home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


На следующее утро Александр Торнтон начал работать с глиняными табличками. С собой у него была лупа, большой блокнот и несколько ручек.

— Перья заточены по-разному, — объяснил он Оберманну, — чтобы верно копировать знаки.

Он спросил, можно ли ему взять таблички к себе в дом, и Оберманн охотно согласился. Тогда Торнтон, аккуратнейшим образом погрузив двадцать или больше табличек в тачку, отвез их в свою каменную хижину и повторял эту операцию до тех пор, пока все не были перемещены.

Затем, разложив таблички рядами на полу, он принялся копировать их по одной. Он сразу заметил, что на них сочетались символы и рисунки. Тут были кинжал и чаша, колесо и лошадиная голова, была амфора и одноручный кубок Торнтон зарисовывал их не торопясь, в точности повторяя кривые и точки глиняных оригиналов. Лошадиная голова напомнила ему изображение меловой лошади, прорезанное в дерне на холме под Уффинггоном[21], в ней ощущалась та же горячая жизнь. В бытность студентом Оксфорда Торнтон отправился в пеший поход в эту долину по берегу Темзы и до сих пор помнил ощущение чуда при первом взгляде на огромное животное, словно появляющееся из земли. Сейчас он испытывал то же чувство.

Другие пиктограммы было не так легко расшифровать. На одной над колесом располагалось нечто овальное, и, рисуя, он понял, что это колесница. Другой рисунок изображал, вероятно, ткань или тунику, а рогатое существо походило на быка. Эти знаки могли быть только словами или буквами, или слогами; еще здесь были точки и короткие линии, которые, насколько мог судить Торнтон, могли оказаться цифрами. Ряд символов повторялся, а некоторые встречались на многих глиняных табличках. Но кто сумеет прервать их молчание, если и писцы, и сам город давно погребены под пылью веков?

Таблички занимали на полу столько места, что Торнтон едва мог пройти. Но ему нравилось спать среди них; нравилось просыпаться утром, и первым делом видеть их. Рисунки, которые он скопировал, теперь висели на бечевке, спускавшейся с грубых деревянных стропил. Он попытался расположить рисунки вертикальными рядами, так, чтобы были видны те же самые знаки или сочетание знаков; он верил в то, что если жить с ними достаточно долго, неразличимые соответствия и ассоциации станут очевидны. Едва проснувшись рассматривая глиняные таблички из постели, он надеялся, что сумеет обнаружить сходство между ними.

Первым впечатлением Торнтона было, что они вообще не имеют отношения к индоевропейским языкам; знаки казались слишком застывшими или, как он определял для себя, "слишком чуждыми". Разумеется, у него не было убедительных доказательств, но такая система письма, возможно, была ближе египтянам или ассирийцам. Это противоречило теории Оберманна, согласно которой жители Трои говорили на древнем варианте греческого, но Торнтон был уверен, что сумеет переубедить его. Истина выше всех предвзятых мнений и выше готовности выдать желаемое за действительное. Но придется долго и серьезно работать, пока он не придет хотя бы к предварительным выводам. Может быть, ему предстоит убедиться в собственной неправоте.

София постучала в дверь, чтобы сказать, что ланч готов; она собиралась уйти, но Торнтон пригласил ее зайти.

— Простите за беспорядок, — сказал он. — Для меня это не беспорядок, но…

— Но женщины с присущей им тягой к аккуратности подумают именно так. Я согласна с вами, мистер Торнтон.

— Нет-нет, ничего подобного. Вообще любому человеку это должно казаться хаосом. — Теперь большая часть табличек располагалась вертикально, а не горизонтально, а соломенный тюфяк Торнтона был покрыт листами бумаги с изображениями пиктограмм. — Я хотел показать вам вот это, миссис Оберманн.

— Вы здесь уже два дня, мистер Торнтон. Вы заслужили право называть меня Софией. Мы в Трое, а не в Лондоне. И, если позволите, я буду звать вас Александром. Договорились?

