home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Туманный город детства

Я увидел здесь много, чего никогда не видел раньше…

П. Чайковский

В начале ноября 1848 года Илья Петрович Чайковский, выйдя в отставку, переехал из Воткинска, где он служил директором горных заводов, в Петербург. Семья Чайковских была большая. Старшая из детей — Зинаида (дочь Ильи Петровича от первого брака), затем шли сыновья— Николай десяти и Петр восьми лет, дочь Александра (Саня) шести лет и сын Ипполит пяти лет.

В Ленинграде на Биржевой линии Васильевского острова до наших дней сохранился большой, одиноко стоящий дом. «Дом–утюг» — называют его жители района. Занимая почти целый квартал, одной стороной он выходит на Неву (на Тучкову набережную), другими — на Биржевую линию, Биржевой и Волховский переулки. Этому дому и суждено было стать первым жильем Петра Чайковского в Петербурге.

Трудно сейчас сказать, в какой именно квартире поселилась тогда семья Чайковских.

В то время дом был трехэтажным, с тех пор он претерпел ряд изменений: в 1879 году по проекту архитектора Шперера был надстроен четвертый этаж, причем карниз третьего этажа не был срублен — его отчетливо видно и сейчас, а в 1887 году над частью корпуса, выходящего на Биржевую линию, появилась надстройка пятого этажа, которая многие годы служила мастерской для художников, — в этом доме жили и умерли Крамской и Куинджи.

Сейчас это дом № 18/2 (по Биржевой линии), тогда же почтовый адрес писали так: «Васильевский остров близ Биржи, дом Меняева».

Петербург был родиной Александры Андреевны — матери композитора. Здесь жило большинство родных и знакомых Чайковских, и им казалось, что в этом городе, в кругу близких людей, ждет их радостная и счастливая жизнь.

Однако детям не понравилось на новом месте. Неуютной показалась и мрачноватая петербургская квартира после простора родного воткинского дома. Не понравился им и сумрачный осенний Петербург.

Как тут все было непохоже на Воткинск, родной край, где жилось привольно и уютно, где родились первые музыкальные впечатления, первые музыкальные опыты! Где маленький Петя впервые узнал, что на свете есть Музыка. Там, в родном доме, она звучала на каждом шагу: мать играла на фортепиано и пела своим милым голосом. Бесхитростные и мелодичные романсы Алябьева, Гурилева, Варламова — таков был ее репертуар. Петя без конца мог слушать ее пение…

Звучала оркестрина, ею очень дорожил Илья Петрович. Настолько, что, когда пришлось однажды отправить ее в Петербург для ремонта, он писал жене, которая была там: «Если дело кончилось 700 и 800 рублями, даже и дороже, я буду на все согласен; разумеется, что с этой прихотью, которая уже входит в число необходимых, ты сократишь… другие мои поручения, например, шубу…»

Оркестрина играла произведения Беллини, Доницетти, Россини и, главное, Моцарта — его оперу «Дон–Жуан», которая с детских лет стала самым дорогим для Чайковского музыкальным произведением.

Илья Петрович очень любил музыку, очень интересовался ею. Жену, когда она была в Петербурге, он просит съездить в Павловск по железной дороге — «а если боишься, то найми карету» — для того, чтобы послушать в павловском Курзале, или, как тогда говорили, Воксале, оркестр Германа, славившийся среди столичных меломанов.

В Воткинске часто собирались к нему знакомые, владеющие разными музыкальными инструментами, — сам хозяин играл на флейте, — и исполняли квартеты и трио.

Музыкальных впечатлений у Пети было много. Он постоянно подбирал и фантазировал что-то на фортепиано, проводя за ним все свободное время.

Часто по вечерам и в праздники звучали в Воткинске песни. Пели рабочие завода, крестьяне. Видимо, песни были так хороши, что даже француженка–гувернантка Фанни Дюрбах запомнила их на всю жизнь, хотя и не была очень музыкальной. В 1893 году писала она — уже старушка — Чайковскому: «Я особенно любила тихие мягкие вечера в конце лета… с балкона мы слушали нежные и грустные песни, только они одни нарушали тишину этих чудных ночей. Вы должны помнить их, никто из Вас тогда не ложился спать. Если Вы запомнили эти мелодии, положите их на музыку, Вы очаруете тех, кто не может слышать их в Вашей стране».

