плитой, едва не до слез, судорожно подтягивал колени — нет, слова сказать, не молчать:

— Расскажу. Что надо.

— Не «что надо», — Клинский выговорил с омерзением. — Что значит — что надо?! Правду! Что краснеете? Почему пот?!

— Нас. В Москву. Признаю…

— Итак, в чем вы признаетесь?

— Правду.

— Ну, правду… Правду. Что такое правда? Эта область мало изучена. Ясно, что правда посредине. Только нигде не указано, между чем и чем. Я думал. Между хорошим питанием… И чем? — Неистово проорал: — Что вы положили объявить?! Не слышно! Кого пытались убить завтра? За деньги достали оружие, составили заговор?

— Его.

Тихохонько:

— Что значит: его? Его. По-русски говори: легитимного президента. — Он поприслушивался, будто слова звучали и без него, потер руки и нетерпеливо придвинулся. — Итак, вы правда хотели убить его?

— Да.

— Да, — он перевторил на другой лад. — Да… Меня бесит. Убить. Когда мы установили вашу затею и начали разрабатывать, меня с самого начала… Как же вы меня бесите… Дорогие. Видите ли, есть поступки, вообще не переводимые на русский. По-английски понятно, и каждое слово вроде имеет точный перевод, а сложишь вместе: чушь, чушь! Глупость. Брехня! Басня. Президента убить. Ты где живешь? Кому он нужен?! Как же надо нас пре-зи-рать, чтоб плести такое. Дорогой, — голос ослабел до беззвучия, — и вы надеетесь, я поверю, что вы считаете его, — мне на ухо, — существующим? Нет… Вы не подумайте, я не из старых коммунистов. Не из долдонов, кто понаслышке. Как партия отцам велела. Я читал, учил. Я бывал. Все, что передовое выходило, — доходило. Есть тетрадки — могу показать, я переписывал. Признаю, это важный вопрос. Человек, в том числе и наш, привык, так сложилось, что-то держать в этом месте. Но чтоб замахиваться на убийство… Тьма людская вообще не думает. Ребенку ноги тепловоз отхватит или урод народится, тогда подмоги просят, жилье и, пока пишут, — верят. А есть смелые. Как я. Я всегда сомневался. Мне нужен протокол. Протокол осмотра места события. А по обстановке я определяю: у них все есть! пропасть слов и чудес! Людей — миллионы! А протокола нет. — Он поднял перст. — Кто видел? По телевизору показывают? Так они много чего показывают. Им нетрудно показать. Окошко в Кремле светит? Да я таких окошек… Ночью свет горит в отхожих местах! Да, хочешь возразить: как же явления, люди видели. Ты знаешь этих людей? И я. Они, кто очень видел, все потом куда-то деваются, их забирают в Москву — думаешь, спроста? Да я много чего увидал бы, если б меня куда-нибудь забрали! Где его дети? Где огород? Недоразумение! Оно может показаться к нам, но как же его убить? А почему вообще решились? Это допрос — отвечать!

— За деньги. Нам обещали.

Клинский согнулся и схватил ладонями рот — его расчесанная, пробуравленная канавкой пробора голова встряхивалась, ое; держал смех, прорываясь в хрюканье, смех качал его, ломал, он не мог выкашлять смех, как кость, боролся, вздыхал, отвернулся, утирая в глазах. — Не могу смотреть на тебя, разбирает… Ну. Ну. Ну, а что бы потом? Бе-жать? — Сник и захохотал опять до задыхающегося сипенья: — И-ых-хых-х-х, — потому, что я кивнул.

— В другую страну.

— В какую? — немедленно вставил он и закатился уж совсем, не держась, выжимая слезы сплющенными веками — лицо маслилось. — Н-не говори, не… — Отмахивался, еле угомонился, и свирепо: — Да какой дурак вам поверит?! Кого хочешь надурить?

— Значит. Мы отсюда не уедем?