— Конечно. Да. Я буду очень рад. Я зову Леонида по имени. И чуть было не назвал Лино Пьером. — София всегда судила о людях по тому, как они смеются, а смеющийся Торнтон был очарователен. — Только я не знаю, как он отреагирует. Мне кажется, он старомоден.

— Вы ошибаетесь, Александр. Мсье Лино всегда рассказывает мне о новейших методах исследований.

Он подошел к постели и поднял лист бумаги.

— Я хотел показать вам вот это. Видите эти два изображения в разных рядах? Замечаете сходство между ними?

— Безусловно.

— Что они напоминают вам?

— Вилку для поджаривания хлеба?

— Взгляните еще раз. Кривая линия или крючок наверху. Затем она делится надвое линиями с обеих сторон. Видите? Затем две линии идут вниз. И как раз тут различие.

— В одном изображении линии внизу пересекаются, а в другом расходятся.

— Вы видите? Это человеческая фигура.

— Теперь, когда вы сказали, вижу.

— Так обычно и бывает.

— Голова. Руки. Ноги. Но почему ноги отличаются?

— Фигура со скрещенными ногами — мужчина. А другая — женщина.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Фигура мужчины встречается гораздо чаще, чем фигура женщины.

— Да вы идеалист, Александр. — Ей нравилось называть его по имени. — Не можете представить себе общества, в котором доминируют женщины?

— Боюсь, нам известна лишь легенда об амазонках. Кроме того, я уверен, что скрещенные ноги — знак силы и власти. Возможно, король или вождь сидели на троне, скрестив ноги. И это стало символом мужского пола.

— А женщина открыта. Готова принять.

— Да, — он казался смущенным. — Именно так.

— Мужчина закрыт. Готов ударить.

— Вы увидели больше, чем я, миссис Оберманн. София.

— Да, теперь, когда я это увидела, это так и есть. А что это за символ?

— Он сбивает меня с толку. Похож на стрелу, воткнутую в горизонтальную линию. Но если эту линию посчитать земной поверхностью, то стрела может оказаться злаком, растущим из почвы. Видите, вот это напоминает ячмень, который словно вырастает из какой-то горизонтальной линии. Но это только предположение. — Они склонились над табличкой, так что их головы почти соприкоснулись, и тут послышался голос Оберманна.

— Ланч никого не ждет, мистер Торнтон. — Он появился в дверях. — София, ты задерживаешь нашего гостя.

— Александр рассказывал, к каким выводам пришел. Совершенно захватывающим.

— Мне не терпится услышать о них от Александра. — Оберманн сделал ударение на имени. — Ланч готов.

После еды Оберманн стал вспоминать путешествие в Боснию, предпринятое в поисках древностей три года назад.

— Моим спутником был англичанин. Вы когда- нибудь слышали об Артуре Макензи, мистер Торнтон? — Торнтон покачал головой. — Это первоклассный геолог. Однажды, испытывая жажду после длительной прогулки к югу от Сараева, он попросил воды в первой же деревне, через которую мы проходили. И сразу же, без дальнейших объяснений маленький мальчик отвел нас к источнику на другом конце деревни. Оказалось, что славянское слово, которое соответствует "water" — "вода". Затем мы обнаружили, что английское слово "milk" звучит как "млеко". И это не совпадение, мистер Торнтон. — По какой-то причине Оберманн адресовал свои замечания англичанину, Софии показалось, что в этом кроется вызов.

— Совсем не совпадение, герр Оберманн. Славянин и англичанин имеют общего предка многотысячелетней давности. Я считаю, что наши предки пришли из горных местностей центральной Азии. Мы выросли из одного индоевропейского корня.

— Как и мои троянцы.

— Это сложный вопрос.

— Неважно. Неважно. — Он замахал руками. — Когда я был в Боснии, ко мне часто обращались "брат", или "brother". Вы знаете, почему в них живет этот дух равенства? Простите, что я говорю это, Кадри-бей, — Оберманн обернулся к турку, — но они считают своих турецких господ деспотами. Их объединяет общинный дух.

