home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



В Училище правоведения

…Я являюсь таким… каким меня сделали воспитание, обстоятельства, свойства того века и той страны, в коей я живу и действую.

П. Чайковский

Об этом интересном доме на Фонтанке, 6, в котором семь лет провел Петр Ильич, следует сказать несколько слов. Интересен он не своей архитектурой, обычной для конца XVIII столетия, а своеобразной судьбой, которая теперь почти забыта.

Одно время в этом доме, построенном на месте, где находились когда-то конюшни Бирона, помещался Пажеский корпус; потом в нем жил знаменитый полководец генерал–фельдмаршал Барклай де Толли, затем — возвращенный из ссылки составитель государственных законов М. М. Сперанский.

В доме перебывало много жильцов. Последним перед Училищем правоведения был датский посланник Блюм. Специально для училища дом был перестроен архитектором В. П. Стасовым.

В 1893—1896 годах здание это снова перестраивалось. Были сделаны некоторые пристройки — здание увеличилось на два выступающих угла, имеющих вид башен, украшенных такими же полукруглыми балконами. Вместо строгого треугольного фронтона, поддерживаемого десятью колоннами, такого гармоничного и легкого, появился тяжелый прямоугольный — на восьми колоннах, а над ним приземистая башня, увенчанная грубым куполом. Одно осталось неизменным: все так же из всех окон фасада летом была видна легкая зыбь Фонтанки и так же за нею красовались вековые деревья Летнего сада.

История старого дома была бы неполной, если не упомянуть, что в ноябре 1917 года в нем на Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов выступал В. И. Ленин.

…Итак, в 1835 году здесь открылось Училище правоведения, где готовились судейские чиновники «нового образца». Постигшие все тонкости юридических наук, образованные молодые люди должны были прийти на смену старым полуграмотным стряпчим.

Из стен этого училища, еще до пребывания там Чайковского, вышли люди, ставшие выдающимися деятелями русской культуры. Это были композитор и критик А. Н. Серов; искусствовед В. В. Стасов, много сделавший вместе с М. А. Балакиревым для создания содружества передовых русских музыкантов; его брат Д. В. Стасов (впоследствии отец Елены Дмитриевны Стасовой — коммунистки, соратницы В. И. Ленина), крупный адвокат, известный своим участием в ряде судебных процессов, на которых он защищал революционеров.

Не сохранилось никаких писем Чайковского, относящихся к годам, проведенным им в училище.

Имеются лишь воспоминания его товарищей, которые собирал Модест Чайковский после смерти брата.

Чайковский в Петербурге

Петр Чайковский — воспитанник Училища правоведения.


Жестокий казарменный режим, введенный директором училища генералом Языковым, ко времени перехода туда Петра Чайковского оставался все тем же. В лучшую сторону он изменился примерно с 1856 года, после неудачной Крымской войны, показавшей гнилость и бессилие крепостнического самодержавного строя России, а также после смерти Николая I.

Начинались предреформенные годы, и это не могло не отразиться и на режиме в училище.

Пока же по–прежнему вставали под барабанный бой, по–прежнему воспитанников обучали маршировке и военному строю. Все так же применялись телесные наказания, заключение в карцер, а за малые провинности мальчики часами выстаивали «у колонны» в зале.

Петр Чайковский сам никогда не подвергался телесным наказаниям, но присутствовать при экзекуциях ему приходилось: они в училище зачастую происходили публично. Воспитанники, в основном младших классов, выстраивались вокруг зала, в середине которого ставилась скамейка для наказуемого. Можно представить, как тяжко было это зрелище для впечатлительного ребенка и какое отвращение он питал к царящему в училище духу солдатчины!

Вот как вспоминал о тех годах один из воспитанников И. Тютчев, учившийся с 1847 по 1852 год: «Жизнь… изо дня в день протекала довольно однообразно.

День проходил в занятиях, свободное время — в играх: в мяч, лапту, пятнашки, и разнообразилась она подчас какою-нибудь выходкою отчаянного школьника, за которую раба божья выдерут. Операцию эту производил в спальне старший над дядьками Кравченко, в присутствии кого-либо из воспитателей.

…Помнится мне один случай сечения, всех нас возмутивший, это когда Языков воспитанника, предназначенного к исключению, высек перед всем младшим отделением, построенным в зале».

Невольно вспоминаются слова Герцена: «Страшный грех лежит на николаевском царствовании в душевредительстве детей…»

Чайковский в Петербурге

Здание Училища правоведения (до перестройки).


По словам Модеста Ильича Чайковского, также в свое время окончившего Училище правоведения, у учителей не было ни любви к своему делу, ни призвания к нему. Урок за уроком, день за днем все шло по предписанной программе. А у учеников извечное желание — скорей отделаться от урока, получить более или менее хороший балл, занимаясь как можно меньше, и иметь возможность в субботу идти в отпуск.

Петр Чайковский, добросовестный и старательный по натуре, исправно готовил уроки, переходил из класса в класс, но учился без всякого интереса. Особенно не давалась ему математика.


Чайковский в Петербурге

Дом в Косом переулке, где жила тетка Петра Ильича Е. А. Алексеева.


Его товарищ Шадурский рассказывал, что однажды они вместе решили одну задачу. Это было для них так неожиданно, что они долго боялись взглянуть в конец задачника, чтобы узнать, правилен ли их ответ, и когда наконец отважились и увидели, что он совпадает с ответом в задачнике, пришли в такой восторг, что начали с криками обнимать друг друга. Шадурский считал, что и подружились-то они именно с этого дня.

