home | login | register | DMCA | contacts | help |      
mobile | donate | ВЕСЕЛКА

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



Воспоминания о голубом пасюке

Время «Ч» минус 14 суток

В пять утра уже осенью хмарит, нету июньской легкости пустой, когда не ждешь событий, ничего — легкости хватает. Синева под заборами и по канавам, зевота — грузный мясо-комбинатовский вахтер в черной шинели зевал, утыкаясь в зеленые варежки. Сидит на ступеньках деревянной лестницы — приставил ее к бетонным плитам, сложенным у ворот, будто выкрасил и теперь сушит.

— Посигналь, посигналь этому, — теребил Старый Костика и под бессонное, злобное гудение тронул меня. — Ты не спи. — Закричал вахтеру: — Дед! Тут колбасный цех? Ты чего варежки насунул? Перстни золотые прячешь? Рот боишься открыть — весь в золоте?

Я глядел на лысого пухлощекого парня, найденного в машине на заднем сиденье. Мешает лечь.

— Меня зовут Виктор, помните? Вы в поезде уступили свою полку. Приехал домой, а в двери повестка. Сразу остригли. Сказали: на месяц, сборы по гражданской обороне. К вам порученцем, даже не знаю, что это. Как связной, наверное? Завтра форму получать. И вам дадут. Вы ведь лейтенанты? Вспомнили меня?

— На территорию не пу-щу, — задребезжал вахтер, нагнув к окошку седые усы.

— А кто тебя спрашивать будет! Пошли, Константин, посмотрим, откуда тебе колбасу принесли. — Старый нес сверток подальше от себя.

Дед безуспешно подергал рычаг сирены и зашарил в траве оброненный свисток. В машине тянуло спать, да Витя мешался.

— Так вы ученые? Каждый день так рано начинать? Может, вы позволите мне дома ночевать? Хоть бы через день. Понимаете, я тут жениться собрался.

Вышли. Красные цеха с непромытыми окнами. Под бетонным забором с колючей проволокой на штырях песчаный откос, трава, пыльные кусты, бумажки, столбы, а там уж низина — вода блестит, я повернул за бетонные плиты, здесь не так несло падалью, и опустился на черную шину, заполненную землей под цветы, — я сел на край и протянул ноги.

Парень и сюда приперся за мной.

— Вы за что-то сердитесь на меня? Что я в поезде ушел? Моя невеста ехала в другом вагоне. Я хочу, чтобы между нами сразу установилась ясность. Для меня это важно. Полковник Гонтарь сказал: будешь плохо служить — пошлю на Камчатку самолетам хвосты заносить. Вы прямо мне приказывайте, как правильно делать.

— Да просто скучно.

— Караул, тревога! — закричал наконец дед на проходной. — Прорыв на территорию. — И закашлял.

— Дед, иди — налью.

— У нас же нет с собой, — прошептал Витя. Придется ему дослуживать на Камчатке. Невеста перестанет отвечать после третьего письма. Надоумил — он полетел к машине.

Я кивнул деду, вмиг очутившемуся рядом:

— Чо разорался, как оленевод? Свистка так и нет?

Дед обиженно смолчал, но походный стаканчик принял. Я не пил. «На начало» пить грех, выпьем «в закрытие».

— Может, случайно попало в колбасу? — Витя затыкал пробкой сосуд.

Малый не представляет, как делают колбасу, сколько мясорубок и терок проходит мясо, как пленка облегает батон, какими голосами визжит машина утром, когда ее прогоняют на холостом ходу.

На обычном мясокомбинате на квадратный метр приходится четыре крысы. Тесно. Самцы ходят перекусанные. Живут в холодильниках, мороженых тушах, вьют гнезда из сухожилий. Нам достаются лишь крысиные объедки. Я год не ел мяса после двух недель работы на Волховском мясокомбинате. Крыса обязательно в колбасе. Но перемолотая: шерстинкой, когтем, костью, кожицей. Только не целиком. Разницы нет, она кажется. Тем и отличаюсь от пасюка — мне кажется. Чем отличается умирающий старик от умирающего молодого? Ему кажется, что он пожил.

Дед пропал. Лестница заскрипела — он лез на плиты. У Вити разъевшееся лицо. Бреется без царапин. Жених.

— Дед. Разве уже пора? Во сколько они выходят?