— В конечном… Не знаю. Надеюсь. Мы с отвращением… Жалко… Что я оказался сцеплен с такой мразью. У меня вызывают презрение люди, неспособные пострадать за чужую идею.

— Я смогу там. Убедить.

— Нет. Вы не те люди. Тех уже нет потому, что они могли убеждать. Ну что?!

— Тогда. Отпустите нас.

— Вот чисто московская тупость. Я ж толковал: кулак или ждет, или сжимается. Не может разжаться. Думаешь, я скажу, и — отпустят? Ага. Я тотчас сяду к вам. Пусть уж как идет. Что-то обязательно вырвется: жалоба, мертвые, Крюковский лес или снежок, русская зима — вот мы и представим вас, чтоб нас не раздавило. У них, ты понимаешь, у этого зверья — короткая расправа. Надолго не выезжают. У них строго-вернуться к обеду. Раззявятся на нас, вот тут вы нужны — на нас они плюнут! А вас помочалят. Тут уже и время уезжать. И мы опять на расстоянии. Наши расстояния — вот во что я верю. Вот они есть — и могут все. Дурачина Трофимыч решился сократить. Видишь, слабо верим, и сколько ради него накурочили, а если б еще верили? Добро начинали, хотели только хорошего. Встретить, как надо. А если его нет? Вот ты, ты чего приехал сюда?

— Нужны были деньги. Расширить дело.

— Да полно врать! Это ты из американской книжки взял, что нужно хотеть денег. Совершенно без толку приехали! Ты ж не осмелишься в наше время признаться: хочу очистить город. Вышла напрасность, человека нет, а тело одно производит лишь волосы, ногти, кушанье для, там, членистоногих. И страна напоминает муравейник, коммунисты хоть бальзамировали, черви не жрали, и у них — был. Там. Мы — без толку, у нас — нет. Жизнь народа, дорогой, напоминает ванну с водой. И все теряет смысл, когда вынимают пробку, когда образуется воронка и закручивает. Нету человека. — Опечаленно взглянул на меня. — Хоть бы кто себя объявил, что ли? Удобный случай. Все ж сразу примут, если найти горку повыше. Да. Да. Нет. Я и так думал. И так. Кажется, бессмысленность можно заткнуть, совершив еще большую бессмысленность. Революция без причины, у? Человек. — Погрозил мне пальцем. — Образ. Сможет любой. Только улыбайся. Подхватим. Народ хочет. Пойду.

Клинский свернул газету и помахал прощально, он поднялся, лакированные туфли, он глянул в часы, как в колодец:

— Я ухожу. Да?

— Хотел спросить. В машине. Не было денег?

— За что деньги? Вы ж не поехали. Товарищ солдат, выпустите меня. Спасибо. И постойте пока вон там. — Протиснул лицо меж прутьев. — Ну что? Ведь случаются невероятные побеги, при нашей-то захолустной расхлябанности. И затею не предотвратишь, ведь ее пока и не выяснили, а? Погромче, не могу же я бегать к вам за каждым словом. Громче! Так ослабел, что через губу плюнуть не можешь? Так что? Да? Или подумаешь? Ну! Времени нет думать. Как? И завтра — Москва, больница. Кладбище. Я шучу. Да? Да — так да.

— Я не сказал.

— Вы не любите Россию.

Давно он сказал? Только, проваливаюсь обратно, события утра, дня, события прошедшего двигают меня, все подвижно. Но я не могу расставить по мере реальности. Мы не выстрелим. Они выстрелят, кто-то, — возьмут все равно нас. Мужик мог не отыскать трактора, в любом случае я не могу бояться, мне стыдно. Крысы — по-дешевому это напоминает урок. Расплату. Нет. Немедленно обороняться, пока я помню — я же помню! Не лежать, часовой принес одеяло, розовое, пара белых полос.

Одеяло бросили на соседние нары, часовой хотел укрыть, но я дал знак — не сразу, сам, потом. Когда часовой дошел до угла и стал неслышен, вытянул руку и медленно, как выздоравливающий, скатал одеяло в ровное полено и оставил руку на нем, чтобы не раскаталось.