И все же, несмотря на плохое знание математики, Петру как-то удавалось получать на экзаменах переводной балл.

В первые училищные годы Чайковский постоянно ждал встречи с матерью, он ежедневно думал о свидании с нею, об отпуске.

Именно эти встречи он особенно ярко вспоминал всю свою жизнь. Вспоминал, как удавалось ему видеться с матерью и среди недели.

Учился он тогда в младшем, VII классе.

В Косом переулке, на углу Фонтанки, напротив училища, была квартира тетки Петра со стороны матери — Екатерины Андреевны Алексеевой. Чайковский вспоминал, как часто мать приходила туда и ждала у окна, выходящего в Косой переулок, а он, пробравшись в угловую спальню IV класса, не мог наглядеться на свою обожаемую «мамашеньку».

Весною 1853 года Петя перешел в VI класс, а осенью семья переехала на новую квартиру в Соляном переулке — «дом Лещевой около Пустого рынка» (теперь дом № 6 по Соляному переулку).

В этом доме произошло самое горестное в жизни Чайковского событие, о котором он не мог вспоминать без волнения долгие годы. Через двадцать пять лет он писал: «Каждая минута этого ужасного дня памятна мне, как будто это было вчера…»

Петя тогда только что перешел в V класс.

Мать его, Александра Андреевна, заболела холерой. Детей перевезли к ее сестре — Елизавете Андреевне Шоберт, на 4–ю линию Васильевского острова, в дом № 45.

Через некоторое время наступило, казалось, улучшение, но вскоре состояние ее здоровья внезапно сильно ухудшилось, и 13 июня 1854 года Александра Андреевна умерла, не успев проститься с детьми.

Брат Петра Ильича Ипполит вспоминал о том дне:

«Когда почувствовалось приближение смерти мамаши, не помню кто, но кто-то, приехавший из Соляного переулка, кажется тетя Лиза, обсуждали, кого повезти из детей под благословение матери. Помню, что взяли Сашу и Петю.

Я, как был, чуть что не без шапки, которую от меня спрятали намеренно, бросился бежать в Соляной переулок. Мне тогда было 11 лет. Не зная обстоятельно расположения Петербурга, я обращался к прохожим с расспросами. Видя меня взволнованным, многие обращали на меня внимание…

Подбежал к воротам нашего дома как раз тогда, когда выходили из ворот Петя и чуть ли не Маля (т. е. Амалия— дочь Е. А. Шоберт, сестры А. А. Чайковской. — Л. К.) с Сашею, объявившие мне, что «все кончено». Меня вернули домой, не позволив подняться в квартиру».

В день похорон матери заболел той же болезнью отец Илья Петрович, но вскоре поправился.

Когда мы начали поиски дома в Соляном переулке, оказалось, что найти его очень трудно. В книгах, посвященных биографии Чайковского, было написано по–разному. Чаще всего: «Соляной переулок, дом неизвестен».

В первом томе «Жизни Чайковского», написанном его братом Модестом Ильичом, сказано точнее: «Соляной переулок, дом Алещевой».

Были пересмотрены всевозможные списки домовладельцев тех лет, справочники, известный «Атлас Цылова», издания 1849 года, — нет! Нигде нет этой фамилии!

Казалось, искать дальше бесполезно.

На след навела фраза из воспоминаний Ипполита Ильича: «…когда выходили из ворот…» Снова «Атлас Цылова» развернут на плане Соляного переулка. Все внимание устремлено на дома, имеющие ворота. И вот неожиданное открытие: во всем переулке в то время их имели только три дома. Один из них (теперь это д. 8) —первый от угла, через дорогу от него садик — на том месте, где раньше был Пуетой рынок. Другой рядом. Третий— в противоположном конце переулка.

Еще одна книга приходит на помощь: это «60 тысяч адресов» Гоппе, издания 1854 года. И в ней читаем: «Генерал-майор в отставке Илья Петрович Чайковский с семейством проживает — Соляной переулок, дом Лещевой у Пустого рынка».

Так вот в чем дело!

Домовладелица была не Алещева, а Лещева.

Значит, дом найден?

Нет еще! Дом № 8, темно–серый, мрачный дом в Соляном переулке, ближайший к Пустому рынку и имевший ворота, церковный дом. Это означает, что там не могли селиться «частные» лица, не служившие в церковном ведомстве. Но ведь рядом, в доме № 6, тоже есть ворота, и он тоже находится у Пустого рынка!

Чайковский в Петербурге

Дом № 6 по Соляному переулку.


И, наконец, после долгого изучения истории именно этого дома выясняется, что действительно его хозяйкой была в свое время Лещева.

Вот, значит, этот дом, вот эта низкая широкая подворотня, где растерянные от постигшего их горя стояли дети — Петр и две девочки — и где встретил их запыхавшийся, бегом пробежавший в отчаянии всю дорогу от 2–й линии Васильевского острова до Соляного переулка маленький Поля, как звали тогда Ипполита.

Иногда бывает, что одно слово может указать правильный путь в поисках.

Не упомянул бы маленький Ипполит о воротах, и дом, возможно, так и остался бы ненайденным.

Но продолжим наш рассказ.

Оставаться в квартире, где умерла Александра Андреевна, было невыносимо тяжело, и осенью 1854 года осиротевшая семья переехала на Васильевский остров, на 4–ю линию, в дом Гаке (дом этот найти не удалось).