— Я их не засекаю. Должны сейчас. — И не выдержал. — Да полезайте скорей! Какого черта вы там высиживаете?!

Витя закусил губу и посмотрел на меня.

— Лезь. Вудет противно — отвернись.

— А вы?

— А мы тут. Они ходят по запаху, где протоптали. Где пыль на кустах. Я им не нужен. Они идут пить.

— И собака моя так думала, — сообщил сверху дед. — Ты на чем сидишь? На клумбе сбоку цветов? На могиле ты сидишь! Знаешь, как визжала? Я на плиту лег и голову под шинель. Директор приехал, а ворота некому открыть. До обеда лежал, до сих пор кашляю. Осталась пряжка от ошейника да костяк без задних лап. Задних лап вообще не нашел.

Лестница в три скрипа перебросила Витю наверх, он корил:

— Что у вас, ружья нет? И вы не слезли? Да палкой бы… Ногой топнуть — они разбегутся. И вы свою собаку…

— Дурак! Вижу, тебе по рубахе еще крыса не сигала. Крысу убить — жизни не будет. Голова городской Трофимыч крысенка приколол на кухне — лыжной палкой. Второй месяц ходит изумленный. Увидишь, рак его заест. А мужик! — никто в районе ни перепить не мог, ни в бане перепарить. У нас в конторе ни одной бабы не осталось, чтоб не щипнул.

Потом я слышал грызню Старого с Гришей из колбасного цеха — и они взлезли на плиты, пили там. Гриша многажды клялся сердцем матери: не знает вчерашних мужиков, день базарный, много ефремовских ездит. Поставили пузырь: закатай крысу в батон, теще гостинец. Старый шипел: за пузырь вы, должно быть, родную мать… Примолкли.

— Лестницу убираю, — еле просипел дед.

Небо просветлело, расправилось, я прикрыл глаза — пахнет падаль, доносит, давно не кемарил на улице, не простыть, заткнул уши: не хочу слышать свист, которым начнется все.

Позже я трогал траву. Вот какая трава? Шалфей какой-нибудь? Клевер? Может, дугласия зеленая? Навозник лохматый. Или негниючник.

Старый под облаками хмыкал:

— Поразительные цвета! Белых вижу. Желтые. Брюха, правда, не вижу. Красномордые точно есть. Вон! Видали, пара? Я голубого пасюка последний раз видел на киевской плодоовощной базе в семьдесят восьмом году — чуть с ума не сошли. Не могли определить: пасюк или черная крыса. Ухо меряем — достает до угла глаза. А по черепу вроде пасюк. Да, на этой помойке я при социализме докторскую бы собрал. Лезь посмотри!

— Пошел ты.

Уехать не могли еще час. Вахтер с носатым, как грач, Гришей дожимали нашу бутылку. Старый заглядывал за плиты: там рвало ставших друг против друга на четвереньки Витю и водителя.

— Не принимайте так близко, товарищи. Просто: серое одеяло. — Косился на меня. — Ты-то что хмурый?

А я хотел жрать. Гриша сносился за колбасой. Автобусы подвезли первую смену — вахтер выцыганил хлеба. Из-за плит выступил Виктор, как в задницу раненная рысь, смаргивал, словно ему брызгали в лицо. Гриша наставил в меня носяру:

— А человека могут слупить?

— Редкость. Если не считать младенцев и раненых, наука знает только один случай: в Шотландии загрызли пьяного в шахте.

— Как же наш в Шотландию попал?

— Не наш. Местный, шотландец. Еще в Москве после войны дворника загрызли, но не все в это верят. Вот отгрызть могут что-нибудь запросто. Мягкие части: щеки, нос. Уши. Еще что-нибудь.

Вахтер с Гришей дружно грохнули, Витя отошел и сунул голову в кусты. Здесь и заночуем.


Завтрак сложился из капустно-морковного салата с кисловатыми стружками яблок, теплой горы гнутых рожков, облепленных хлопьями перекрученного мяса, миски солений.

откуда моя лапа подцепляла, чередуя, то огурец, то уже лопнувшую помидорку, и глиняного жбанчика остуженного в холодильнике компота. Я выдул его и спросил, где же сухофрукты на дне? Охнули, принесли. Старый четверть часа ждал, пока я выплевывал косточки чернослива и затыкал груши в рот, оставив черенок меж пальцев, икал и вздыхал — завтракали в санатории на балконе. Кормили санитарки с фиолетовыми разводами на отекших ногах.