Проснулся, лежал, взглянул на руку — держит одеяло — и тотчас попытался сесть. Спустил ноги. Сейчас же раздвинул их, пропуская на каменный пол влагу, засочившуюся из судорожно зазевавшего рта. Одной рукой поддерживал жаркий лоб, второй свернутое одеяло, рот растягивался, пытаясь выговорить одну и ту же букву — долго. Жмурился, словно от удовольствия, наклоняясь на тот бок, что придерживал локтем.

Со второго раза расслышал ясно звонок — телефон? сигнализация? или в дверь — на весь подвал? звонок оборвали выкрики — ЭТО? Схватил одеяло под руку и, нажимая на стену, начал бегство к столу. По коридору один за другим пробежали, громко перекликнувшись, — смотрел на свои ноги, когда открывал глаза. Чисты.

Вцепившись в стол, пол чист, отдыхал, вот распахнулось наверху, там дверь на улицу, и не закрылось — зимний ветер, без порывов, ровно задул по коридорам. Перевернулся и задом забрался на стол, и ерзал, ерзал, подтягивая за собой ноги, пока спина не достигла стены, а колени — подбородка, поднял воротник и проверил пуговицы до горла. Все время выкрики, я уже не открывал глаза на каждый — отдыхал. Увидят ноги. Если доберутся. Потом развернул одеяло на коленях, нижний край подсунул под ступни. Снял шапку, шапкой заранее решил укрывать лицо — самое важное. Пытался развязать тесемки, но получился узелок, пытался расслабить его зубами, дрогнул и отвернулся к стене — рот раззявился, опять выцеживал из себя, к стене — не мараться скудной рвотой, долго так просидел, но — спешить. Когда смог повернуться, шапку беспокоить не стал, вернул на голову и подергал, чтоб села глубже, на уши, но шапка прихватывала только одно ухо, осталась наискосок, руки утянул в рукава, нет, прежде-то рассчитывал: одна в одну, но руки могут сразу понадобиться. Развернул одеяло до подбородка, стол, как надо, железо. Холодный. Теперь послушать — беготня по коридору, они еще не поняли, все успел вроде, выполнил, осталось спрятать руки, накрыть шапкой лицо.

На руке не зажили царапины. Нет, все-таки вечер, наступает праздничное. Прибегают. Не особо страшно. Страшно. Уморился слушать и смотреть, буду смотреть. Хорошо поработали и многое сделали, только с погодой не повезло. Хоть бы растеплилось. Подводно бесшумно за распахнувшейся дверью сплотились шинели, какие-то палки вносят на плечах, всех запускает дверь, ни один не смотрит, спасать? С палок провис зеленый брезент, и расправили носилки — за порогом один, руководит, больше всех торопится — потому, что взмахивал руками только он, все портят, не смогут нести, когда… Я еще раз открыл глаза: Витя уже говорил мне рядом, размеренно разжимая губы, его рот мигал перед моим носом, разглаживая влажный, блестящий комок зубов, не трогай, подталкивал в плечо соразмерно словам, но скоро оставил, сохранить шапку, они же бросят, когда… Отстаньте, первым делом они оторвали от болящего живота руки и сиднем, как живого бога, свергли меня на носилки, нет! — им хотелось, чтобы я лег, заставили, и я лег, снова обхватил брюхо, теперь они позволили, шапка осталась со мной.

Несли по снегу — что? вечер? лучше бегом, ступая с жующим, сухим шорохом, Витя поторапливал, стало лучше — кончалось, я хотел сказать — качалось, и я плыл, так хорошо далеко от розового снега, попавшего под уходящие, растопыренные, солнечные ножницы, в добрых руках. Уже почти бежали, лучше, спасут, пронзая оцепления, солдаты на каждом шагу, уже загодя выкрикивая пароль — в поезде так же хорошо, еще теплей, у проводника — аптечка. И боль замерзла, так.