— Не будем несправедливы, герр Оберманн. Мы причинили меньше беспокойства и страданий, чем Британская империя.

— Не думаю, что мистер Торнтон согласится с вами, Кадри-бей.

— Напротив. Моя страна виновна во многих больших бедах.

— Вы — необычный англичанин, =— отозвался Кадри-бей.

— Я думаю, сэр, что мы все здесь необычны.

— Хорошо сказано. — Оберманн рассмеялся и захлопал в ладоши. — Мы все в Трое удивительные звери. Каждый из нас — деревянный конь.

— Британская империя, — сказал Лино, — породила нескольких бесстрашных людей. Мне как- то довелось работать с Генри Роулинсоном.

— Неужели вы знали его? — недоверчиво спросил Торнтон. — Он мой герой. Я преклоняюсь передним.

— Он еще жив, мистер Торнтон.

— Герой может быть живым, — заметил Оберманн.

— Я работал с ним в Персии, — Лино пропустил мимо ушей реплику Оберманна, — когда он был там британским посланником. Он занимался политикой, но страсть к древности никогда не покидала его.

— Кто такой Роулинсон? — спросила София у мужа.

— Ты никогда о нем не слышала? Он открыл миру Вавилон и Персию. Был великим путешественником по океану мысли. Разве не так, мистер Торнтон?

Лино, увлеченный своей темой, продолжал:

— Когда он был молодым офицером, ему посчастливилось попасть в Керманшах в горах Загрос.

— Там были бандиты, — объяснил Оберманн жене. — Место было дикое, бездорожное. Все это осталось в прошлом.

— Не совсем, — сказал Лино. — Роулинсон находился в нескольких милях от места, звавшегося Бехистун. Это большая скала, футов сто высотой, в отрогах горной цепи Загрос. Она находится на оживленном караванном пути между Экбатаном и Вавилоном. Персидский царь Дарий, царь царей, приказал, чтобы на поверхности скалы было высечено его огромное изображение с поверженными врагами у его ног. У подножия скалы бьет чистый родник с очень холодной водой. Там есть пруд, к которому местные жители приносят свои дары. Это место считается священным. — Незрячие глаза Лино быстро двигались из стороны в сторону. — Кроме изображения царя там была высечена длинная надпись на трех языках. Затем Дарий приказал мастерам уничтожить ступени, ведущие к надписи, чтобы никто не мог добраться туда и обезобразить великий труд. Так и сделали.

— Роулинсон был искатель приключений, — сказал Оберманн. — Он взобрался на скалу.

— Он скопировал надписи, — продолжал Лино. — Затем понемногу начал расшифровывать. Они были сделаны на вавилонском, древнеперсидском и странном языке, известном как эламский. Такое письмо называется клинописью. Буквы в виде клиньев и черточек. Самые древние человеческие слова.

— Это величайший подвиг расшифровки, — сказал Торнтон. — Достойный соперничать с расшифровкой Шампольоном египетских иероглифов.

— Сколько энергии! Сколько проницательности. — Оберманн помолчал несколько секунд. —

— Но нам этого недостаточно. Мистер Торнтон произнес слово "соперничество", так вот, мы должны стать соперниками Роулинсона. Мы должны расшифровать язык Трои. И это будет величайшим подвигом!

— Интересно, — заметил Торнтон, — что язык персов и вавилонян был семитским.

— Но троянцы не были семитами. У них индоевропейские корни. Я это знаю.

— Что вы знаете, герр Оберманн? — спросил Торнтон. — Я хочу сказать, что вы действительно знаете?

— Я знаю себя в греческом понимании этого слова. Я знаю, когда бываю прав.

— Это великий дар.

— Семиты пришли из Месопотамии. Что общего у Трои с сынами Сима? Троянцы относятся к западной Азии и к индоевропейской группе языков. Поэтому мы с ними так близки.

— Но что, если мы не так близки? — спросил Оберманна Торнтон. — Что, если они более таинственны и чужды, чем мы представляем?

