home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Карен

Карен любит кроссворды. Потому что, когда разгадываешь кроссворды, время идет быстрее. Карен шьет лоскутные одеяла и отдает их на благотворительность, потому что ей нравится, как шитье замедляет ход времени. Карен всегда было странно, что люди, которые регулярно устраивают ревизию в холодильнике и выкидывают все молочные продукты с истекшим сроком хранения, забывают на полочке в дверце бутылку с соусом «Крафт Каталина», и эта несчастная бутылка стоит там годами. Кстати, Карен и сама не без греха. Она вспоминает, как ее бывший муж — давным-давно, когда все было хорошо — однажды открыл холодильник и сказал: «Господи, Карен, этот соус „Тысяча островов“ помнит убийство Кеннеди».

Карен почти сорок. Она была в полной уверенности, что уже никого себе не найдет, но сейчас летит на свидание с человеком, который — она надеется — станет ее любовником. Она сидит в самолете, держащем курс на восток, на высоте восемь километров над озером Верхним. Карен жарко, она потихоньку расстегивает две верхние пуговицы на платье, надеясь, что люди не примут ее за шлюху. Она размышляет: «Почему меня должно волновать, что обо мне могут подумать чужие люди? И, однако же, волнует». Потом она вспоминает, что теперь у всех и каждого есть фотокамера в телефоне и что ее, Карен, могут сфотографировать на любую из этих камер. Ох, эти крошечные фото- и видеокамеры! Эти яркие голубые окошки, которые она постоянно видит со своего заднего ряда в актовом зале в колледже у Кейси. Мерцающие сапфировые матрицы воспоминаний, которые скорее всего никто и не станет просматривать, потому что люди, снимающие музыкальные концерты, снимают и много чего другого, и никакой жизни не хватит, чтобы пересмотреть даже малую часть этих записанных воспоминаний. Ящики кухонных тумбочек набиты заброшенными картами памяти. Незаточенными карандашами. Блокнотами от риелторских агентств. Зубными пластинами для исправления прикуса. Ящик кухонной тумбочки — это капсула времени. «Все, что мы оставляем после себя в своих передвижениях из комнаты в комнату, — думает Карен, — наша шелуха».

Через проход от нее, на один ряд впереди, сидит мальчик-подросток, который уже не раз с интересом поглядывал в ее сторону. Карен льстит, что ее могут счесть сексапильной, пусть даже и «сексапильной тетенькой». Но с другой стороны, она знает, что в кармане у озабоченного парнишки наверняка затаился в засаде какой-нибудь гаджет, портативный детектор греха, который только и ждет, когда Карен расстегнет еще пару пуговиц, или поковыряет в носу, или сотворит еще что-нибудь столь же нелепое — что-то, что раньше считалось сугубо приватным делом, — а потом этот дурацкий поступок будет вывешен в виде фотки на каком-нибудь сайте фотоприколов рядом со снимком бейсбольной команды, один из членов которой активно блюет, или в виде короткого ролика на видеосайте, где подростки, не знакомые с принципом причинно-следственной связи, прыгают на батуты с крыш невысоких пригородных домов, от чего и умирают во цвете лет.

К черту все современные технологии! Карен теребит пуговицы на платье. В животе у нее урчит. Правая сторона самолета освещена слишком ярко, Карен смотрит в иллюминатор и вспоминает один старый фильм, в котором все пассажиры «Боинга-747» внезапно исчезли прямо во время полета — все, кроме тех пятерых, которые спали и поэтому избежали исчезновения. В том фильме исчезнувшие пассажиры обозначались одеждой, оставшейся на сиденьях. Карен старательно углубляет эту мысль. Что происходит, когда человек исчезает? Да, от него остается одежда — это понятно. По идее, должны оставаться еще парики, и шиньоны, и наращенные волосы, и ювелирные украшения… что там еще… зубные протезы, коронки, кардиостимуляторы, металлические фиксаторы, которые ставят для сращивания переломов… Карен думает дальше… ну, если отбросить брезгливость, запишем сюда содержимое желудка, не успевшую перевариться пищу, и… погодите-ка… если поразмыслить, то волосы тоже должны оставаться, потому что в них нет ДНК. ДНК есть только в волосяных луковицах. Карен знает об этом из полицейских телесериалов. И кстати, как быть с костями? Костная ткань состоит в основном из кальция, а это всего лишь химический элемент, а не какое-то особое свойство, присущее только Карен и никому другому. Получается, кости тоже должны оставаться… может быть, только кости, без костного мозга, хотя… погодите… Карен где-то читала, что в человеческом теле на каждую собственную его клетку приходится в среднем десяток чужих. Всякие вирусы, бактерии, грибки — все это тоже должно оставаться. Черт! Получается, что твое тело — это даже не тело, а какая-то экосистема.