— Виктор, пожалуйста, доложите про гостинец мясокомбината в милицию. Или вашему полковнику. Короче, тому, кто вас приставил, — попросил Старый.

— Старый неточно выразился. — Я поднялся со стула. — Доложи тому, кто не посылал нам запеченную крысу. Кому хочешь доложи. Но еще тому, кто не посылал. А мы из тебя вырастим дератизатора. Отличника здравоохранения. — Я задрал правую бровь и, разлепив губы, потряс головой, целясь в беременную с белокурым хвостиком, гревшую пузо на лавке под елкой, она засмеялась так, что из подъезда вышла санитарка и увела ее в тень.

Витя набычился и ушел собирать в сумку фонари и «тормозок», а мы спустились с холма, прошли дорожкой меж лиственниц к воротам санатория.

— Хорошо все, Старый. — Я погладил пучащийся живот. — Но женского общества мне не хватает.

Женское общество появилось тотчас. За квасной бочкой тряхнулся белый подол, мелькнул в очереди, ветром его вынесло на площадь и потянуло к нам — белый, тайный, страшно короткий, но для таких ног соблюдавший сволочную меру — качающийся, пышный из-за каких-то бантиков, полосочек, лоскутков, пушистого тряпья и наверняка мощной плоти; выбрасывающий ноги как два розовых пламени дышащей огнем ракеты, не взлетавшей, не избавившейся от жара своего. Не выгоревшие на югах в цвет полированной деревяшки, не чахоточные, бледно-поганочные с растрепанным рыжим пушком и синими ветвистыми венами, цвета голого зада в хирургическом освещении — а розовые, кровные, яблочно плотные, помнящие еще в высоких икрах детскую худощавость, но она терялась в коленях, закручиваясь и набухая в плоть, и дальше уже хлестало через пробоину, лилось и намекало на сиреневые глубины сухое, теплое, голое тело — не про всякие ноги скажешь: голые. Не про всякие.

Выше уже подпрыгивал, пружинил, качался этот призрачный подол — я не отрывался от него, считая, что смотрю на ноги. Прямо к нам. С легким вопросом взрослым голосом:

— Простите, вы что-то ищете? Я не могу вам чем-нибудь помочь?

Я поднимал взгляд: талия в наперсток, голые плечи, а грудь при таком основании уже ничего не значит, темные, крупные губы с неровными краями; волосы цвета мокрого песка до середины шеи, уложены ветром; глаза, которые хочется закрыть ртом, и, конечно — ясное дело — кажется выше, чем мы; я снова сорвался в подол.

— Ласточка, мне уже не помогут такие девушки.

С топотом и звяканьем (пусть попробует, тварь, расколотить фонари) догнал Витя, с ходу крича:

— Вот мои командиры. Дератизаторы из Москвы. Вот моя невеста.

— А у меня намерения серьезные. Я жениться и не предлагаю. — Брови ее, густые у переносицы, едва различимы к вискам, не улыбалась, серьезна, отчего губы выступали еще, у меня живот заболел. — Ясно. У меня сразу мелькнуло: жених есть, а влюбится в меня.

— Девушка даже не подозревает, какая смертельная угроза нависла над ней, — сочувственно подтвердил Старый.

Засмеялся один Витя. Она даже не моргнула. В руке она держала кувшин с квасом, протянула его жениху. Он сунулся в кувшин, как сосунок, я выбросил вперед руку и тронул ладонью ее нос — она все равно не вскрикнула, только отступила, всплеснув запоздало руками.

— Для страховки. Невозможно влюбиться в девушку, если при знакомстве схватил ее за нос. Никаких уже первых прикосновений. Надежней еще по заду…

— А ну! — Напившийся парень едва не сунул мне в рыло кулаком. — Ты! Ты что про меня думаешь?! Если б не военкомат, понял?! В своей Москве ведите, как хотите. А здесь, если ты протянешь свои… — Опять сжались его кулаки. — Даже словом, одним словом. Я тогда… Ты не уедешь отсюда!