Александру Ильиничну — сестру и друга Петра — отдали в институт, брата Ипполита — в Морской корпус. Ипполит Ильич впоследствии рассказывал, что выбор его жизненного пути был довольно случайным. Сам он хотел быть моряком, но отец решил отдать его в Горное училище, где учился его старший сын Николай. И вот на двух записочках написали названия этих учебных заведений. Записочки были положены за икону, и маленький Ипполит, взобравшись на стул, вытянул одну из них, на которой было написано: «Морской корпус». Так была решена судьба мальчика. «И никогда впоследствии я не пожалел об этом», — часто говорил Ипполит Ильич (по словам его дочери Наталии Ипполитовны, от которой автор лично узнала все это).

Ипполит Чайковский отлично учился в Морском корпусе, где был одноклассником Николая Римского–Корсакова, но в плавания они ходили на разных кораблях.

Так распалась большая семья, и Илья Петрович остался с маленькими четырехлетними близнецами — Модестом и Анатолием.

Однако слишком труден был переход от счастливой семейной жизни к такому, почти одинокому, житью с двумя малышами. И в конце 1854 года Илья Петрович поселился со своим любимым братом Петром Петровичем и его большим семейством в доме Остерлова на углу Кадетской линии (ныне Съездовской) и Среднего проспекта Васильевского острова (д. 24 по Съездовской линии).

Петр Петрович Чайковский был очень своеобразным человеком. Участник пятидесяти двух сражений, он вышел в отставку, женился и стал писать трактаты на мистические темы. Внешне он был очень суров, в душе же — большой добряк. Перед выходом на ежедневную прогулку, которую он совершал по линиям Васильевского острова, он делал множество маленьких пакетиков с мармеладом и пряниками, запечатывал их сургучом и затем перед каждым ребенком, который попадался ему навстречу, ронял, говоря: «Посылка с неба».

Жена его—дочь адмирала Беренса — была очень красива даже в старости. Именно она занималась воспитанием детей. Пять дочерей и три сына получили прекрасное образование. Впоследствии один из сыновей — Илья Петрович — был инженером и участвовал в строительстве Литейного моста в Петербурге. Судьба Андрея Петровича— гвардии офицера — сложилась трагично. Его перевели в армию за то, что в сентябре 1862 года он заказал панихиду по одному из казненных революционеров.

Дети Петра Петровича занимались музыкой, любили театр и танцы. Особенно очаровательны и веселы были все пять девушек. Три из них занимались в рисовальной школе при Академии художеств. Петр Ильич больше всех подружился с Анной Петровной (в замужестве Мерклинг), несмотря на то, что она была старше его на десять лет. Эта дружба сохранилась на всю жизнь. О многом говорит письмо Петра Ильича из Неаполя, написанное им в ответ своей двоюродной сестре. Двадцать лет прошло с начала их детской дружбы, а это теплое послание с первых строк переносит друзей в годы юности.

«…Едва я взглянул на конверт, как на крыльях памяти унесся в давно прошедшее время, и мигом явилась картина столовой в Училище правоведения. Нос приятно щекочется запахом борща и каши (они всегда бывали по четвергам), душа умиляется в ожидании битков, долженствующих явиться вслед за борщом, сердце сладостно сжимается при мысли о том, что до субботы осталось два дня, и тут-то, в довершение всех прелестей, своей торжественно–тихой походкой ко мне направляется швейцар Голубев с письмом в руках. Вижу милый почерк, разрываю конверт и читаю твою восхитительную болтовню. Разве эти милые воспоминания могут испариться? Нет, Аня, хоть мы с тобой теперь и редко встречаемся, но как ты, так и моя любовь к тебе все та же. В столовой Училища правоведения и в Неаполе твое письмо мне одинаково приятно» (7 мая 1874 года).

Теперь, приходя по воскресеньям и праздникам из училища, Петр находил дома большое жизнерадостное общество молодежи. Приходили в отпуск воспитанники Кадетского корпуса сыновья Петра Петровича, братья Николай и Ипполит, собирались их товарищи, и до поздней ночи в доме Остерлова звучали музыка, пение, молодой смех.

Анна Петровна вспоминала впоследствии о Петре Ильиче: «Его часто заставляли играть что-нибудь, что он играл по слуху. Он не любил этого и исполнял небрежно, только бы отделаться. Помню, меня это поражало, поражало меня также выражение его детского личика, когда он играл один, для себя, смотря и, видимо, не замечая ничего из окружающего».

Обычно молодежь, развеселившись, долго не могла угомониться. Но вот открывались двери кабинета Петра Петровича, появлялся он сам, суровый и нахмуренный, и молча начинал тушить свечи и лампы.

Чайковский в Петербурге

И. П. Чайковский и младшие братья Петра Ильича близнецы Модест и Анатолий.


…А в училище жизнь шла своим чередом. Так же приходилось посещать обязательные лекции. Теперь, на старших курсах, изучались специальные и порой скучные юридические предметы. В высшем университетском курсе училища (в III, II и I классах) преподавались такие, например, дисциплины: энциклопедия законоведения, римское государственное, гражданское и уголовное право, судебная медицина, уголовное и гражданское судопроизводство, законы финансовые и полицейские с предварительным изложением политической экономии, гражданская и уголовная юридическая практика и другие.