Если не могла забыть все это старая француженка, то уж, конечно, помнил восьмилетний мальчик, только что оторванный от — всего, что было ему так дорого.

Чайковский в Петербурге

П. Чайковский в детстве.


Петя в письме к любимой своей гувернантке прерывал воспоминания о счастливом прошлом житье словами: «Невозможно вспомнить о воткинской жизни, мне хочется плакать, когда я думаю о ней».

Чайковский в Петербурге

Мать Петра Ильича — Александра Андреевна Чайковская.


Для старших мальчиков, особенно для Пети, началась в Петербурге совсем новая, непривычная и трудная жизнь. Вместе с братом Николаем его отдали в частный пансион Шмеллинга. Братья попали туда, когда занятия уже начались. Шумные, совсем незнакомые мальчишки, не очень доброжелательные к новичкам, необходимость рано утром, еще в темноте, идти в классы в любую погоду и очень напряженно учиться, чтобы успеть выучить все, что прошли другие ученики до их поступления в пансион, постоянное недосыпание (часто восьмилетнему Пете приходилось просиживать за уроками до полуночи) — все это угнетающе действовало на ребенка. Как непохоже это было на милую воткинскую жизнь.

Долго не удавалось установить адрес этого пансиона. Помогло объявление в старом петербургском путеводителе. Вот оно:

«Б. пр. 16 Пет. ст. д. Менда

Школа муж. язык: англ. франц. немецк. и латынь.

Танцы и гимнастика.

Плата за пансион 350 р., полупансион 225 р., приходящ. 80 р.».

Как известно, Петя Чайковский был приходящим. И путь, который ему с братом приходилось проделывать в утреннем сумраке осеннего и зимнего Петербурга, был не малым: Тучкова набережная, Тучков мост, длинная его дамба и еще часть Большого проспекта Петербургской стороны до угла Спасской улицы (теперь улица Красного курсанта), где стоял трехэтажный, низко осевший в землю домик. Сейчас он носит четырнадцатый номер (нумерация с тех пор не раз менялась). Надо думать, очень уставали мальчики, и особенно маленький и более слабый Петя. Совсем без сил приходил он домой.

Чайковский в Петербурге

Отец Петра Ильича — Илья Петрович Чайковский.


В это же время начались его первые серьезные занятия музыкой с учителем Филипповым. Петя делал очень большие успехи, но такая напряженная работа — и занятия музыкой, и уроки — была для него непосильной и скоро сказалась на здоровье. Это выражалось не только в его необыкновенной худобе и бледности. Мать Пети Александра Андреевна писала Фанни Дюрбах из Петербурга: «Дети уже не те, что были с вами, в особенности Пьер, характер которого очень изменился. Он стал очень нетерпелив и на каждое сказанное ему не по вкусу слово — слезы уже тут, и ответ готов».

«Петю нельзя узнать — он ленив и ничем не занимается, я не знаю, что с ним делать. Он часто заставляет меня плакать». И еще: «Пьер заплакал от радости, когда получил ваше письмо… Он говорит, что хочет уверить себя, что это сон — его пребывание в Петербурге, что он желает проснуться в Воткинске».

Нервное переутомление мальчика усиливалось и от постоянного посещения театров, куда родители брали с собой сыновей. К сожалению, неизвестно, что могли видеть в театрах дети в то время, об этом не сохранилось никаких воспоминаний. По–видимому, это могла быть только итальянская опера или старинные «волшебные» балеты.

В начале декабря оба мальчика захворали корью. У Николая она не вызвала осложнений. У Петра же начались нервные припадки. Ребенок тяжело заболел, и врачи надолго запретили ему всякие занятия.

В начале мая 1849 года Илья Петрович получил место управляющего Алапаевскими и Невьянскими заводами на Урале, и семья, кроме Николая, уехала из Петербурга. А уже в августе 1850 года Петя снова приехал сюда с матерью и сестрами — Зиной и Саней.