— Извините, Виктор, — встрепенулся Старый. — Мой товарищ поврежденный человек и не избежал мрачности. Не так давно он похоронил жену. — Старый пресекал назревающие обстоятельства слезными сочинениями. — Если ваши… родственники не станут посещать нас в служебное время, то и он не впадет в… И вы не пойдете на каторгу за убийство кандидатов наук, биологических. А сейчас он охотно извинится.

— Да. Прошу простить. Тем более это спасет только меня. Она не спасется.

Влюбленные убежали вперед — кувшин качался меж ними. Клячи потащились следом. Одна кляча воспитывала, а вторая кивала, не выпуская из поля зрения играющий подол — а вдруг задерет ветер? Черта с два. Конечно.

Площадь лежала квадратом — мы тащились поперек нее. Гостиница торчала напротив санатория, отделенная с тылу бульваром от южной, крысиной, стороны. Такая узорчатая башня, похожая на обком партии в азиатской республике в прежние времена, чуть оживленная арками и колоннами, держащими козырек над подъездом зала заседаний, — наша цель.

По окрестным домам висели люльки, и строительные бабы шлепали штукатурку на стенные оспины, на крыше ворочали железо и кричали мужики. С трех «ЗИЛов» осторожно, по рукам, снимали хороший облицовочный кирпич. Пара каменщиков обкладывала побитую ракушку остановки. Женщины в халатах опять возились в клумбах, им сигналил водовоз — мое сердце застукало, ежели разинуть рот, то слыхать сиплое тиканье.

— Закрой рот. Смотрят же. — Старый встал, и я.

У гостиницы скучились милицейские «УАЗы», на лавках сидели солдаты, им закричал офицер, и они поднимались, оправляя ремни и бросая курить.

Из подъезда выскочили белые халаты, указывая на нас: они? Заходили штатские, вот жених да невеста уже здесь и также обернулись к нам.

Я поверх голов уставился в дальнюю витрину — и оттуда смотрели, а впереди всех величественная дама в белых кудрях, смачно накрашенный рот, основательная, как бутыль. Я улыбался и помахивал ей, обнимал себя руками, дескать, вон как люблю. Там шевелились, говорили беловолосой статуе на ухо. Она даже не перекатила тяжесть своих телес с ноги на ногу.

Одна желто-синяя машина тронулась, и вторая, вяло мигая, и, обогнув нас, причалили к угловому магазину, там обнаружилось скопление платков, сумок, платьев, сморщенных лиц, так много, что на деревьях сидели — в упор все в нас. Сердце мое постукивало шибче, шиб-че.

Пяток милиционеров гребли перед народом руками, будто загоняя гусей. Не видать: уступала толпа? Нет? Но точно, взирала на обе небритые морды — Старого из-за бороды, из-за лени у меня. На костюм Старого школьной расцветки — железные пуговицы, блестящие коленки, нависшие над резиновыми сапогами, Старый работал в сапогах. На его рубашку, один ворот на улицу, другой под пиджак. На кавказский нос, обложенный морщинами, и седеющую наружность. На мой дырявый свитер (колючая проволока на ограде птицефермы в Люблино), вонючие шоферские штанищи с карманами там и сям и пляжные тапки на грубых носках. Лето кончается на этом, мы остановились, мы начинаем.

— Товарищи. Расходимся, — захрипел, чуть удлиняясь эхом, мегафон, к толпе уже покатила третья машина. — Насчет крыс обращайтесь в районные санэпидстанции по месту жительства.

От гостиницы махали нам: скорей! уходите!

— Товарищи, не скапливаться! Кто вам сказал? Никто из Москвы не приезжал. Делаем. Три шага. Назад!

За руки нас втащили в гостиницу: пустота, моют пол. На этажах с завываньем циклевали паркет. В крючкастом, голом гардеробе висели шинели и противогазы.

— Народ наш крысы так замучили, — извинялся архитектор Ларионов, я его узнал по очкам, лысину накрыла офицерская фуражка. — Прикомандирован заместителем.

Его оттеснили белые халаты санэпидстанции: страхолюдная мама и стародевная дочка с одинаково выпученными глазами. Халаты похрустывали и торчали, как брезентовые робы.

— Я учился у профессора Одинца и доктора наук Мелковой, а Владимир Степанович — лучший, любимый ученик Марка Кунашева, — отвечал я на их интерес.