Вели эти предметы чиновники–профессора.

«Курс Палибина был не чем иным, как рядом выписок из подлежащих томов свода законов… об основных началах государственного права… Мы не узнавали ровно ничего, — писал воспитанник училища К. Арсеньев, учившийся с 1849 по 1855 год. — Законы о финансах и гражданское право читал А. И. Кранихфельд до крайности плохо… профессор… был совершенно лишен дара слова».

А о книге «Руководство всеобщей истории» профессора И. П. Шульгина, считавшегося в училище одним из лучших преподавателей, Н. А. Добролюбов писал так: «Как жалки те бедняжки, которые принуждены будут учиться по книге г. И. Шульгина! Какое извращение здравого смысла, какая узость и пошлость воззрений…»

Самой колоритной фигурой был, пожалуй, отец Богословский —доктор богословия и составитель «Священной истории». Еще в одном из младших классов маленький Петя увидел однажды его в ярко–синей рясе спускающимся с лестницы, и это почему-то произвело на мальчика впечатление. Однако при ближайшем рассмотрении отец Богословский поражал своей нечистоплотностью. Рассказывали, что однажды генерал Языков отказался поцеловать ему руку именно оттого, что она была грязна. Скандал, который вследствие этого получился, пришлось разбирать шефу училища — принцу Ольденбургскому.

Чайковский в Петербурге

Дом Остерлова на углу Кадетской линии и Среднего проспекта.


С кафедры отец Богословский произносил речи такого рода: «Как живет теперь молодой человек? Страшно смотреть! По субботам разве идет он добровольно в церковь отстоять всенощное бдение? Нет! Всунув чертову кадильницу (т. е. папиросу. — Л. К.) в зубы, он на бенефис к Рахили спешит!»

Театры он называл «бесовскими радованиями», а всех актрис Рахилями, по имени знаменитой французской актрисы Рашель. Кстати, воспитанников училища если и водили в театр, то чаще всего в Михайловский, где играла французская труппа. Впрочем, бывали они и в балете, и в Александринке.

В те годы очень скрашивала жизнь Чайковского музыка, которой уже тогда он отдавал много времени. Учившийся с ним А. Михайлов вспоминал: «Всегда задумчивый, чем-то озабоченный, с легкой обворожительной улыбкой появлялся он среди нас в курточке с засученными рукавами и целые часы проводил за роялем в музыкальной комнате. Играл он превосходно…»

Об этих часах вспоминал его друг Алексей Апухтин[1] в стихотворении, написанном значительно позже и посвященном Чайковскому:

Ты помнишь, как, забившись в «музыкальной»,

Забыв Училище и мир,

Мечтали мы о славе идеальной,

Искусство было наш кумир…

И жизнь для нас была обвеяна мечтами…

Никто, однако, кроме, может быть, одного Апухтина, не видел в Чайковском будущего великого композитора. Его товарищ В. Герард говорил: «Я отлично помню, как после спевок в Белой зале по уходе руководителя хора Ломакина Петр Ильич садился за фисгармонию и фантазировал на задаваемые нами темы (конечно, большею частью из модных опер). Нас это забавляло, но не внушало никаких надежд на его славу в будущем».

Другой приятель, Ф. Маслов, вспоминал: «В музыкальном отношении Чайковский, конечно, занимал первое место, но серьезного участия к своему призванию ни в ком из товарищей не находил. Их забавляли только музыкальные фокусы, которые он показывал, угадывая тональности и играя на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой и проч.».

Илья Петрович, обращавший большое внимание на музыкальное развитие сына, в 1855 году пригласил ему учителя, известного пианиста Кюндингера. Занятия с ним, впрочем, длились не так долго (до 1858 года), — учитель не нашел в своем ученике больших способностей.

Уроки музыки проходили раз в неделю, по воскресеньям. Кюндингер так вспоминал о них: «В виртуозном отношении за три года моих занятий успехи были не особенно значительны, вероятно, потому, что Чайковскому некогда было нужным образом упражняться. Очень часто мы кончали урок игрою в четыре руки, после я оставался завтракать в семействе Чайковских (причем, помню большое общество барышень), и затем мы вместе шли в университетские концерты».

Эти концерты играли большую роль в жизни и в музыкальном развитии петербургской молодежи.

Будущий соученик Петра Ильича по консерватории В. В. Бессель, в течение трех сезонов принимавший участие в них, так рассказывал об этом:

«Концерты существовали несколько лет под официальным названием: «Музыкальные упражнения студентов Спб. университета» под управлением известного в то время виолончелиста–виртуоза и дирижера Карла Шуберта. Они поддерживались главным образом энергичным заступником их, инспектором студентов А. И. Фицтум фон Экштадтом, человеком образованным и серьезным любителем музыки.

Будучи сам недурным альтистом, он собирал у себя… по пятницам весь музыкальный мир столицы для занятия музыкой, камерной по преимуществу. Эти «пятничные» гости и были зерном того оркестра, который при участии некоторого числа студентов университета и другой учащейся молодежи, а равно и нескольких выдающихся артистов, по приглашению, и их учеников, исполнял по воскресеньям от часу до трех симфоническую музыку. Оркестр этот разрастался до весьма солидных размеров — до пятидесяти и более участвующих, и, будучи под управлением опытного руководителя, справлялся прекрасно со своей задачей».

