home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



"Из меня сделали чиновника.."

Жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом, из разнообразия в единстве…

П. Чайковский

На Малой Садовой улице, напротив нынешнего Дома радио, есть большое здание. По обе стороны массивных дверей — множество досок, указывающих на ряд учреждений, которые сейчас помещаются здесь.

До 1917 года весь этот дом и соседний с ним, выходящий на Итальянскую (теперь улицу Ракова), особняк занимало лишь одно учреждение, причем весьма внушительное, — департамент министерства юстиции. Сюда, в первое распорядительное отделение, был назначен Петр Чайковский сразу после окончания училища.

Полутемный вестибюль с неуклюжими квадратными колоннами, поддерживающими тяжелые своды, широкая лестница, расходящаяся направо и налево, — вот что увидел Петр Ильич, переступив впервые порог этого дома. И, надо думать, не очень легко было у него на душе в тот день. Приходилось начинать службу, которая, в сущности, никак не могла привлекать его и, наверное, должна была очень мало времени оставлять для занятий музыкой. Но его готовили для этого — что оставалось делать?..

Его брат Модест Ильич говорил: «Как мало и ничтожно было участие его морального существа в деятельности на этом поприще, явствует уже из того, что очень скоро по оставлении его он хорошенько не мог себе представить, что он там делал».

А один из его сослуживцев, впоследствии художник-передвижник Ефим Волков, рассказывал: «Я и сам плохо работал, а тут еще… Чайковский! Со мною сидел… знай — насвистывает». Впрочем, Волков вспоминал не только это. Он, не имевший настоящего образования, был в департаменте чем-то вроде писаря, и, конечно, такой мелкой сошке приходилось очень туго[2]. Как-то Чайковский проходил через комнату, где занимался Волков, и обратил внимание на его огорченное лицо. «Что с вами?» — «Меня лишили «гуся», а на эти деньги я рассчитывал уплатить долги» (на чиновничьем жаргоне «гусем» называлась наградная выдача к рождеству). — «А сколько?» Сумма была небольшая, но для финансового положения не только Волкова, но и Чайковского она представлялась изрядной величиной. У Петра Ильича сейчас же явилась мысль помочь бедняку. «Подождите, — сказал он, — тут, верно, ошибка, я пойду справлюсь». Через полчаса он возвратился. «Это действительно вышло недоразумение, вот ваши деньги, мне их выдали».

Несомненно, это были деньги самого Чайковского. Уже и тогда он не мог равнодушно видеть товарища, испытывавшего нужду.

Чайковский в Петербурге

П. И. Чайковский. 1859 г.


Очень еще молодой — ему было в то время всего девятнадцать лет, — Чайковский любил всевозможные развлечения. Он только что покинул закрытое учебное заведение и, как ему казалось, вырвался на волю. В полной мере он еще сохранил свое юное легкомыслие и беспечность.

Он составлял всевозможные доклады и «отношения», бегал по лестницам, относя их на подпись, и охотно останавливался поболтать с кем-нибудь из сослуживцев. Веселый, приветливый, он завоевал сердца новых товарищей.

По природе и воспитанию дисциплинированный, Петр Ильич старался относиться добросовестно ко всему, что ему поручали. Он подчеркивал в одном из писем: «Из меня сделали чиновника, да и то плохого, — и вот я стараюсь, по возможности, исправиться и заниматься службой посерьезнее».

И, наверное, ему это удавалось, о чем свидетельствовало то, что он получал наградные (так, например, 23 декабря 1861 года он получил 150 рублей), его начальник, уходя, часто поручал ему исполнять должность столоначальника. Впоследствии его произвели в коллежские асессоры, а затем в надворные советники.

Петр Ильич служил в «Столе прошений» и составлял доклады и проекты резолюций. Все они обращают на себя внимание логической простотой и краткостью. Дела, с которыми приходилось иметь дело Чайковскому, были главным образом крестьянские, ими вообще в это время было завалено министерство.