Мать обомлела, не подозревая мою специализацию по садовой мухе. Дочь лепетала накануне заученное про давилки Геро и зоокумарин[7]. Я подхватил:

— Девчонки, это не к спеху. Начнем вылов, тогда — да. Пошуруйте пока возможности насчет приманки: мука, колбаса, грушевый сироп, валерьянка. Пока свободны. Идите хоть по магазинам. — Я нацелил их на витрину с поразившей меня дамой.

— Это банк, — подсказала дочь, краснея и краснея. Ах, банк.

— Старый, то есть Владимир Степанович, чтоб Витя меня не прибил, я беру себе капитана Ларионова. Я без сапог, канализация за вами.

Ларионов, прапорщик и двадцать бойцов — всех над картой в кружок. Где столовая?

— Нету. В проекте заложена, но с финансированием подвели — не достроили. Буфет есть на десятом этаже, яйца, сметана, — доложил Ларионов. — Сами не готовят.

— Да мы уже кушали, — подсказал прапорщик. Очень хорошо.

Я развел бойцов кругом гостиницы и каждого ткнул в его участок. Медленно ищем, под каждой ступенькой, трещин не пропускаем, внимание деревянным частям — щепка отколота, царапины — особо стыки, уголки, выводы труб, дверные коробки, любое — слышите, да? — отверстие от трех копеек и шире отмечать мелом и звать меня. Вперед!

Я расположился на ближней лавке, на бульваре, поглядывая то на банковскую витрину промеж зевков, то на Ларионова, пытавшегося мне помочь.

— Вообще-то они падают с потолка. Я, честно говоря, не специалист…


Кричали: сюда! Орали: вот! Товарищ лейтенант!

Через полтора часа, утирая пот, я понял — мы нашли всего четыре приличные дырки. Про две я мог уверенно сказать, что это крысиные норы, но заваленные барахлом — позапрошлогодние. Лишь в одном месте, на низкой оконной раме, что-то похожее на погрыз, но также — не этого лета.

Любой врач санэпидстанции, изучавший основы дератизации по «Методике определения закрысенности объектов», с ясными глазами занес бы гостиницу в «территории, свободные от грызунов», и уполз пить пиво в не вполне свободный от грызунов бар или покатил бы на самокате за город с объемной банковской служащей, а мне пришлось хрипеть:

— Так. Мусорокамера.

Дверь мусорокамеры красил мужик. За дверью мусороствол утыкался в такую гору бумажно-жрачного дерьма, что приемного бака даже не было видно. Жирные, утоптанные потоки мусора текли в подвальное нутро. Несло тухлыми рыбьими хвостами и молочной кислятиной. Как тут унюхаешь крысу…

Бойцы притащили лопату, Я засадил с размаху грабаркой по мусоростволу: вдруг услышится скребучий, утекающий вверх переполох? Нет. Черт!

Послал бойца кататься на лифте, глядеть, с какого этажа мусоропровод забит. Остальным со злости велел: расчищайте вот эти два угла.

И там, конечно, ни черта не было.

Хотя в гостинице, где крысы летают с потолка, в таком помоечном городе, при вскрытии мусорокамеры рябить — рябить! — должно от хвостов. Гроздьями должны сидеть на трубах, ничего не боясь!

Боец вернулся: мусор колом стоит с двенадцатого этажа. Выше — пробками. Ну, что ж. Добрый город.

— Ты кто? — зацепил я красильщика.

— Техник-смотритель.

По его лицу я понял: сегодня первый день в его трудовой биографии, когда он к обеду не выпил двести грамм.

— Веди в подвал.

— Там темно, лампочки пережгли, а новых нынче…

Я стащил со счастливо улыбнувшегося бойца сапоги и, не вдыхая, не глядя вниз, чтоб не утыкаться в мокрые кошачьи ребра, перелез смрадную гору, оползающую в черные подвальные недра. За мной чавкали остальные.

Пропустил вперед бойца, чтоб светил. На восьмой ступеньке я уперся в него — что? Нагнулся, в желтом ломте фонарного света — пола нет, гладко отсвечивает жидкая чернь и носится ослепшая на свету насекомая шелуха; я минуту молчал. Силясь вспомнить хоть одно цензурное слово. И вспомнил:

— А это что за параша?