В этом же месяце произошло в жизни мальчика еще одно событие, которое произвело на него сильнейшее впечатление: он был на представлении оперы Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»).

Навсегда осталась у него любовь к музыке этой оперы.

Александра Андреевна была занята хлопотами об устройстве сына в какое-нибудь учебное заведение. Между родителями шла по этому поводу переписка, причем отец в одном письме напоминал жене, чтобы она не забыла подумать, о занятиях музыкой для Пети: «Грешно бросить начатое доброе дело».

Чайковский в Петербурге

Дом, где помещались приготовительные классы Училища правоведения на Сергиевской ул. (ныне ул. Чайковского).


Вначале хотели, чтобы оба брата учились в Горном корпусе, но потом решили поместить Петра в открытые в 1847 году приготовительные классы Училища правоведения, которые впоследствии образовали с училищем одно учебное заведение. Возможно, тут повлиял совет Модеста Алексеевича Вакара, друга Ильи Петровича, а также и то, что училище это было на очень хорошем счету.

Основанное в 1835 году для подготовки судейских чиновников, оно отличалось первое время необыкновенным для николаевской России мягким режимом. Воспитанники жили и учились здесь в полудомашней обстановке.

Однако спокойная жизнь в училище протекала лишь до 1848 года — начала «мрачного семилетья», которое было наиболее тяжким за все время николаевского режима, когда всячески подавлялась человеческая индивидуальность.

Вести о революции во Франции быстро проникли за стены закрытого учебного заведения, взбудоражили юные умы.

Началось с того, что в 1848 году воспитанник V класса Ямонд, возвратившись из дома после воскресного отпуска, радостно объявил своим товарищам, что Франция стала республикой, что парижане прогнали короля, а трон сожгли. После этого Ямонд «без объяснения причин» был немедленно исключен из училища.

В конце того же года два старших воспитанника III класса князь Гагарин и «польский уроженец» Беликович, рассуждая в кафе–ресторане Лерха за обедом в компании пяти товарищей о деле Петрашевского, «позволили себе высказать довольно резкие суждения по поводу отношения к нему правительства». Далее у одного из воспитанников училища были найдены какие-то вольнодумные записки.

За крамолу юноши были исключены из училища и сосланы. Князя Гагарина направили служить на Кавказ. з пехотный полк, а Беликовича — в Оренбургский край, где в 1853 году он погиб.

И, наконец, один из правоведов оказался замешанным в заговоре Петрашевского.

Это был В. А. Головинский, двадцатилетний сын генерал–майора. Он не был активным членом группы Петрашевского и на собраниях ее присутствовал всего два–три раза, но были известны его высказывания о том, что надо «освободить крестьян немедленно посредством восстания их против помещиков».

На скамью подсудимых он сел вместе со всеми петрашевцами и был среди приговоренных «к смертной казни, расстрелянием», которую ему заменили отдачей на двадцать пять лет в Оренбургский линейный батальон.

В училище в связи со всем этим коренным образом изменился режим. Директором назначили бывшего рижского полицмейстера генерал–майора Языкова. Старые гувернеры были заменены в большинстве офицерами. Кроме того, появилась новая должность инспектора воспитанников. Ее занял полковник Рутенберг, который был раньше преподавателем верховой езды.

Один из воспитанников приготовительных классов, бывший двумя годами старше Чайковского, В. Мещерский вспоминал о первом своем знакомстве с новым директором:

«Помню, как вчера, его появление к нам в приготовительные классы. Он не вошел, а влетел, как ураган, поздоровался, а затем с глазами навыкате для придания себе вида строгости стал обходить наши классные столы…

Я стоял с руками, положенными на стол. Он подошел ко мне, ударил по обеим рукам: «Как сметь так стоять? — рявкнул он. — Руки по швам!» Другому то же самое сделал, тот расплакался, а затем, сказавши: «Смотрите у меня, вести себя хорошо, а не то расправа будет короткая!» — вылетел из класса… Это было первое впечатление от нового режима…»

А Чайковский, десятилетний, очень «домашний» мальчик, застал этот режим уже установившимся. Впрочем, вначале он чувствовал себя в училище хорошо: в приготовительных классах обстановка несколько напоминала пансион, а главное, он все свои свободные дни проводил с матерью. Однако приближалось время разлуки с нею — дольше середины октября оставаться в Петербурге Александра Андреевна не могла: дома, в Алапаевске, ждала ее семья, маленькие пятимесячные сыновья–близнецы — Модест и Анатолий.