В трудное время пришлось служить молодому чиновнику. В стране происходили большие перемены: готовилась судебная реформа — учреждение суда присяжных, подготавливалась, а затем, в 1861 году, была проведена и реформа крестьянская: крепостное право было отменено. «В воскресенье объявлена свобода. Я нарочно ходил в приходскую церковь, чтобы видеть впечатление, которое Манифест произведет на мужичков», — писал Чайковский сестре.

Чайковский в Петербурге

Театральная площадь в Петербурге до 1859 г.


Только молодостью и, главным образом, «правоведческим» воспитанием Петра Ильича можно было объяснить его «политическое легкомыслие», если можно так сказать. Тогда он еще не слишком глубоко осознавал происходившее.

По–видимому, он не понимал, чем обернулась для «мужичков» пресловутая «свобода». Да и знал ли он, выходец из семьи, никогда не имевшей ни крепостных, ни земельных угодий, что лучшие земли отошли к помещикам, знал ли, что представляли собой крестьянские наделы, как ограблены были крестьяне в результате «освобождения»? Характер реформы обличали в то время прокламации, во множестве появлявшиеся в столице, в которых указывалось на существование тайного революционного центра. Но ничто не говорит нам о том, что Чайковский читал их или, прочтя, придавал им значение.

…Наступал вечер, кончались служебные часы, и Чайковский делался светским молодым человеком. Прогулки по Невскому и Летнему саду, рестораны, встречи со знакомыми — их было бесчисленное множество, — все его товарищи и их родственники по существу были обеспеченными людьми и проводили вечера так же, как он. В театре, в гостиных — во всем находил Чайковский удовольствия, потому что, по словам его брата Модеста Ильича, все увлекало его: и общество, и танцы, и холостяцкие вечеринки, и ужины в кабачках, а главное — театр. Очень велика была тяга молодого существа к развлечениям.

Он бывал в итальянской опере (спектакли ее шли в Петербурге почти всю зиму), на французских спектаклях в Михайловском театре; посещал Александринку, там шли пьесы классического репертуара и водевили с участием Каратыгина, Самойлова, Мартынова.

До января 1859 года на месте теперешнего Театра оперы и балета имени С. М. Кирова было здание с круглой ареной и обширной сценой — театр–цирк, как его называли. Тут шли и пьесы, и конные представления, были здесь и джигитовка с ружейной пальбой, и выступления акробатов, и русская опера.

После пожара на месте театра–цирка был выстроен и в 1860 году открыт Мариинский театр, где кроме опер ставились балеты и иногда драматические спектакли.

Напротив него, там, где сейчас здание консерватории, помещался Большой театр. Здесь шла в основном итальянская, а иногда и русская опера. Шла там, например, опера светского композитора того времени барона Фитингоф–Шеля «Мазепа», постановка которой, по словам автора, была настолько нищенская, костюмы так бедны, что, глядя на казаков, трудно было даже сказать — мужчины это или женщины, а войско состояло из восьми солдат, которые выходили поочередно из одной кулисы и уходили за другую… Они повторяли это до тех пор, пока занавес не опускался.

Даже прекрасное исполнение роли Кочубея артистом Осипом Афанасьевичем Петровым не спасало спектакль.

Если бы мы в те годы посмотрели вместе с молодым Чайковским на наклеенные на широкой тумбе и довольно непрезентабельные на вид афиши — в то время они печатались на серой, иногда желтоватой бумаге, — мы смогли бы прочесть, что, например, в Большом театре выступает итальянская опера: утром дают «Травиату», вечером— «Отелло» Россини. Участвуют артисты Тамберлик, Эверарди, Фиоретти…

«На Мариинском театре» в этот же день «народное представление» — идет пьеса «Чему быть, того не миновать, или Не по носу табак» и водевиль «Дочь русского актера».

Все афиши похожи одна на другую, но какое разнообразное содержание! Вот неувядаемые, привычные нам с детства «Ревизор» Гоголя, лермонтовский «Маскарад», «Фиделио» Бетховена…

А рядом итальянцы: «Норма» Беллини, «Марино Фальеро» Доницетти, балет «Метеора» в постановке Сен-Леона. И среди этих названий и имен совсем маленькая и очень странная афиша: «31 января, в пятницу, в 1 час пополудни господа придворные певчие дадут пятый Духовный концерт в пользу своих (!) вдов и сирот».