— Вода. Пожарную систему испытали и набузовали в подвал. Третий год не сохнет.

Единственное, что теперь: напиться квасу и спать. Бараны топтались и дышали мне в шею.

— Фонари! Светите все над водой — острова есть?

Два: посередине и в углу. Несите, чего вылупились?

Меня несли по санитарному уставу вдвоем, сцепив руки в стульчик. Ларионова и кряхтящего прапорщика — на закорках. Вместо первого острова — узел труб брошенной пожарной системы. На второй я спрыгнул — земля. Шлак, стекловата. Лошадь прапорщика ахнула в яму, метнув переставшего кряхтеть командира мордой в поток. Плескались во мраке, как два бегемота, шарили фуражку, прапорщик обещал: «До дембеля будешь нырять!»

Работал я. Остальные светили и выжимали портянки.

Мало надежды, чтоб они вплавь ходили жрать на мусорку. Ни одной норы. Вот так день, хуже и хуже. Ни крысиных столиков[8], ни отхожих мест. На вводах коммуникаций штукатурка без повреждений, пыль на трубах без следов. Особо и не потыкаешься при таком свете.

— Хозяин, лампочки, говоришь, сожгли, а патроны — пустые! Сам небось на лодке подгреб и вывернул. Шалава.

Ларионов дотронулся:

— Не сердитесь. Что у нас так…

— Как везде. Небось пятилетку клянчили швейцарскую противопожарку. Испробовали и бросили гнить, пока вода сойдет. А вода третий год не сходит — бетонный пол. Вы архитектор? Берите лопату и бережно вскройте мне вот, — я сбил дырявое ведро, накрывавшее единственную найденную дыру. Края оползшие — значит, нежилая. Но хоть душу отвести.

Бойцы копали. Ларионов боязливо заглядывал, как профессор ботаники в задницу старому слону. Я ждал на гнутой железке, замерз и пошлепал вдоль стены, где мелко, ощупывая светом горки щебня и песка, бетонные блоки. С блоков я посмотрел за перегородки: везде вода. Без всякого охотничьего ража. Я чуял — не найдем.

Скользко. Посветил, меж блоков забилось раздутое пальто, блеснули пуговицы, я запомню.

— Раскопали, товарищ лейтенант.

Рыли как зря, как могилу, — солидная нора, на два гнезда, давно нежилая. В одном гнезде, верхнем, — нагрызенная бумага. Из нижнего вытаскивал рукавицей и раскладывал на лопате под светом кости, хомячью шкурку, медный пруток, два черепа домовой мыши, веревку, виноградные косточки и шкурки помидоров — остатки съеденного человеческого кала. Бедовала, значит, семья. Закапывайте, все на выход.

Краска воняет. Я мял поясницу — накланялся. Кто мокрый — сушитесь. Остальных для очистки совести я отправил на бульвар: ищите норы. Было как-то: бесплодно шерстили подвал один на улице Генерала Ермолова — а норы нашли через дорогу, под кленом — тридцать две норы.

Я обошел гостиницу снова. Ни трубой, ни кабелем нет дороги от соседнего чердака. Смотритель докрасил дверь мусорокамеры и двигался уже молодцом.

Я присел у крашеной двери. Уголок над порогом выпилен кругляшом, чтобы вывести кабель. Качнул качель — ходил он в дырке свободно. С запасом. Пальцем я огладил пропил: да. Шероховат. По окружности выщербен. Сколько? Сантиметров семь. Крысиный ход. Я прилег: в дырке паутина. Паутина убавляет радости. Выходит, давно не пользовались.

— Чего не спится? — Клинский смеясь протянул пацанячью руку. — Губернатору неймется проверить. Две вещи скажу. От души и по делу. От души: не злитесь насчет наших маскарадов — мужики перебарщивают, но по сути болеют за город. Не очень знают как. По-другому у них не получится. Учимся. Я сам любитель. В госбезопасности третий год. До этого в школе. Тоже, кстати, химия-биология. Страховым агентом подрабатывал: видите, без машины? Привык пехом.

Главного не нашли — места поселения. И не выспался.

— И по делу. Шестаков каждый день будет меня гонять. Еще, мудрец, требовал, ха-ха, чтоб я человека к вам приставил. Он так любит: каждый за каждым — надежность. Условимся, я ходить не буду, а ему совру: был, работа варится. Кончите — позовете. Я очень в вас верю. Не то что в нашего «Короля»…

— Что за люди?