Я понял, мы дошли до людей — понесли без спешки, обходя, опустили и поставили — как поставили?! Плавным усилием, чтоб не пугать, надвинул шапку на лицо, дышать-то я смогу, и направил ладони в карманы, прячь! — шапку живо скинули, насунули, как им надо, под голову подклали чью-то шинель, повыше, но руки пока оставили мне. Пусть. Отвернутся — и я попробую еще, шапку.

Столько разной обуви: сапоги, сапоги, сапоги, вдруг оставят?! От земли! — вскинулся на локтях: а, мы, оказывается, на площади, неподалеку от ворот дома отдыха, вон взбирается дорога на холм, как пробор — на затылок со лба; немного, я думал много, но дюжины две офицеров и невоенных, с тяжелыми лицами, местные, многих видел. Они, как один, глядели на снег в особом месте, но снег чист пока! все местное начальство, ветер развернул ледяные знамена, и они простерлись над и просеивали снежную пыль, она сыпалась со звуком мышиной пробежки — не бросят меня? Они на подходе, обратно лечь; далеко там, мне показалось, забор редкий, но там — оцепление. Оттуда гнали кого-то бегом, посмотрю и лягу — пригнали Старого, он уморился, хыкал и сплевывал, держась за бок, я обрадовался — вместе! он едва глянул в ответ, и морда с той стороны у него показалась синей, он все почесывал тот глаз. Старый как-то неудобно встал, все что-то у себя трогал — подскочил Клинский в распахнутой шубе, кричал, взмахивал часами, но в общем без угрозы, что-то объясняя — куда-то им ехать, что ли? — торопливо, и потащил Старого впереди своей свиты и указал на снег, куда смотрели все, Старый замер столбом и долго-долго смотрел туда же, совсем не меняясь лицом, как в стенку, снова потрогал глаз и оглядел после этого руку — ничего на ней не осталось? Раз-два, тяжко опустился на колени, оперся на руки и почти коснулся бородой снега, сейчас удобный случай: я лег, накрыл шапкой лицо, руки — в карманы, только голая шея, может, так и привыкнут, и оставят? нет — шапку вернули на место.

Меня вдруг подхватили нести, так разворачивали, что я увидел гостиницу — столбина такая, и вспоминал давнее, что было связано с ней, уже остановились, носилки поставили опять, что же они… Я поискал Старого, но его оттерли спинами и не давали обернуться, а меня приподняли, чем-то высоко подперев плечи — так, конечно, я шапкой не закроюсь. Делать нечего.

Я рассматривал свои оцарапанные ладони. Заживают. Зима выгоняет из них силу.

Вдруг я заметил: напротив на корточках сидит Клинский с ошалевшими глазами, на шее — тяжелый воротник хомутом, за ним склонился Витя, милицейский Баранов, погоны, еще шапки — что? Я?

— Посмотри! — кричал Клинский. — Какая-то провокация. Что вот это?! Что случилось?! — Тыкал, тыкал в снег перчаткой, лицо его комкалось, как флаг на ветру.

A-а, они вынесли меня на место, куда водили Старого. Чтобы и я? Надо, что ль, становиться на колени?

— Посмотрите, пожалуйста, — нагибался и Витя. — Как ученый. В качестве консультации. Мы вам отдельно заплатим. Обратите внимание. Что это значит, когда столько червяков?!

Рядом, совсем вдоль носилок, ползли белые, тонкие черви, переплетаясь струями и волнясь, когда наползали друг на друга, — множество, дорожкой шириной в сажень — если не знать загодя, кажется, снег струится, черви текли по черным следам, выходит, их пробовали затоптать — таксис[15], очень мощный таксис, я вытянул руку, чтобы выковырять одного, но рука смерзлась в закорюченную лапу, я только раскорябал снег, то не доставая, то, напротив, давя, — не мог уцепить одного.

— Что вы хотите? — жарко прошептал Клинский. — Побыстрее, если можете!