Карен думает дальше… А как же вода? Вода — это просто вода. Строго говоря, она не относится к качествам, определяющим Карен как Карен. Стало быть, вся одежда и прочий гумус, который остался бы от нее на сиденье «Боинга-747», был бы пропитан водой. Так, погодите… а клетки ее организма? Как их классифицировать: Карен или не-Карен? Яйцеклетки тоже должны остаться, ведь они все-таки не совсем Карен, а лишь половина Карен, лишь половина ее ДНК. Так, опять «ДНК»… ДНК. Если внимательно рассмотреть клетку, скажем, клетку кожи, то станет ясно: собственно Карен — это только ее ДНК. Все остальное — это просто белки, жиры, ферменты, гемоглобин и…

…и тут Карен очень живо представились ее хлюпающие останки на сиденье 26К. Из них поднимается призрачное существо, похожее на тонкий, как нить паутинки, чулок — существо, целиком состоящее из ДНК Карен, единственной ее части, о которой она могла бы сказать: «Это действительно я». Чулок! А может быть, даже и не чулок. Скорее всего все ее ДНК, вытянутые из клеток, будут похожи на облачко мелкой пудры, облачко размером с апельсин. Это не самая приятная мысль. Все-таки унизительно осознавать, как мало ты отличаешься от всех остальных, и все твои представления о собственной исключительности оборачиваются взвесью пыли. Как это пошло, слащаво и пафосно. Что-то в духе восточных религий. И все-таки… это и есть она — или каждый из нас. Просто пыль. Надо, чтобы кто-то сказал христианским фундаменталистам, ожидающим вознесения на небеса, чтобы они не забыли оставить побольше ведер и швабр для тех, кто останется на грешной земле.

Карен выходит из задумчивости. Ее сосед смотрит канал «Дискавери», какую-то документалку о больших существах, которые ловят, убивают и поедают мелких существ. Аэробус-320 летит по небу все с тем же натужным шипящим гулом. Интересно, каким будет Уоррен? Карен познакомилась с Уорреном в Интернете и сейчас летит на свидание с ним. Они встречаются в коктейль-баре отеля «Камелот» в аэропорту Торонто. Коктейль-бар! Как это пошло и как волнующе — и самое главное, ни к чему не обязывает. Если они с Уорреном, что называется, «воспылают», может быть, тут и случится поход в пресловутые «номера». Если же не воспылают, значит, обратно в аэропорт и ближайшим же рейсом — домой. «Мать-природа придумала жестокую, но весьма эффективную штуку, — думает Карен, — когда наделила людей этой способностью „воспламеняться“». А если ничего такого не произойдет? Допустим, Уоррен ей понравится — но просто понравится, безо всяких пламенных порывов. Так ничего не получится, правда? В смысле ничего хорошего. Сплошная порнуха и душевные раны.

Карен смотрит в иллюминатор, и пятнышко грязи на стекле наводит ее на такую мысль: «Вот было бы здорово, если бы днем звезды не гасли, а просто чернели. Все небо было бы усеяно черными точками, словно посыпано перцем. На юге виднеется серп луны. Представь себе: поднимаешь глаза и видишь луну, как будто охваченную огнем!» Впервые за многие месяцы Карен чувствует, что ее жизнь — настоящая история, а не просто цепочка событий, записанных в ежедневник: обманчивое упорядочивание хаоса, попытка придать хоть какой-то смысл всей окружающей неопределенности. «Мы, люди, — думает Карен, — попались в ловушку времени. В этом наша беда. В том, что мы вынуждены истолковывать жизнь как последовательность событий — как историю, как повесть, — и если мы не находим свою историю, то чувствуем неуверенность и растерянность».