— Я ссылаюсь на свидетельства Гомера.

— Что, если у Гомера не было ничего общего сними?

— Ерунда, мистер Торнтон. Александр. — Возможно, в тоне Оберманна проскользнула чуть заметная насмешка, но он тут же обратился к Софии. — Мистер Торнтон становится еретиком, София. Ты должна обратить его, прежде чем его сожгут.

— Ему приходится рассматривать все возможности, Генрих. Поэтому ты и ценишь его так высоко.

— Разумеется. Я забыл. Но скажите, как может быть, что этот пейзаж вокруг нас в точности совпадает с описаниями в поэме Гомера?

— У меня нет объяснений, сэр. Кроме одного. — Торнтон заколебался. — Я часто замечал, что вселенная словно самым естественным образом приспосабливается к нашим убеждениям и описаниям. Когда астрономы искали новую планету, они нашли Нептун.

— Его открыл немец. На моей памяти.

— То есть, вселенная, как хамелеон? — София мгновенно уловила суть.

— Так значит, вы думаете все это плод воображения? — Оберманн махнул рукой в сторону раскопок. Они сидели снаружи, у внешней стороны каменных стен. Дворец Приама, как называл его Оберманн, был отчетливо виден. В центре находилось то, что считали тронным залом, в котором, казалось, были колонны. В северной и южной частях постройки виднелись другие комнаты и коридоры.

— Вовсе нет. Но, мы не в силах этого постичь.

— Опять ерунда. Если бы это было так, невозможен был бы никакой прогресс в человеческом познании.

— Это теория.

— Но ведь она не хуже другой? — Казалось, его гнев уменьшился. — София, ты слышишь Александра? — Он снова сделал особое ударение на имени. — Я отодвинул штору и показал всем рассвет. А теперь он говорит мне, что это ложный рассвет.

— Он не говорил этого, Генрих.

— Моя жена защищает вас, мистер Торнтон. Ваша мудрость произвела на нее впечатление. Я разрешил величайшую загадку истории, а она бессовестно пренебрегает мною. — Он с собственническим видом обвил ее талию и поцеловал в щеку.


После ланча Торнтон возвращался к раскопу вместе с Лино.

— Пожалуйста, расскажите мне еще о Роулинсоне. Он мне необычайно интересен.

— Он высокого роста. Но ниже вас. — Торнтон задумался, каким образом Лино вычислил его рост. — Он был быстр во всем, что бы ни делал. Носил ботинки без шнуровки, в которые можно просто сунуть ноги. Говорил, что не желает тратить время на завязывание и развязывание узлов. Но при этом мог часами изучать знаки. Он удивительный человек. — Лино ухватил Торнтона за руку. — Он до сих пор жив. Он живет в Криклейде. Вам следует заехать к нему.

— Я не осмелюсь. Я испытываю трепет перед ним. Раскрыть загадку клинописи…

— Вы достаточно смелы, мистер Торнтон. Вы осмелились высказать сомнение по поводу любимой теории герра Оберманна. Вы осмелились усомниться в Гомере.

— Я всего лишь выдвинул гипотезу.

— Герр Оберманн не имеет дела ни с гипотезами, ни с доказательствами. Это Гомеровская Троя. Или ничто. Он человек, глубоко убежденный в правоте своих идей. Он не выносит ничего подобного. Если на него нападают, он становится, как тигр.

— Надеюсь, что никогда не стану на него нападать.

— Вы должны быть в этом уверены. — Казалось, Лино смотрит на него. — Здесь много поводов для волнений, как говорят в Англии.

— Все мы люди науки, мсье Лино. Разумеется, мы можем владеть собой.

— Ха! — Это было выражение насмешки, хотя и в самой мягкой форме. — Герр Оберманн может с вами не согласиться. Он больше, чем человек науки. — Лино на мгновение замолчал, потом поднял голову. — Вы не замечаете, как удивительно неподвижен воздух? Это предвещает бурю.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ | Падение Трои | ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