Я показал на таксис и отделил от остальных один палец — одного. Клинский с отвращением поковырялся в червях и бросил мне в ладонь одного, брезгливо, будто стряхивал с руки сопли. Я вылепил из ладони чашку и заглянул: что щекочет ее дно — ну, я так и думал, личинки мух. Наконец-то. Где-то идет крупный выплод, я опорожнил ладонь. Хорош? Все? Но они что-то все держали меня высоко и не давали прилечь. Ждал, ущипнул снег — снег казался совсем настоящим, прямо таял в руке, без запаха, надо ж, как они нас приучили.

— Что это?! Нам ехать встречать людей — откуда черви? — запричитали они вперебой, с отчаянием взглядывая на червяков, шевеление червей мяло им лица, так испугались, лаяли так часто, что я не мог втиснуться с ответом, а хотел, догадался, как только скажу — дадут лечь, улучить минуту, сильнее заболел живот, как же трудно ждать, руки еще свободны, главное, шапка есть, они перестали, я торопливо прошептал:

— Это таксис.

— Таксис?

— И он сказал — таксис, — проговорил Витя в затылок растерянно смолкшему Клинскому. — А что это означает? Откуда столько червяков? А что нам делать?

Вытолкать бы из-под спины опору, но подпирал человек, подсел кто-то спина к спине — не дают лечь, хотя я сказал, не бросят меня? я зажмурился, не выпуская рвоту — мое, потянул колени к себе, нижняя кромка тьмы жарко напухла, от нее отрывались и всплывали багровые пятна.

— Молчит. Дайте ему лечь — хочет лечь! Ах ты, гадство! Так, давайте второго — бегом! Этому врача, что ли. А, вот и вы. Владимир Степанович, да? Очень рад, губернатор города Клинский, да, теперь я, второй день заступил, а тут такие накладки. Кто же вас?.. Вас били? О господи, сам не последишь, так… Сегодня же найду! Погорячились, наверное, но все равно — так не дело. Владимир Степанович, я понимаю ваше особое положение, под следствием и все прочее, но, хотя бы в качестве совета — какие-то странные черви, в таком количестве, никогда ничего подобного! И так совпадает с событиями, так похоже на диверсию. Откуда? Как вы считаете?

— Я же говорил — это таксис.

— Так. И товарищ ваш подтвердил — таксис. Но мы ж не знаем.

— Шарф мне дайте!

— Руденко, дай свой шарф! Пожалуйста.

— Закройте моему товарищу дыхательные пути!

На лицо мое упала волосатая тряпка — лучше шапку.

— И всем! Советую носы, рты прикрыть. И не надо здесг задерживаться, действует на слизистую, останетесь без глаз…

— Что такое?!

— Идемте, я сказал, берите носилки, на ходу расскажу. — Меня и вправду понесли. — Вот это таксис — мощнейший выплод болезнетворных червей-курпиусов. Их используют как биологическое оружие для заражения местности. Бывает, сами собой захватывают большой сравнительно участок, чаще в Средней Азии, при плохой эпидемиологической обстановке, где есть брошенные дома, павшие животные, даже грызуны или в почве исторически зараженный участок — откуда это у вас? Я вообще второй раз в жизни вижу. Первый — в Таджикистане. Что еще… Да, пожалуй, и все.

— Владимир Степанович, дорогой, а делать что теперь?

— Ничего не делать. Видите ли, у них есть латентный период до выплода, тогда еще можно что-то… А теперь вон сколько их — может быть, миллион!

С минуту молчали. Старый, изломав голос, добавил:

— Они уже идут трактом. Яд, диарэлен, уже выделен, они собрались и двигаются в место окукливания. Сами-то черви уже безвредны. Отравлена местность — вот где-то в пределах площади, ну, может, дома еще ближайшие захватило, наверняка не скажешь.

Остановились, носилки на снег, шарф сбился с лица — все собрались вокруг Старого, уткнув носы в перчатки, носовые платки и воротники, я положил на лицо шапку, но ее скинули.

Старый подошел и присел на край носилок, я потянулся за шапкой, он мою руку отбросил, разминал и разглядывал в руках снег.