И, как всегда, темпераментно об этих концертах вспоминал их постоянный участник А. Г. Рубинштейн:

«Играли по воскресеньям, брали за вход по рублю, и места пустого не было в актовом зале университета. В оркестре всякая была братия… И как вспомнишь теперь, удивляешься: как это возможно было за этакие вещи деньги брать. Публика валила! Шли нередко через Неву пешком целые толпы! Только давай! И верите ли, дело шло как-то само собой, шло как по маслу: уж очень много любви и усилия клали участники в эти концерты!»

Молодой еще тогда А. Рубинштейн был близким другом К. Шуберта. Он часто играл в университетских концертах, а иногда и дирижировал оркестром и аккомпанировал певцам.

Заметное влияние на музыкальное развитие Чайковского оказывала его тетка, сестра его матери, — Екатерина Андреевна, жившая в Косом переулке против училища. Он часто бывал у нее и много часов проводил с нею за роялем. Так они проиграли вместе не раз «Дон–Жуана» Моцарта.

Это была не просто любимая с детства Чайковским опера, это было произведение, сыгравшее большую роль в его жизни.

Много лет спустя он написал о нем знаменательные слова: «Музыка „Дон–Жуана” была первой музыкой, произведшей на меня потрясающее впечатление. Она возбудила во мне святой восторг, принесший впоследствии плоды… Тем, что я посвятил свою жизнь музыке, я обязан Моцарту».

Чайковский в Петербурге

Учителя П. И. Чайковского. (Старинные силуэты.)


Петр Ильич аккомпанировал Екатерине Андреевне, которая была хорошей певицей.

Рассказ о ней приводится со слов Наталии Ипполитовны Алексеевой–Чайковской, которая была замужем за внуком этой талантливой женщины.

Как и вся семья Ассиер (девичья фамилия матери П. И. Чайковского), Екатерина Андреевна была очень музыкальна и обладала прекрасным голосом.

Условности того времени не позволяли женщине *ее круга посвятить себя сцене. Муж ее не разрешал ей выступать при ком бы то ни было. Она могла петь только дома и только итальянские арии и романсы.

А Екатерина Андреевна любила русскую музыку и мечтала спеть когда-нибудь арию Вани из «Ивана Сусанина».

Однажды она с мужем была в гостях. Друзья ее, видя, что хозяин дома усадил мужчин за карточные столы в своем кабинете, отделенном от зала несколькими комнатами, уговорили Екатерину Андреевну спеть. Плотно затворили все двери…

Но вот сначала издалека, потом все ближе и ближе послышался стук распахиваемых одна за другой дверей. Раскрылась последняя, и появился взбешенный супруг. Он подбежал к роялю, около которого стояла застывшая от страха Екатерина Андреевна, сбросил ноты с пюпитра на пол, затем схватил за руку жену и стремительно увлек домой, нимало не заботясь о приличиях.

Только овдовев (а овдовела она рано), Екатерина Андреевна стала выступать в светских благотворительных концертах, пела она и в салоне Виельгорского.

Не суждена была ей настоящая слава, которой она была достойна, но люди, слышавшие ее голос, вспоминали ее контральто необыкновенной красоты. Сама же Екатерина Андреевна любила рассказывать о таком случае. Она была в Италии, в гостинице, одна в своем номере. Чудесный вечер, окна широко открыты. Сидя за роялем, Екатерина Андреевна долго пела романс за романсом, а когда смолкла, услышала на улице дружные аплодисменты. Она подошла к окну. Несколько человек приветствовали ее возгласами одобрения, а один из них — торговец статуэтками — вышел вперед и, указывая на свой лоток, экспансивно воскликнул: «Синьора, возьми все это, только спой еще!»

Стоит рассказать, что у мужа Екатерины Андреевны, свирепого Александра Степановича Алексеева, был брат — Николай Степанович Алексеев, интересный и содержательный человек. Он служил в Кишиневе чиновником особых поручений при Инзове. Когда Пушкин был в Бессарабии, Инзов поручил поэта заботам Николая Степановича. Последний ввел его в круг кишиневского «света», познакомил его с местной красавицей Марией Эйхфельд, в которую был сам влюблен и за которой Пушкин принялся ухаживать.

Лишили вы меня покоя,

Но вы не любите меня… —

писал поэт. Впрочем, ухаживал он не очень энергично, зная о чувстве своего приятеля. Так появилось стихотворение, посвященное Н. С. Алексееву, в котором Пушкин успокаивал друга:

Мой милый, как несправедливы

Твои ревнивые мечты:

Я позабыл любви призывы

И плен опасной красоты…

Ему же писал Пушкин письмо, начинавшееся так:

Прощай, отшельник бессарабский,

Лукавый друг души моей…

Все это подробно рассказано в записке Липранди, бывшего тоже в это время в Кишиневе. Копия этой записки по сей день хранится в семейном архиве Наталии Ипполитовны Алексеевой–Чайковской.

Этот рассказ, конечно, не имеет отношения к П. И. Чайковскому, но является штрихом, пусть небольшим, но ярким, из жизни Екатерины Андреевны. Ведь в ее доме не раз бывал Николай Степанович, друг Пушкина. Об этом она, несомненно, в свое время поведала племяннику, который очень интересовался всем, что относилось к великому поэту.

Чайковский очень любил слушать пение своей тетки, часто пел с ней дуэты, причем очень гордился своей колоратурой — у него тогда еще был очень высокий! голос.