Слов нет, выбор большой!

Какие из этих спектаклей посетил молодой Чайковский, мы не знаем, а вот перед такой афишной тумбой он стоял, несомненно, не один раз, размышляя, куда бы пойти.

Как бы то ни было, у молодого чиновника не было недостатка в развлечениях. Он — общий любимец, барышни влюблены в него. И дома жизнь все та же. Много молодежи в огромной директорской квартире в Технологическом институте. Весело, шумно. Тут музыканты, правоведы, студенты Горного института (товарищи Николая) и офицеры (сыновья Петра Петровича), и моряки — воспитанники Морского кадетского корпуса — товарищи Ипполита, и художники — друзья дочерей Петра Петровича. Бывает здесь и поэт Чавчавадзе, влюбленный в одну из дочерей — Софью Петровну и посвящающий ей стихи.

К большой семье Чайковских — Шоберт прибавляется еще множество молодых людей — воспитанников Ильи Петровича, студентов–технологов, которые тоже становятся здесь своими. И всегда в центре внимания Петр Ильич, его жизнерадостность, его обаяние, его музыка.

В Технологическом институте бывают концерты, иногда благотворительные. Их инициатор опять же Петр Ильич. Он играет сам, аккомпанирует певицам — мадам Пиччиоли и «тете Кате», т. е. Екатерине Андреевне Алексеевой.

Лето 1859 и 1860 годов семья Чайковских провела на даче Галова, близ семнадцатой версты Петергофской дороги.

В конце 1860 — начале 1861 года молодые члены семьи понемногу начинают разъезжаться. В ноябре 1860 года выходит замуж за Льва Васильевича Давыдова (сына декабриста) и уезжает с ним в имение Каменку сестра Петра Ильича Александра Ильинична. Позже покупает пансион (меблированные комнаты) и переезжает тетенька Елизавета Андреевна Шоберт, в последнее время жившая вместе с Чайковскими в их большой квартире. Уезжает служить в провинцию Николай Ильич, а Ипполит Ильич уходит в плавание. В доме становится тише, печальнее. Особенно недостает отцу и братьям всегда жизнерадостной Александры Ильиничны — Сани…

Чайковский в Петербурге

Молодежь, бывавшая в доме Чайковских. (Стоит первый слева П. И. Чайковский.)


Нет рядом любимой сестры и друга, так непоколебимо верившей в его талант, — и между братом и сестрой возникает интересная переписка. Она дает нам возможность проследить жизнь Петра Ильича в то время и в последующие годы.

…Недавно кончилась масляная, она в этом, 1861 году была с 26 февраля по 5 марта. Столичное «общество» плясало, объедалось блинами, каталось на тройках всю неделю. Об этом нам говорят опять-таки афиши. Они перед нами.

Сколько здесь масляничных развлечений!

На Царицыном лугу, т. е. на теперешнем Марсовом поле, множество балаганов. Здесь и «особый удобный цирк господ Шмита и Робера», и «пантомимный театр», и, против Летнего сада «прибывший в первый раз в здешнюю столицу преемник механика Купаренко из Лейпцига», который в продолжение «всей сырной недели» дает представление «кинезоографического, или световидного, театра». Интересно, что это такое? Уж не предок ли нашего кино? Хозяин театра уверяет публику, что его «фигуры в натуральном их движении» до такой степени «усовершенствованы посредством механики», что их трудно отличить от живых людей.

На Невском проспекте, между Малой Садовой и Караванной (теперь улицей Толмачева), в доме Беггрова, музыкальный кафе–ресторан кроме обширной увеселительной программы предлагает еще катание на тройках с Невского проспекта до вокзала Александровского парка и обратно.

И есть театр–цирк (против Александринского театра) с конным представлением!

И еще много всевозможных развлечений.

И, конечно же, маскарады.

«…Имеет быть в благородном собрании маскарад при двух оркестрах бальной музыки.

Маскарад начнется в 10 часов вечера и окончится в 4 часа утра.

…Гости платят по 2 р. серебром без различия пола».