— Что-то я не слышал про таких червей, — выдавил Клинский и усмехнулся, оглядываясь на своих.

— Сам второй раз вижу. Ваша санэпидстанция должна знать. В Москву, в институт паразитологии позвоните. Но вообще это по линии гражданской обороны. Так, все? Можно нас в помещение, поскорей?

— Что мы должны делать? — спросил Витя.

Его оборвал Клинский:

— Майор Губин, позвольте я как-нибудь сам! И ты хочешь нас убедить, что все вот это — это что-то страшное? Да?

— Нет, ничего страшного. Диарэлен чем хорош — короткий период распада. Через неделю чисто, надо только людей не допускать и где-то на версту вокруг раз в день орошать. Я приблизительно говорю, все это в уставе гражданской обороны. — Старый больно стиснул мое запястье. — Видишь, старик, где пришлось таксис увидать.

Клинский прорычал смутное и пробежался туда-сюда, горбясь, будто шуба давила его, он то хмыкал, то горько переминал губы, оглядываясь на своих.

— Сколько?

— Через полчаса взлетают, — ответил военный, слушающий радиостанцию.

— И если мы все это не сделаем?

— Да пожалуйста. — Старый пожал плечами. — Нам-то что. Ничего страшного не будет. За две недели само выветрится. Простой водой можно поливать.

— А что люди? — спросил Витя, начальство толпилось за его спиной.

— Простейшее недомогание, головная боль, обмороки. Скорее всего — обмороки. Жертвы примерно — один на сто. Но это необязательно, вот в Таджикистане, я запомнил, двадцать шесть человек погибло. — Старый разъяснил: — Из тысячи! Там, правда, посуше и они уже начали эвакуацию. Точно никто не скажет.

Вечер смягчил землю и крыши, и снег запятнался пушистыми тенями, снегопад густел, густели косые пряди и вязли в коричневых лужах, покрывая их шершавой ледяной шелухой, и ветер стаскивал ее в острова. Старый держал мои руки, не давая достать шапку, все заливал мел; поцарапанные руки, почувствовал железную ложку во рту, выталкивал ее, будто облизывался, и сладкая истома изгибала спину по какому-то лекалу, шевелился и сразу словно поскальзывался с провалом, и сердце обливало тело испуганным жаром, раскаляя ступни; разглядывал свою переносицу как бы изнутри, сдвинув брови, чтоб крепче держать это место, и холодно застилал, растекался мел, поглощая все.

— Пусть нас уведут, — предложил Старый. — И вам лучше в помещение. Видите, он совсем сник — побыстрее!

Клинский бегал, как собака на проволоке, и всплескивал руками на поворотах — подпрыгнул к Старому и пихнул в плечо:

— Да? Но ты, конечно, знаешь? Как нам помочь? Но запросто не выручишь? — И злорадно расхохотался. — Кому мы верим?! Кого слушаем? Всем продолжать. Молчать! По местам, слушать мою команду. Ишь, что он придумал! Читать нам условия! Это убийцы, они на все теперь идут. Да? Ты можешь нас выручить? Встать!

Старый поднял на него глаза и с дрожью выговорил:

— Я могу. Но тебе, быдло, я не стану. Будет тебе хуже — мы рады. Людей жалко. Но это твой грех.

— Товарищ подполковник, — взмолился Витя. — Дайте я с ними договорюсь!

— Молчать! Увести. Все же ясно! Продолжаем. Как можно остановить? Как можно отменить? Еще лучше! — взвизгивал Клинский и чуть не подпрыгивал. — По местам!

Витя сделал два больших шага к носилкам.

— Владимир Степанович, я вас прошу, я уважаю ваш опыт, простите меня, нас… Вы же не такой, как сейчас хотите, я ж знаю, какие вы. Вы теперь совсем знаете наши обстоятельства, значение для Светлояра, страны. Взлетает первый самолет. Завтра на этой площади должно… Десятки тысяч. Столько преодолели. Не для меня. Я, наверное, вам противен, так вышло, мы разошлись. Для народа. Не лишайте нас… Мы виноваты перед вами, но нет непоправимого…

— Майор Губин! — заревел Клинский. — Я вас предупреждаю!