Немалую роль в музыкальном воспитании Петра Ильича сыграл учитель пения Луиджи Пиччиоли, бывавший в доме Чайковских. Это знакомство потом перешло в дружбу, несмотря на разницу в возрасте лет на сорок. Друзья вместе музицировали, посещали концерты и театры, спорили о музыке. И, возможно, именно под влиянием Пиччиоли юный композитор впоследствии написал итальянский романс «Полночь». Этот романс, изданный в начале шестидесятых годов, стал первым произведением композитора, появившимся в печати.

Несомненно, согревало Чайковского и теплое отношение к нему со стороны товарищей.

«Чаинька», как называли его в училище, был всеобщим любимцем. «Более широко распространенной симпатией никто не пользовался, — вспоминал его товарищ Ф. Маслов, — начиная с изящной внешности, все в нем было привлекательно и ставило его в исключительное положение». Он всегда был хорошим товарищем, действовал заодно с друзьями, принимал самое горячее участие в их делах. Его товарищ В. Герард говорил, что помнит, «как ради встречи с хорошенькой сестрой одного из правоведов они вместе добивались приглашения на бал в пансион Заливкиной и как они усердно там танцевали».

Другой товарищ его И. Турчанинов вспоминал: «…в Чайковском было что-то особенное, выделявшее его из ряда других мальчиков и привлекавшее к нему сердца. Доброта, мягкость, отзывчивость и какая-то беззаботность по отношению к себе были с ранней поры отличительными чертами его характера».

Об этой беззаботности и доверчивости говорили многие. «Он перетаскал товарищам чуть не всю библиотеку отца». «Его пульт (так называли в училище парты. — Л. К.) был тоже как бы общественным достоянием. В нем рылся кто хотел». В последние годы училищной жизни Чайковский вел дневник под названием «Всё», где изливал тайны души. Он был так доверчив и наивен, что держал его не под замком, а в своем пульте, где ворохом лежали и его и чужие книги и тетради.

Одним из самых ранних приятелей Петра был Турчанинов. Он вспоминал: «Оба мы, начиная с 1856 года, ходили в отпуск на Васильевский остров и поэтому всегда совершали это путешествие туда и обратно вместе. Период самых дружеских отношений наших был во время приготовления к экзаменам. Тогда мы поочередно гостили друг у друга, и я сделался своим человеком в доме Чайковских».

Вспоминал Турчанинов и забавные эпизоды из их совместной жизни:

«В старшем курсе изучали церковное право. Нужно было помнить название и последовательность вселенских соборов. Это не давалось мальчикам, и, чтобы запомнить названия «Лаодикийский» и «Сардикийский», Петр предложил запомнить фразу «Лидия Ольховская (его двоюродная сестра. — Л. К.) любит сардинки» и, благодаря этому, запомнил эти названия, как он говорил, на всю жизнь».

Чайковский в Петербурге

Екатерина Андреевна Алексеева — тетка П. И. Чайковского. (Публикуется впервые.)


«Как-то незадолго до экзаменов, — рассказывал Турчанинов, — местом занятий мы избрали Летний сад; чтобы не таскать с собой записок и учебников, прятали их в дупло одной из старых лип, прикрытое от дождя сверху досками. По окончании каждого экзамена я вынимал оттуда мои бумаги, Чайковский же забывал это делать, и его учебные пособия, может быть, и поныне гниют в одном из деревьев Летнего сада».

Соученик Чайковского К. Арсеньев отмечал, что в училище было очень развито чувство товарищества, которое становилось тем крепче, чем сильнее была затаенная вражда к начальству. «Общие условия времени, — писал он, — были не таковы, чтобы способствовать развитию чувства собственного достоинства, но все-таки обращение начальства становилось для нас все более тягостным». Требовалось «безусловное повиновение без рассуждений; затем следовало по, важности запрещение курить. Большинство классных «историй» происходило именно из–за курения — и все-таки оно продолжалось в прежних размерах. Курили в душник, в форточку, курили в классах, в спальнях, на лестницах… курили не только отчаянные головы, но и многие из благонравных учеников. Строгость запрещения разжигала охоту нарушать его».

Много лет спустя Чайковский вспоминал, что курить он начал в училище и что это тайное курение доставляло ему большое удовольствие именно из-за волнения и риска, связанных с ним.

Впрочем, не надо думать, что не было в училище положительных традиций. Безусловно, они были. Именно в эти годы любимым девизом мальчиков (кроме общего девиза всего училища «Respice finem» — «Предусмотри конец») стал девиз «Honeste vivere, neminem ledere, suum cuique tribuere», что означает: «Честно жить, никого не обижать, каждому воздавать свое».

Уже в сороковые — пятидесятые годы среди воспитанников усилился интерес к литературе. В те времена издавался журнал «Училищный вестник». Его главными сотрудниками были Апухтин, Маслов, Герард, Эртель и Чайковский, который поместил в журнале критическую статью под названием «История литературы нашего класса».

В свободное время и после уроков любимым занятием воспитанников было чтение.

Музыкой, которая в прежние годы пользовалась таким почетом, что, по словам бывшего воспитанника училища В. В. Стасова, во время рекреаций все училище было наполнено музыкальными звуками, с началом директорства Языкова стали заниматься значительно меньше. «С 50–х по 80–е годы искусство в стенах училища находило себе приют только в интимных кружках, которые группировались вокруг наиболее талантливых личностей и выражалось только в совместном чтении и декламации литературных произведений, дилетантском исполнении музыкальных пьес, совместных хождениях в театры и концерты и горячих спорах об искусстве.