Конечно, Чайковский не мог бывать везде, но на маслянице он не скучал. Стоит посмотреть его письма к сестре. Вот письмо от 10 марта 1861 года:

«…Масляницу провел очень бурно и глупо. Простился со всеми театрами, маскарадами — и теперь успокоился, а все-таки дома не сидится. Сейчас отправляюсь к Пиччиоли, у которых хочу поговорить по–итальянски и послушать пения. Откладываю письмо до возвращения домой.

12 часов ночи. Я был у Пиччиоли. Оба они так же милы, как прежде. Она велела передать тебе тысячу поклонов.

…Домой возвратился рано, так что успел поужинать. Увы! Тощая жареная рыба не утолила моего аппетита. От скуки я потормошил Амалию (двоюродную сестру. — Л. К.), то есть насильно заставил ее пробежаться раз десять по зале. За ужином говорили про мой музыкальный талант. Папаша уверяет, что мне еще не поздно сделаться артистом. Хорошо бы, если так, но дело в том, что если во мне есть талант, то уже, наверное, его развивать теперь невозможно».

Через три месяца Петр Ильич пишет:

«…Я еду за границу; ты можешь себе представить мой восторг, а особенно когда примешь в соображение, что, как оказывается, путешествие мне почти ничего не будет стоить: я буду что-то вроде секретаря, переводчика или драгомана Писарева… Конечно, оно бы лучше без исполнения этих обязанностей…»

И еще один отрывок:

«…Софи Адамова рассказывала мне, что в прошлом году Вареньки обе были в меня серьезно влюблены… а слез сколько было пролито. Рассказ этот крайне польстил моему самолюбию… Недавно я познакомился с некою м–ме Гернгросс и влюбился немножко в ее старшую дочку. Представь, как странно. Ее все-таки зовут Софи! Софи Киреева, Соня Лапинская, Софи Боборыкина, Софи Гернгросс — все Софьи!

Сегодня я за чашкой кофе

Мечтал о тех, по ком вздыхал,

И поневоле имя Софья

Четыре раз сосчитал.

Извини, что письмо мое так глупо. Но я в хорошем расположении духа, а ты знаешь, в такие довольно редкие минуты у меня только глупости на уме».

Сколько радости жизни, бьющей через край! Мелькнувшая мысль о музыке сразу отодвигается, — поздно.

Возможно, Петру Ильичу, которому в то время только что исполнился двадцать один год, приходило на ум сравнение своей судьбы с судьбой других музыкантов… И правда, его кумир — Моцарт маленьким ребенком возбуждал всеобщее изумление своей игрой, своими импровизациями. Семилетний Бетховен создавал свои первые музыкальные, опусы; десятилетний Шопен уже выступал на концертах, а человек, поразивший юношу с первого взгляда своей яркой талантливостью, — Антон Рубинштейн— в одиннадцать лет уже давал концерты за границей и на родине!

Может быть, действительно поздно?..

Осенью Чайковский возвратился в Петербург. Страстно ожидаемое путешествие за границу оказалось далеко не таким заманчивым. Человек, с которым он ездил и которому в известной степени был подчинен, оказался очень несимпатичным. И вот:

«…Ты не поверишь, как я был глубоко счастлив, когда возвратился в Петербург! Признаюсь, я питаю большую слабость к российской столице. Что делать? Я слишком сжился с ней. Все, что дорого сердцу, — в Петербурге, и вне его жизнь для меня положительно невозможна».

Вероятно, за время разлуки с близкими у юноши накопилось так много впечатлений, что совладать с потоком мыслей в письме ему трудно. Поэтому письмо и производит такое сумбурное впечатление:

«…Недели две как со всех сторон неприятности: по службе идет крайне плохо, рублишки уже давно испарились, в любви — несчастье; но все это глупости, придет время, и опять будет весело. Иногда поплачу даже, а потом пройдусь пешком по Невскому, пешком же возвращусь домой, — и уже рассеялся».

«…Я начал заниматься генерал–басом (старинное название учения о гармонии. — Л. К.), и идет чрезвычайно успешно; кто знает, может быть, ты через года три будешь слушать мои оперы и петь мои арии».