Любовь Пети к матери была огромна. Даже будучи взрослым, он не мог вспоминать о ней без слез, так что окружающие всегда избегали этих разговоров. Неудивительно, что на всю жизнь Чайковскому запомнился день, когда ему пришлось расстаться с матерью.

По обычаю, отъезжающих поехали провожать до Средней Рогатки.

Вот как писал об этом брат и биограф композитора Модест Ильич Чайковский со слов своего дяди, который вместе с Петей провожал его мать:

«Пока ехали туда, Петя поплакивал… но с приезда к месту разлуки потерял всякое самообладание. Ни ласки, ни утешения, ни обещания скорого возвращения не могли подействовать.

…Она с дочерьми села в экипаж. Лошади тронулись, и тогда, собрав последние силы, мальчик вырвался и бросился с криком безумного отчаяния бежать за тарантасом, старался схватиться за подножку, за крылья, за что попало, в тщетной надежде остановить его…»

С момента отъезда матери все мысли Пети — с ней, с родными. Он мысленно следит за матерью: вот она приехала домой, ее встречают, кормят обедом, дарят подарки. Он описывает это в своем первом, после ее отъезда, письме к родителям. Потом по–детски вставляет фразу: «Здесь уже на улице давно снег, но ездют все еще на колесах…» Это удивляет его, совсем провинциального мальчика.

Затем он снова представляет, как встретится мать с отцом, с маленькими братьями. Ему интересно, какое впечатление произвели на брата Ипполита привезенные из Петербурга подарки — сабля, сумка и каска.

Вскоре после отъезда Александры Андреевны в приготовительных классах вспыхнула эпидемия скарлатины. Воспитанникам было предложено или разъехаться по домам или оставаться в училище на неопределенное время.

Модест Алексеевич Вакар нзял Петю к себе. А это привело к новому горю. Заболел скарлатиной и вскоре умер маленький сынишка Вакара — Коля. Несмотря на большое горе в семье, никто не говорил, что Коля болел скарлатиной, чтобы Петя не подумал, что он занес в дом заразу. Однако он отлично понимал это, о чем не раз вспоминал уже будучи взрослым, и очень тяжело пережинал смерть маленького своего товарища.

Чайковский в Петербурге

Список учеников 2-го (младшего) отделения приготовительных классов.


По возвращении в училище жизнь стала казаться ему еще тяжелее. По словам Пети, он только и мог делать, что втихомолку плакать. Даже строгое начальство обратило внимание на эту неутешную тоску ребенка. Нашлись люди, которые, как могли, пытались утешить его.

Воспитатель старался при всяком удобном случае незаметно приласкать мальчика. Другой воспитатель иногда брал его в свою семью. Мать Петиного товарища Энгельгардта, навещая сына, всегда вызывала и Чайковского и угощала его лакомствами. Но только одно помогало ему переносить свое детское горе—-надежда на обещанный приезд родителей.

Два года он провел в непрестанном ожидании этого свидания. А приезд родителей все откладывался и откладывался.

В письмах Пети того времени неизменно видна надежда на встречу.

Вот несколько отрывков из них:

1850 год. 23 ноября: «…C нетерпением ожидаю первого вашего письма, я еще не имел этой счастливой минуты, чтоб поцеловать бумажку, на которой были ваши руки».

1851 год. 1 февраля: «Милая мамаша!

Пишу вам одной, потому что думаю, что папаша уже на пути в Петербург, я уверен, что он приедет, хотя я прочел в его последнем письме, что он, может быть, приедет только летом. Нет, я не хочу верить этому, он не даст погибнуть всем моим надеждам, я жду, да, я жду с большим нетерпением его приезда.