Так было и в те годы, когда в училище воспитывались Чайковский, Апухтин и другие».

Вокруг них группировались наиболее яркие и талантливые мальчики — Герард, Маслов, Эртель. Но теперь, на пороге шестидесятых годов, занимались, надо думать, не одним искусством и спорами о нем.

Сквозь стены училища теперь еще больше, чем прежде, проникал воздух свободомыслия. А он был особенно ощутим в те годы, когда почти зримо росли революционные настроения в передовых кругах интеллигенции.

Не могли не знать этого юноши, регулярно бывавшие в городе, в своих семьях, в основном — дворянских, где явственно ощущалась тревога по поводу грядущих перемен.

Несомненно, в училище были известны труды Добролюбова, Чернышевского, Герцена. Правоведы, конечно, читали «Современник», который могли выписывать их родные, так же как делал это Илья Петрович. Юноши не могли оставить без внимания этот журнал хотя бы потому, что в 1859 году в нем печатались стихи их товарища — Апухтина.

В критическом отделе «Современника» были помещены «Очерки гоголевского периода русской литературы» Чернышевского.

Можно с уверенностью сказать, что Чайковский читал статьи Добролюбова «Темное царство», «Что такое обломовщина?», «Луч света в темном царстве». Островский был одним из любимых писателей Петра Ильича, и статьи о его творчестве несомненно интересовали юношу.

В 1856 году вышел сборник стихов Некрасова, который имел неслыханный в то время успех среди читателей.

И Чайковский впоследствии (в 1878 году) вспоминал, что в молодости любил ранние стихи поэта, помещенные в этом сборнике.

Чайковский в Петербурге

Список учеников 1 (выпускного) класса Училища правоведения.


А если говорить о взглядах близких друзей Чайковского, стоит вспомнить хотя бы В. Герарда — друга, любимого им до конца жизни. Окончив училище и став адвокатом, В. Герард был в свое время защитником на процессе известной революционерки Веры Засулич, покушавшейся на петербургского градоначальника Трепова.

Тесные дружеские отношения поддерживал Петр Ильич с Ф. Масловым — передовым человеком, близким с В. Танеевым и с Герценом.

Самым любимым из друзей Чайковского был в то время, пожалуй, Апухтин, дружба с которым продолжалась и долгие годы после окончания училища. Нет сомнения, что вольнолюбивый в те годы молодой Апухтин влиял на своего друга. О том, что он был человеком свободомыслящим, свидетельствуют произведения юного поэта. Взять хотя бы его стихотворение «Песни», написанное в 1858 году (во время его пребывания в училище) и заканчивающееся так:

Пусть тебя, Русь, одолели невзгоды,

Пусть ты унынья страна —

Нет, я не верю, что песня свободы

Этим полям не дана!

Были у молодого поэта и такие строки:

Братья! Будьте же готовы,

Не смущайтесь, близок час:

Жребий кончится суровый…

С ваших плеч спадут оковы,

Перегнившие на вас!

Когда это стихотворение со временем было напечатано, две последние строчки цензура не пропустила.

Впоследствии взгляды друзей значительно разошлись. Деятельный, всегда неутомимо творящий Чайковский не мог Не осуждать пассивность и равнодушие поэта.

Осенью 1855 года Илья Петрович, оставаясь с братом по–прежнему в хороших отношениях, разъехался с ним и поселился в доме № 39 по 8–й линии Васильевского острова.

Сейчас на фасаде этого старого дома мемориальная доска; она сообщает, что здесь жил и умер Петр Петрович Семенов–Тян–Шанский.

Знаменитый путешественник был большим любителем живописи. Он собрал у себя коллекцию прекрасных картин. Вот эта коллекция и явилась причиной того, что впоследствии стал известен и дошел до нашего времени факт жизни Чайковского в этом доме.

Но об этом ниже.

В наше время в доме № 39 по 8–й линии Васильевского острова живет представитель третьего поколения Семеновых–Тян–Шанских, внук путешественника Владимир Вениаминович.

На расспросы о том, где именно жила семья Чайковских, он сказал, что их квартира выходила во двор. Дом имел ту особенность, что с фасада, т. е. с 8–й линии, было три этажа, со двора же — четыре. В комнатах четвертого этажа, таким образом, были очень низкие, скошенные потолки.

Квартира Чайковских выходила окнами во двор и помещалась в двух этажах — третьем и четвертом, имея внутреннюю лестницу. Петру Ильичу принадлежала маленькая комнатка четвертого этажа, рядом с кухней. До капитального ремонта дома в этой комнате была укреплена небольшая мемориальная доска с надписью: «1855— 1858 гг. П. И. Чайковский провел здесь свои юношеские годы с 15 до 18 лет — начальный период его музыкального развития».

Владимир Вениаминович рассказывал, что братья Чайковские были знакомы с его дедом, бывали у него. В семье Тян–Шанских и сейчас хранится фотография композитора с надписью: «Елизавете Андреевне от Чайковского». Семья, особенно сама хозяйка, отличалась музыкальностью, и среди ее гостей бывало много знаменитостей, о чем говорят их фотографии с дарственными надписями.

Владимир Вениаминович очень сожалел, что он, пересмотрев весь семейный архив, не мог найти записок своего отца, хотя знал, что они существуют. Там, несомненно, рассказано все и о квартире Чайковских, и об истории мемориальной доски.