— Скажите одно: есть? Есть способ? Чтоб вовремя. У нас столько силы, если бы еще знать!

— Вот какой плотности оболочка. — Старый показал в ладони раздавленного червя. — Уже час, как опорожнились, и снег, и такая влажность…

— Я запрещаю переговоры с преступниками! Уведите! Майор Губин, что, непонятно?

— Никак нельзя?

— Если по науке, ну, еще — полчаса… Если сейчас же оросить. Особый раствор. Все очень быстро, Витя.

— Что надо?

Клинский рванул у близстоящего радиостанцию и буднично распорядился в ее черное ухо:

— Машину, конвой. — Дождавшись отдаленного взвыванья мотора, впустил ладони в карманы и подержал рот раскрытым, прежде чем сказать: — Э-э, Виктор Алексеич… Товарищи, мы туг все знаем заслуги майора Губина, они есть, но я, к сожалению, должен… В ходе следствия, в ходе допросов задержанных известных вам деятелей армейских… Того же Свиридова допрашивали. Есть данные, что, так скажем, и майор Губин, да, не избег…

Витя закусил губу и тускло смотрел, как из подъехавшего вездехода спрыгивают солдаты, их командир вопросительно повертел головой и, отыскав Клинского, поднял ладонь к шапке.

— Я не склонен, это не в моих правилах, так сразу доверять, первому… Мало ли. Но обстановка требует надежности. Крепость, товарищи. Да. Майор Губин данной мне властью отстраняется от службы и до окончательного разъяснения побудет… Капитан. — Клинский кивнул на Витю блестящей лаком прической. — А нам, скажем так, пора к аэродрому. На летное поле.

Капитан звучно скомандовал, ни слова не разобрать, но солдаты поняли и окружили Витю, снимая автоматы с плеч, он пообещал Старому над красными погонами:

— Отпустим, когда разберемся. Неделя.

— Нет! — выхрипел Старый, сжимая руку лежавшему на носилках. — Ближайшим поездом. И чтоб все деньги. Мы никому не расскажем.

— Ближайший завтра, полдень. Будете молчать?

— Пусть. Но чтоб — все деньги.

— Капитан, в чем дело?!

— Договорились?

— Дай слово, что не обманешь.

Витя коротко задумался, пока солдаты брали его под руки, наморщился, неприятно кивнул:

— Обещаю.

— Пусть все обещают, кто здесь. Что уедем первым поездом с деньгами, что заработали. А мы будем молчать.

Витя запнулся, словно налетел грудью на проволоку, солдаты заломили ему руки, и он, вывернув на сторону голову, из-под низу раздраженно прошипел:

— Ну хватит уж!

— Хватит, капитан, — немедленно откликнулся один из командиров.

Капитан пошатнулся, как оглушенный, подержался руками за шапку, так же громко и невнятно приказал солдатам — их руки разжались, Вите подняли шапку, он водрузил ее на место, глянул на часы, поежился и нерешительно подступил к Клинскому. Клинский насмешливо тряс, тряс прической и ухмылялся, зло показывая зубы, он приосанился, стал ровней, шуба добавляла ему роста и стати, тараторил:

— Ты? Что? Что? И?

— Вам. Товарищ подполковник… События вышли на уровень других соответствий, и они потребовали. Они потребовали. Они — потребовали. Мы не можем быть безучастны. Я… известить, — руководящими особым районом создан временный орган для проведения праздника. Председателем доверено быть мне. Объявляю вам арест. За плохое санитарное состояние. — Витя напрочь задохнулся и судорожными всхлипами поправлял дыхание.

— Опомнись, — убедительно прошептал Клинский, чтоб слышали не все. — Ты ж не существительное лицо…

— Капитан. Ну вы поняли, по обстановке, — слабо махнул Витя, отвернулся и немного ткнул ладонью в своих, затем — в носилки.