Но только не Карен, только не сегодня. Озабоченный подросток, сидящий через проход, очень-очень осторожно приподнимает айфон и очень-очень осторожно фотографирует Карен, и та показывает камере средний палец. Она снова чувствует себя молодой. А потом на нее вдруг накатывает ощущение дежа-вю. Это странно: откуда бы взяться дежа-вю, если Карен никогда в жизни не делала ничего даже близко похожего на нынешнюю авантюру. Ощущение быстро проходит, и Карен сидит, размышляет о том, какой была бы наша жизнь, если бы она ощущалась сплошным дежа-вю — если бы жизнь ощущалась беспрерывным повтором. Карен что-то такое читала о человеке, ощущавшем жизнь именно так. Какое-то повреждение мозга, нарушение чувства времени. Неужели это и есть время — наше восприятие его быстротечности или, наоборот, вялотекучести?

А потом самолет начинает снижаться, идет на посадку. Командир экипажа объявляет, что они прибывают в аэропорт точно по расписанию, даже на пять минут раньше. Карен охватывает радостное предвкушение, такое рождественско-утреннее ликование, когда ты буквально дрожишь от волнения и знаешь, что под наряженной елкой тебя ждут подарки, игрушки, завернутые в красивую бумагу, пусть даже елка — на самом деле коктейль-бар в отеле при аэропорте, а игрушка в праздничной упаковке — Уоррен. «Вот чего мне бы хотелось, — думает Карен. — Чтобы вся моя жизнь ощущалась, как утро в день Рождества».

Раздраженная высокомерная стюардесса говорит Карен, чтобы та привела спинку кресла в вертикальное положение. Вот же корова. Карен решает ее помучить и тянет до самой последней секунды. Пока самолет идет на посадку, она размышляет об Уоррене. Что она о нем знает? Только то, что он сам рассказал о себе. И то, каким она представляет его, исходя из перерывов между ответами (он отвечал быстро, но все же не слишком быстро, то есть не проявляя никакой психопатической горячности) на ее электронные письма, в которых она писала о своей работе (секретарша у трех психиатров; причем все трое явно ненормальные), о дочке (Кейси, угрюмая пятнадцатилетняя скрипачка), о бывшем муже (Кевин, мерзавец; но он хотя бы обещал заплатить за колледж Кейси), и… о чем еще было писать? Все, что делает нас хоть немного особенными, хоть немного отличными от других, почему-то кончается очень быстро; мы все очень похожи на самом деле. Общего между нами значительно больше, чем кажется. Когда Карен начинала работать секретарем у доктора Марша, доктора Уэллсли и доктора Ямато, ей казалось, что это будет как минимум забавно: вуайеристическое возбуждение при расшифровке докторских рассуждений, надиктованных после сеансов, — удовольствие, которое мы получаем, наблюдая за тем, как другие собственноручно коверкают свою жизнь с поистине царским размахом. И поначалу все было прекрасно и удивительно. Или точнее: «Дорогой Уоррен, поначалу все было прекрасно и удивительно — а потом вдруг стало уже не так удивительно и прекрасно, потому что все эти самоубийства и назойливые домогательства, нервные срывы и передозировки оказались всего лишь немногочисленными вариациями на тему безумия или, вернее, нетипичных состояний: паранойи, аутизма, депрессии, тревожности, обсессивно-компульсивных расстройств, синдрома дефицита внимания и нарушений, возникающих в результате черепно-мозговых травм и старения — в общем, ты понимаешь. Когда читаешь Оливера Сакса или онлайн-лекции на сайте TED, безумие кажется чем-то забавным, интригующим и необычным. Поверь мне на слово, ничего интересного в этом нет. Основная задача: покрепче подсадить людей на пилюльки и самому не съехать с катушек, когда гиперактивные невротики ерзают в кресле и стучат ногой по стойке со старыми журналами „Стиль“ в приемной».

В ответ Уоррен написал, что когда-то подумывал стать священником. Ему казалось, что это будет интересно: слушать рассказы о проявлениях темных сторон человеческой натуры. Но, поразмыслив как следует, он решил, что это будет смертельно скучно на самом деле. Потому что смертных грехов всего семь, даже не восемь, и если ты изо дня в день будешь слушать все те же истории о все тех же семи грехах, тебе останется только решать судоку на своей стороне исповедальни и молиться, чтобы кто-то скорее придумал какой-нибудь новый грех и твоя жизнь снова сделалась бы интересной.

Судоку? Я люблю судоку, ответила Карен. Уоррен тоже любил судоку. Так они потихонечку проникались друг к другу.