— Не знаю. Уж крысами я точно не занимаюсь! Приходите в гости, редко кто приезжает из образованных. Живу на северной стороне. Так и не перебрался на богатую сторону. Из-за крыс, конечно, да и к соседям привык — я ж в коммуналке — как родные. Посвободней будете — махнем в Крюковский лес, на курганы: раскопки — чудо! Если с Барановым какие сложности… Он, честно говоря, в чем-то отвечает своей фамилии. Чуть что — сразу мне.

Я подумал вдруг:

— Слушайте, под гостиницей нет бомбоубежища? Или что-то вроде. Канал спецсвязи? Важно знать.

Брови Клинского сползлись — нахмурился.

— Подумаю. Успехов.

Зря я. Крысе надо есть-пить, вить гнездо — зачем ей в бункер? Хотя бывают в убежищах и вода, и жратва.

Проверил за бойцами на бульварах и распустил. Благодарю. Козлы. Узнал про ближайшие мусорные баки — далеко.

Подлетала белый халат, мамаша:

— Начинаем систематический отлов?

Смотри, чтоб тебя не отловили, курица тупая, овца!

Старый, придурок, стоял посреди зала. Его бойцы выносили стулья, сколоченные в ряды. Он растерянно пялился в высоченный потолок. Судя по воздуху, в канализацию они еще не спускались. Судя по общей зашибленности, осмотр четырех этажей и подсобок шибко разочаровал — я не один.

— Птеродактиль ты, — педагогически прошептал я и громче добавил: — Стоило ехать пятьсот километров — тупее рожи я у тебя не видел.

— Представляешь… Всюду чисто. Зато, — указал на синеватого Витю, у того в пакете пластались два крысенка: один всмятку, другой еще подергивался, каждым движением комкая парню лицо. — На моих глазах…

Я задрал голову: ну потолок. Трещины ползут от ламп. Не так и заметны. Буркнул:

— Вскрывай пол.

С лифтером я обнюхал всю шахту и на двадцать пятом, последнем, этаже выскреб из бороздок под дверьми крысиный помет. Опять самое раннее — прошлогодний.

На крыше — зачем? — уселся на просмоленную вентиляционную дыру. Закрывал глаза, когда дуло в лицо, когда нет — глядел поверх домов, за дорогу, влево от элеватора, там — лес за полем, за желтым цветом.

— Все плохо? — посочувствовал старик Ларионов. Он говорил о гостинице: — Вы угадали: долго строили. Сам Мокроусов не дожил. При нем этажи подняли, общий рисунок, а отделали — уже его не было. Без вести пропал. Семь лет уж. Я думаю, уехал. Знаете, забываются старики, попал ка вокзал, в вагон занесло, не помнит ни имени, ни адреса. Хоть у нас не так много поездов. Два своих. Летом, самое большое, пять проходящих. Поздновато хватились, некому искать. В единственном числе доживал. Так представишь, заслуженный архитектор Советского Союза помер без имени в какой-то богадельне. Что характерно, Алексей Иваныч рисовал гостиницу чуть иначе: на крыше спаренные полукруглые башни. У фасада углы подрезать, оштукатурить гранитной крошкой. Над подъездами — золотистый рельеф на ярком таком, пламенном фоне. Как на знамени. Рельеф «Русское оружие». Но мысль его сохранилась: величие — этажи ввысь, демократизм — зал заседаний амфитеатром. Демократизм и величие. Собственно, венец его деятельности. Всю жизнь я при нем. Сам какой я архитектор… Назначенец! Под гостиницей земля, что характерно, крысиная. Я глядел довоенный план: бойни мясокомбината.

Домой. Лифт выпустил меня. Прямиком в санаторий. Я не оборачивался на размашистые, властные каблуки, пока не догнали.

— А где Витя?

— В глубокой заднице. Как и вся наша артель.

Минут пять я мучился в палате: сразу спать или спросить на кухне каши? Не в силах продвинуть вопрос ни в одну из сторон, понял, ничего не изменится, если я продолжу выбирать лежа, и — потерял сознание.


Нерусский Витя | Крысобой. Мемуары срочной службы | Деревня на подвеске