И эти записки нашлись! Где? В Клину. В архиве Дома–музея Чайковского. И действительно все стало ясно.

Вот что писал Вениамин Петрович Семенов–Тян–Шанский, сын путешественника: «Когда коллекция картин отца настолько разрослась к 1890–м годам, что не умещалась уже целиком в его квартире… некоторые картины он размещал в квартирах своих взрослых сыновей. Ближайшей из них была квартира № 3 (позже 27) в этом же доме, занятая его сыном зоологом Андреем Петровичем, впоследствии секретарем Русского географического общества. Когда Петр Петрович повел Анатолия Ильича Чайковского осмотреть картины в квартиру своего сына, Анатолий Ильич сказал, что эта квартира известна ему по его личным воспоминаниям, ибо в конце 1850–х годов он с братьями и родителями (здесь — ошибка: в это время жив был только отец. — Л. К.) жили тут. Тогда Петр Петрович повел его по всем закоулкам этой квартиры в третьем и четвертом этажах. В четвертом этаже Анатолий Ильич сразу же нашел ту комнату, в которой жил его брат Петр Ильич. Указание Анатолия Ильича затем подтвердил Модест Ильич Чайковскии, также посетивший эту комнату. Оба брата сообщили Петру Петровичу и точные даты пребывания в ней Петра Ильича, к этому времени уже умершего. После этого отец поместил в этой комнате на стене мраморную мемориальную доску и повесил большой портрет П. И. Чайковского, хотя сам музыкален не был. Музыкальная была моя мать — Елизавета Андреевна, почитательница П. И. Чайковского».

Чайковский в Петербурге

Е. А. Семенова–Тян–Шанская.


Так или иначе, но, пожалуй, именно здесь впервые начал Петр Ильич заниматься композицией. По всей вероятности, здесь в 1857 году юный Чайковский написал романс «Мой гений, мой ангел, мой друг». (Есть предположение, что он был посвящен памяти матери.) Отсюда, из этой квартиры, в 1858 году Петр Ильич отправился на концерт, где впервые услышал игру Антона Рубинштейна, которая произвела на него огромное впечатление.

Чайковский вспоминал, что один раз Кюндингер пришел к нему на урок рассеянный. Когда ученик спросил его о причине, тот рассказал, что накануне слышал игру Рубинштейна: теперь он не может ни играть сам, ни слушать других, все ему кажется неинтересным.

«…Мое воображение и любопытство, — —рассказывал Петр Ильич, — были возбуждены до высшей степени… В течение этого года… я имел случай слышать Рубинштейна, и не только слышать, но и видеть, как он играет и управляет оркестром. Я подчеркиваю это первое впечатление чувства зрения, потому что, по моему глубокому убеждению, престиж Рубинштейна основан не только на его несравненном таланте, а также и на непобедимом очаровании его личности, так как недостаточно его слышать для полноты впечатления — надо его также видеть. Итак, я его услышал и увидел. Как все — я им был очарован».

Примерно в это же время шестнадцатилетний Чайковский впервые услышал на сцене Большого театра «Дон Жуана» Моцарта в исполнении артистов итальянской оперы в сезон 1856/57 года.

В квартире на 8–й линии хозяйкой стала очень юная Александра Ильинична. Видимо, ее взяли из института до окончания его, так как она была нужна дома.

Многочисленные тетушки были в ужасе и предсказывали всевозможные несчастья семье, где хозяйничать будет четырнадцатилетняя девочка. Однако хозяйство она вела хорошо, все делала быстро, весело и любовно, заменила близнецам мать и так радовала отца и братьев, что была прозвана ими Красным Солнышком. Именно в то время крепко и на всю жизнь подружился с ней Петр Ильич, может быть потому, что она всегда неизменно верила в его музыкальное призвание.

Веселая жизнь молодежи внезапно была прервана новым несчастьем. Илья Петрович, доверивший свои деньги людям, которые обанкротились, потерял все состояние, и семья осталась без средств к существованию.

Пришлось оставить большую квартиру и переехать к тетушке Елизавете Андреевне Шоберт — сестре Александры Андреевны, в уже знакомый нам дом № 45 на 2–й линии Васильевского острова.

Осенью 1858 года Илья Петрович был назначен директором Технологического института.

В огромной директорской квартире, в профессорском корпусе при институте, Чайковские поселились вместе с семьей Шоберт. В настоящее время это дом № 49 по Загородному проспекту.

Снова гостеприимный дом по праздникам был полон молодежи, снова до поздней ночи продолжались танцы и пение.

Петр Ильич бывал всегда в такие вечера «душой общества». Он аккомпанировал сестре, у которой был хороший голос, много пел сам, в основном итальянские романсы и оперные арии. Из его высокого детского голоса сформировался небольшой, но очень приятный баритон. Он играл танцы, отрывки из опер…

Иногда отыскивали предмет под музыку. Игра заключалась в том, что, когда ищущие спрятанный предмет подходили к нему близко, исполнитель начинал играть громче. За роялем всегда был Петр Ильич. Он импровизировал что-то красивое, потом увлекался и забывал про игру.

Жалко, что никогда он не записывал своих импровизаций.

В ту зиму Чайковский был в I (выпускном) классе Училища правоведения, которое окончил 13 мая 1859 года по первому разряду с чином титулярного советника.


Туманный город детства | Чайковский в Петербурге | " Из меня сделали чиновника.."