Начальство оказалось уже расположенным в затылок — они потянулись к Старому, снимая на подходе папахи, и каждый внушительно говорил с полупоклоном:

— Я обещаю.

— Я обещаю.

— Обещаю.

Старый кивал: да, понял, спасибо, не поднимаясь с носилок, не ослабляя занятых рук, с каждым обещанием подымал голову меньше, а потом вовсе не поднимал.

— Они же сожрут и тебя, — шелестел только Вите Клинский. — Опомнись. — И забарахтался в солдатских лапах. — Скажи, чтоб оставили меня! Прочь! Слушать мою команду! Дай скажу! Посмотри сюда! — Его подталкивали к вездеходу, и после особого толчка он совершенно смолк, но на Витю смотрел безотрывно. Тот нелегко, будто под гнетом, оборотился к Старому. Старый перечислил:

— Две цистерны горячей воды. Бочку хлорки. — После каждого указания один командир отбегал в свою сторону. — Два мешка пищевой соли. Восемь пачек стирального порошка. Поливальную машину. — Старый уже сам выбирал, кому что назначить. — Два литра спирта. Восемь человек. «Скорую помощь». — И когда Витя остался один, Старый заключил: — Все.

— Сейчас… Успеем? Главное — чистота, надежно. — Губин потерянно оглядывался — командиры разбегались, продлевая тропинки, похожие на солнечные лучи, к ним ехали машины и спешили тени, затрещали и вспыхнули фонари, схватившись вкруг площади хороводом, Витя заозирался, как впервой, словно глаза ему развязали, и застрял, заметив: с Клинского срывают шубу, чтобы легче прошел в вездеход. Клинский смотрел на Витю, растрепанный и багровый, солдат шлепнул по его морде рукавицей, чтоб не смотрел, Клинский зашмыгал — у него закровавил нос, но упрямо не отворачивался, и вездеход тронулся, Витя, как привязанный, ступнул следом.

— Еще лучше, — собрал последнее Клинский. — Они же и червей напустили! Нам же лучше! — И больше не слышно, Витя жалобно выговаривал вслед:

— Я же пообещал… — И шел за вездеходом, виновато расставив руки. — Я же обещал. — Ступал точно по гусеничному следу и причитал: — Я же обещал!

Он лежал, чуть накренясь в сторону, туда, где снег еще не впитал мокрые пятна рвоты, подогнув ноги. Старый поднимал воротник, унимал дрожь, захватившую губы, украдкой бормотал, поминутно озираясь, вглядываясь во все стороны обиженными, больными глазами:

— Хочешь посмеяться? Откуда выплод… Из клумбы. Только сейчас дошло, ветчина, что с крысой нам, помнишь, мы ж там прикопали. Там уже кишит. Я-то думал, собака прикопана. Обычно собака… Повезло. И все-таки — мы их переиграли. — Старый помял разбитую половину лица. Больше всего его беспокоил глаз — Старый сжал из снега лепешку и накрыл ею опухшее веко, посидел так. Лицо заблестело. Старый держал снег одной рукой, другой продолжал сжимать его руки одна к одной. Когда Старому требовалось руку сменить, перехватывал, но потом заметил, что его руки остаются спокойно на местах, и Старый их больше не сторожил.

Так же холодя глаз, Старый поднялся и выглядывал, с какой же стороны подъедут машины, чуть размял ноги, позагребал снег, расчищая веер темной мостовой, споткнулся вдруг о носилки и невольно нагнулся — не побеспокоил ли? чтобы успокоить, тронул плечо одними кончиками пальцев и тотчас отпустил. Старый застыл над носилками, опустив обе руки, болезненно взмаргивая распухшим глазом, порой сильно жмурясь двумя, потом сел, вытащил из-под края носилок шапку, расправил ее на кулаке и накрыл шапкой ему лицо.


Арест снайперов | Крысобой. Мемуары срочной службы | Время «Ч»