…Вас я жду, дорогая Мамашенька, летом, осенью, зимой или даже в будущем году.

…За поведение получил 10, потому что здесь… записывают за шалости; меня ни разу не записали и прибавили один балл за поведение; если в этом месяце я совсем не буду шалить, то получу 11, если в следующие месяцы тоже не буду, то получу 12» (при двенадцатибалльной системе это был высший балл).

Десятилетнему ребенку нелегко было в училище. Всякое отступление от заведенных порядков влекло за собой наказание. И Петя тяжело переживал даже малейшее замечание. Вот как оправдывался он в одном из писем за то, что ему снижен балл за поведение:

«Однажды, когда я играл на фортепьяно, прошли через залу, где я был, несколько воспитанников. Я играл польку, и некоторые из них начали танцевать… г. Берар, живущий внизу, услышав шум над головой, поспешил пойти остановить его. Так как мои товарищи услышали шум отворяющейся двери, то успели разбежаться. Я остался один, и г. Берар спросил меня, кто танцевал. Их было так много, что я в своем смущении их позабыл. Тогда дежурный ученик пришел и сказал, кто танцевал, а г. Берар тогда с недовольством посмотрел на меня и сказал, что это с моей стороны ложь».

И снова в письмах звучит все та же грустная просьба о свидании с родными. А приезд родителей откладывается с апреля на май, потом на август, потом на сентябрь…

Лето Петя провел в семье Платона Алексеевича Вакара (брата Модеста Алексеевича), на даче в селе Надино, около Тосно. Судя по письмам, ему там было хорошо и даже весело. Все к нему добры, о чем он пишет в каждом письме. Учебный год тоже окончен хорошо:

«Милые папаша и мамаша! Вот я уже и на каникулах у доброго г. Платона Вакара.

Я хорошо сдал экзамен. Кроме поведения и чистоты книг, по которым экзамены, конечно, не держат, я получил по всем предметам 12, кроме латыни и закона божьего.

…Жду вас, мои милые родители, в августе, потому что тогда будет легче всего с вами увидеться.

…Милые папаша и мамаша, вы думаете, что я перешел в училище? Нет, я только перешел в 1–е отделение (это отделение было старшим. — Л. К.), потому что ученики 2–го отделения не могут держать экзамен в правоведение, и в училище можно перейти только когда будет 12 лет, а мне еще только 11».

В сентябре 1851 года в Петербург приехал Илья Петрович Чайковский. «Я с батюшкой веселюсь», — сообщал Петя матери.

Те дни, что отец был в Петербурге, Петя жил у него: «Добрый директор отпустил».

Новый, 1851/52 учебный год. По праздникам разные знакомые Чайковских приглашают к себе братьев, но порой Петя лишается этой единственной радости.

Снова дает себя знать тоска о семье, и, видно, от этого мальчику становится труднее учиться и владеть собой. Он сам плохо разбирается в своем состоянии.

Он получает плохие отметки, и из-за них его часто оставляют на воскресенье в училище.

«Не знаю, что со мной случилось. Мне трудно в первом отделении», — писал он.

Уже зимой выясняется, что Илья Петрович Чайковский к весне собирается оставить службу в Алапаевске и переехать со всей семьей в Петербург. Теперь письма Пети имеют уже совсем другой характер:

«Вы нам пишете… что вы приедете в мае, и так, значит, мы и не увидим, как пройдет март и апрель и как настанет этот счастливейший месяц в году. Как будем мы счастливы, когда расцелуем вас, прекрасные мои; я от радости скакну до потолка».

«…Но вот скоро, скоро я не буду писать вам письма. Ах, как приятно будет в первый раз в жизни приехать домой из училища…»

К осени 1852 года вся семья переселяется в Петербург. На этот раз Чайковские снимают квартиру на Сергиевской улице (той, что теперь называется улицей Чайковского), в доме № 41.

Той же осенью двенадцатилетний Петр Чайковский перешел в VII (младший) класс Училища правоведения.


* * * | Чайковский в Петербурге | В Училище правоведения