Эти слова о начале серьезных занятий музыкой помещены в приписке к письму и как бы между прочим. Кажется, Чайковский не придает своим занятиям большого значения. А между тем в нем уже идет внутренняя борьба.

Никто не узнает, какие сомнения боролись в нем. Об этом он не писал никому. Важно то, что к своему решению стать музыкантом или, во всяком случае, попробовать быть им он приходит довольно скоро, о чем мы узнаем из следующего письма к сестре, написанного немногим более чем через две недели:

«…Я писал тебе, кажется, что начал заниматься теорией музыки и очень успешно; согласись, что с моим изрядным талантом (надеюсь, ты это не примешь за хвастовство) было бы неблагоразумно не попробовать счастья на этом поприще. Я боюсь только за бесхарактерность… Ты знаешь, что во мне есть силы и способности, но я болен той болезнью, которая называется обломовщиною, и если не восторжествую над ней, то, конечно, легко могу погибнуть. К счастью, время еще не совсем ушло».

Как можно заключить из этих писем, Петр Ильич начинает серьезно заниматься музыкой. Тогда же он поступает в классы Русского музыкального общества.

Его друг Кашкин рассказывал, со слов Чайковского, какой незначительный случай стал причиной этого решения.

У Петра Ильича был двоюродный брат, конногвардейскнй офицер, который один раз сказал ему, что «может сделать переход из одного тона в другой не более, чем в три аккорда… Какие ни придумывал я далекие переходы, — говорил Кашкину Чайковский, —они моментально исполнялись. Я считаю себя в музыкальном отношении более талантливым, чем он, а между тем я и подумать не мог проделать то же самое.

Когда я спросил, где он научился этому, то узнал, что существуют классы теории музыки… я немедленно отправился в эти классы и записался слушателем у Н. И. Зарембы».

Итак, Петр Ильич стал посещать классы Русского музыкального общества, которые тогда помещались в нижнем этаже левого крыла Михайловского дворца (там, где теперь Русский музей).

Несомненно, тут еще сыграло роль то, что во главе этих классов стоял Антон Григорьевич Рубинштейн, перед которым преклонялся Чайковский.

Модест Ильич вспоминал относившийся к тому времени эпизод: «…в доме князя Белосельского (на Невском, 41. — Л. К.) был благотворительный спектакль любителей.

Петр Ильич и мы, двое близнецов, были в числе зрителей. Между последними был и Антон Григорьевич Рубинштейн во цвете своей своеобразной, если так можно выразиться, чудовищной красоты гениального человека, и тогда уже на вершине артистической славы.

Петр Ильич показал мне его в первый раз, и вот, сорок лет спустя, у меня живо в памяти то волнение, тот восторг, то благоговение, с которым будущий ученик взирал на своего учителя».

Первое время Чайковский занимался в классах довольно небрежно. Но однажды его учитель Николай Иванович Заремба после занятий стал убеждать Чайковского заниматься серьезнее, говоря, что у него, несомненно, есть незаурядный талант. Обратил внимание на легкомыслие юноши и Антон Григорьевич Рубинштейн.

Рассказывают, что он поговорил с молодым музыкантом еще более решительно и предложил Чайковскому или заниматься усердно или покинуть классы.

Так или иначе, но с того дня Петр Ильич начал заниматься с большим упорством, которое не покидало его всю жизнь.

И вот, к удивлению окружающих, постепенно началось превращение светского юноши в серьезного музыканта и труженика. Сыграл тут роль еще один, казалось бы, совсем незначительный случай.

Чайковский в Петербурге

А. Г. Рубинштейн.


Маленькие братья Петра Ильича — десятилетние близнецы Модест и Анатолий — жили в то время очень трудно и невесело. Вышла замуж и уехала в Каменку старшая сестра, заменявшая им мать, и мальчики почувствовали себя осиротевшими. Кроме того, к этому времени их отдали в одну домашнюю школу. Подготовлены они были очень плохо и на уроках сидели, ничего не понимая, причем вскоре стали мишенью для насмешек учителей и товарищей.