Уоррен: Карен представляет себе мужчину шести футов ростом, с редеющими волосами, но все-таки еще не настолько, чтобы это было критично; достаточно привлекательного внешне — привлекательного настолько, чтобы возбуждать эротические порывы, но все-таки не совсем уж красавца, рядом с которым Карен будет чувствовать себя неуютно в окружении официанток, секретарш и аспиранток. Стоп… зачем я пытаюсь себя обмануть? Мужчина заходит в книжный магазин и ищет книги об одиночестве — и все женщины в магазине тут же делают стойку и принимаются с ним заигрывать. Женщина ищет книги об одиночестве — и магазин тут же пустеет. Мужчина может быть каким угодно, но чтобы быть привлекательным, ему нужно только одно: наличие пульса. Как ни странно, но то, что Карен в разводе и что у нее есть дочь, помогает ей заводить новые знакомства с мужчинами — во всяком случае, в Интернете. Если тебе за тридцать, а жизнь так и не удалась, твоя тоска и растерянность, так или иначе, проявятся. Имея дочь, Карен легко находит общий язык с отцами-одиночками — язык, непостижимый для тех, у кого нет детей. И если уметь сдерживать горечь, то развод — это еще одна общая тема, непонятная для одиночек, никогда не имевших семьи.

Карен знает, что выглядит моложе своих сорока. На вид ей можно дать тридцать шесть — или тридцать четыре, но подпорченных нездоровым пристрастием к алкоголю. На фотографиях Уоррен кажется немного печальным. Он прислал ей всего две своих фотки (это, наверное, должно настораживать, или нет?). Так вот, на снимках он кажется грустным и почему-то слегка скуповатым. Невозможно представить, как такой человек заправляет машину бензином премиум-класса. У него, кстати, «форд рейнджер» 2009 года выпуска, фотографию которого Уоррен тоже вложил в то письмо. Фотка только с машиной вообще без людей. Боженька, миленький, сделай так, чтобы он не был скупым. Я еще не настолько стара, чтобы обсуждать скидочные купоны.


Направляясь к выходу из самолета, Карен обозревает все, что осталось в салонах после высадки пассажиров. Вещи как отражение статуса их владельцев: шуршащие, из тонкой фольги пакетики из-под закусок и дешевые, в мягких обложках издания Дэна Брауна в туристическом классе, номера «Экономиста» и «Атлантика» в бизнес-классе. И конечно же, престарелые и инвалиды, брошенные на айсберге. Их будут высаживать в самую последнюю очередь.

У Карен с собой только сумка, один предмет ручной клади. Проходя мимо багажной ленты, она испытывает не лишенное приятности чувство собственного превосходства. Все завидуют людям, путешествующим налегке. Рядом с багажной лентой, уже у самого выхода, стоит группа священников, и Карен снова задумывается о семи смертных грехах. Почему, интересно, заповедей десять, а грехов всего семь? Уж за две тысячи лет можно было бы как-то все скоординировать. Карен проходит мимо юного порнографа-самоучки, путешествующего с отцом и сестрой. Парнишка подмигивает Карен, та смеется и выходит на улицу. Дождь прекратился, солнечный свет растекается по площадке перед стоянкой такси. Какой сегодня хороший день! В такой замечательный день просто не может случиться ничего плохого.

(Тут по идее в кадр должен вплывать охваченный пламенем дирижабль.)

Радужный мыльный пузырь хорошего настроения Карен лопнул, когда она села в такси и сказала шоферу, что ей нужен отель «Камелот», рядом с аэропортом. Шофер обозлился, что ему не досталась поездка в центр с большой и толстой суммой на счетчике. Его приятель, проехавший мимо в другом такси, опустил стекло, и Карен поняла, что ее доброе имя было полито грязью на языке, в котором все слова звучали, как «бубалу». Шесть минут спустя она уже выходила из такси у коктейль-бара отеля «Камелот», отдельной бетонной постройки неподалеку от главного здания отеля, напоминавшей третьесортный ресторан в четвертом по величине городе Болгарии. Карен еще не успела захлопнуть дверцу, а такси уже сорвалось с места. Она решила не раздражаться. Решила, что к этому маленькому происшествию надо отнестись с юмором. Бывают в жизни такие моменты, когда ничего другого не остается, и к тому же под елкой ее ждет подарок, и уже совсем скоро его можно будет открыть.


Час первый В кадр вплывает охваченный пламенем дирижабль | Игрок 1. Что с нами будет? | cледующая глава