Вот как рассказывал об этом Модест Чайковский:

«Мы ходили туда утром и часам к трем дня возвращались домой, где были предоставлены себе до ночи. Совершенно бессильные в приготовлении заданных уроков, беспомощно бродили мы по просторной квартире, выклянчивая у кого попало объяснения….Я живо помню эти длинные, тоскливые вечера, когда отец сидит в кабинете, заваленный работой по реформе Технологического института, брат Петр где-нибудь порхает вне дома, тетушка Елизавета Андреевна с Амальей или тоже в гостях, или заняты своими делами, а мы с Анатолием шляемся, не зная, за что приняться.

…И вот однажды, в один из таких тусклых вечеров, Анатолий и я сидели, болтая ногами, на подоконнике в зале и решительно не знали, что с собой делать. В это время прошел мимо нас Петя. С тех пор как мы себя помнили, мы росли в убеждении, что это существо не как все, и относились к нему не то что с любовью, а с каким-то обожанием… Откуда это взялось, не могу сказать, но, во всяком случае, он для этого ничего не делал.

…Уже от одного сознания, что он дома, что мы его видим, нам стало веселее, но какова же была наша радость, наш восторг, когда он не прошел мимо по обычаю, а остановился и спросил: «Вам скучно? Хотите провести вечер со мною?» И до сих пор брат Анатолий и я храним в памяти малейшую подробность этого вечера, составившего новую эру нашего существования.

…И вот мы втроем составили как бы семью в семье. Для нас он был брат, мать, друг, наставник — все на свете».

Чувство жалости к маленьким братьям так сильно захватило Чайковского, что он с этого вечера как-то сразу изменил свой образ жизни. Это совпало и с принятым им решением заниматься серьезно музыкой.

Оставлены были светские развлечения, для них уже не оставалось времени. Каждый свободный час был теперь посвящен братьям. Общение с ними стало уже потребностью.

Чайковский в Петербурге

Модест и Анатолии Чайковские. (Публикуется впервые.)


И приблизительно через год Петр Ильич писал сестре:

«Моя привязанность к этим двум человечкам с каждым днем все делается больше и больше… В грустные минуты жизни мне только стоит вспомнить о них — и жизнь делается для меня дорога. Я, по возможности, стараюсь для них заменить своею любовью ласки и заботы матери, которых, к счастью, они не могут знать и помнить, и, кажется, мне это удается».

И вот блестящий светский молодой человек в течение нескольких месяцев становится нежным, заботливым братом, становится серьезным музыкантом. Он резко порывает со светскими знакомыми и поражает окружающих своей удивительной трудоспособностью и усидчивостью.

Лето 1862 года Петр Ильич ревностно служит в министерстве, занимается музыкой. Так как в Технологическом институте не остается никого из семьи — все живут на даче, — —то он поселяется с одним из своих новых приятелей, В. Н. Тевяшевым, на Моховой улице. К сожалению, не удалось пока установить номер дома, в котором жили молодые люди, известно только, что квартира их была в первом этаже, так как Чайковский вспоминал, что часто возвращался домой через окно.

Сам он о том лете писал сестре гак: «…скажу тебе, что все лето я немилосердно проскучал, служил усердно, по праздникам ездил на дачу, и это было единственное утешение».

8 сентября 1862 года в Петербурге открылась консерватория (в то время она еще называлась музыкальным училищем). Значение ее для России, для русской культуры было огромно.

Ее организатор и первый директор Антон Г ригорьевич Рубинштейн в своей речи призывал учащихся, «не довольствуясь посредственностью, стремиться к высшему совершенству». Он говорил, что ученики консерватории должны выходить из этих стен только «истинными художниками», так как только тогда «они будут в состоянии приносить пользу своему отечеству и самим себе».

Одним из первых учеников Петербургской консерватории стал Петр Чайковский, ступив окончательно на путь служения музыке. Это заставило впоследствии его строгого дядю Петра Петровича, который относился к профессии музыканта чисто по–барски, гневно воскликнуть: «А Петя-то, Петя! Какой срам! Юриспруденцию на гудок променял!»


В Училище правоведения | Чайковский в Петербурге | ,, Я буду музыкантом!“